Текст книги "Прыжок за борт. Конец рабства. Морские повести и рассказы (Сочинения в 3 томах. Том 2)"

Автор книги: Джозеф Конрад

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 58 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

ГЛАВА XXXVIII

Как я уже упоминал, все это дело начал человек по имени Браун, – такова была первая строка повествования Марлоу. – Вы избороздили Тихий океан и, конечно, о нем слышали. Он был типичным негодяем на австралийском берегу. Причина не в том, что он часто там показывался, а в том, что всегда являлся героем всех мошеннических историй – историй, какими угощают приехавших с родины. Самой безобидной истории из тех, о которых толкуют от мыса Йорк до бухты Эден, вполне достаточно, чтобы повесить человека, если рассказать ее в подобающем месте. Рассказчики никогда не забывали упомянуть, что есть основания предполагать, будто он был сыном баронета. Так или иначе, но факт тот, что он дезертировал с английского судна в первые дни золотой лихорадки, а через несколько лет о нем заговорили как о чудовище, терроризирующем ту или иную группу островов Полинезии.

Туземцев он вербовал насильно, грабил какого-нибудь одинокого белого торговца, а ограбив дочиста, предлагал бедняге дуэль на берегу, что было бы довольно справедливо, если бы жертва не оказывалась к тому времени полумертвой от страха. Браун был подлинным пиратом наших дней, как и его более знаменитые предшественники; но от современных ему собратьев по ремеслу (таких, например, как Булли Хайес, вкрадчивый Пис или этот франтоватый негодяй, известный под кличкой Грязный Дик) он отличался отчаянной наглостью и страшным презрением к человечеству вообще и к своим жертвам в частности. Остальные были вульгарными и жадными скотами, но он, казалось, руководствовался какими-то более сложными целями. Он грабил человека словно для того, чтобы показать свое презрение к нему, и мог убить или изувечить какого-нибудь тихоню, проявляя при этом такую свирепость и мстительность, как будто хотел застращать самого страшного головореза. В дни своей славы он владел вооруженной шхуной со смешанным экипажем из канаков и беглых моряков с китобойных судов и хвастался (не знаю, имел ли он на то основание), будто его тайком финансирует самая респектабельная фирма торговцев копрой. Позднее, как передают, он удрал с женой миссионера, молодой женщиной из Клепхема, которая в порыве энтузиазма вышла замуж за кроткого парня, а затем очутившись в Меланезии, почему-то сбилась с пути.

Темная то была история. Она была больна в то время как он ее увез, и умерла на борту его шхуны. Говорят (и это самое удивительное в истории), что над ее телом он неудержимо рыдал, и вскоре после этого счастье ему изменило. Он потерял свою шхуну, разбившуюся о скалы неподалеку от Малаиты, и на время исчез, словно вместе со шхуной пошел ко дну. Затем он вынырнул в Нука-Хиве, где купил старую французскую шхуну, раньше принадлежавшую правительству. Не могу сказать, какую цель он преследовал, делая эту покупку, но ясно, что с появлением комиссаров, консулов, военных судов и международного контроля в южных морях стало весьма небезопасно для джентльменов его сорта. Очевидно, он должен был передвинуть свои операции дальше на запад, ибо через год он играет невероятно дерзкую, но не особенно выигрышную роль в полусерьезном, полукомическом деле в Манильском заливе, где главными героями являются нечистый на руку губернатор и скрывающийся от преследования казначей. Затем он, по-видимому, шныряет на своей гнилой шхуне среди Филиппинских островов, сражаясь с вероломной фортуной, и, наконец, следуя по предназначенному ему пути, вступает в историю Джима.

Рассказывают далее, что когда испанский сторожевой катер захватил его, он пытался всего-навсего доставить немного ружей инсургентам. Если так, то я не могу понять, что же он делал у южного берега Минданао. Мне лично кажется, что он шантажировал туземцев прибрежных поселений. Как бы то ни было, но катер, поместив своих людей на борт шхуны, заставил его держать курс по направлению к Замбоанге. По дороге оба судна должны были по какой-то причине заглянуть в одно из этих новых испанских поселений, из которых так и не вышло никакого толку. Там находился не только правительственный чиновник на берегу, но и хорошая каботажная шхуна, лежавшая на якоре в маленьком заливе; и эту шхуну, размерами значительно превосходящую его собственное суденышко, Браун решил украсть.

Ему не везло, как он сам мне признался. Мир, который он в течение двадцати лет яростно презирал, не доставил ему никаких материальных благ, за исключением небольшого мешка с серебряными долларами, спрятанного так, что «сам черт не пронюхает». И больше ничего. Решительно ничего! Жизнь ему надоела, и смерти он не боялся. Но этот человек, который готов был с горьким нелепым зубоскальством рисковать жизнью ради пустяка, боялся тюрьмы. При мысли о тюрьме его охватывал тот безумный ужас, когда человек обливается холодным потом, дрожит, и кровь его словно обращается в воду, – такой ужас испытывают суеверные люди, представляя себе объятия призрака. Вот почему чиновник, который явился на борт для предварительного расследования, усердно занимался этим делом целый день и сошел на берег лишь в сумерках, закутанный в плащ и крайне озадаченный тем, чтобы не звенели в мешке доллары Брауна. Затем, верный своему слову, он отослал, кажется, вечером на следующий день, сторожевой катер, дав ему какое-то неотложное поручение. Командир, не имея возможности оставить на шхуне Брауна своих людей, удовлетворился тем, что перед отплытием убрал до последнего лоскута все паруса на суденышке пирата и подвел свои две шлюпки к берегу, находившемуся на расстоянии двух миль.

Но среди матросов Брауна был один туземец Соломоновых островов, завербованный в юности и преданный Брауну; этот парень был самым отчаянным во всей команде. Он проплыл около пятисот ярдов до каботажного судна, держа конец кабельтова, который удалось смастерить, причем на этот кабельтов пошел весь бегучий такелаж шхуны. Было совсем тихо, и в заливе так темно, «как в брюхе у коровы», по выражению Брауна. Островитянин перелез через бульварк, держа в зубах конец каната. Команда каботажного судна (все тагалы) была на берегу, развлекаясь в туземной деревне. Два матроса, оставшиеся на борту, внезапно проснулись и узрели дьявола: он сверкал глазами, и, быстрый, как молния, прыгал по палубе. Парализованные страхом, они упали на колени, крестясь и шепча молитвы. Длинным ножом, найденным в камбузе, островитянин, не прерывая их молитв, зарезал сначала одного, затем другого; тем же ножом он терпеливо стал перепиливать канат из кокосовых волокон; наконец, перерезанный канат с плеском упал в воду. Тогда в молчании залива он тихо крикнул; банда Брауна, таращившая между тем глаза и напрягавшая слух в темноте, начала подтягивать свой конец кабельтова. Меньше чем через пять минут скрипнули мачты, легкий толчок, – и обе шхуны очутились рядом.

Не теряя ни секунды, команда Брауна перебралась на борт обретенной шхуны, захватив с собой ружья и большой запас амуниции. Их было шестнадцать человек: два беглых матроса, тощий дезертир с американского крейсера, пара глуповатых скандинавцев, мулат, кроткий китаец, исполнявший обязанности кока, а затем всякий сброд, шныряющий по южным морям. Ничто их не тревожило – Браун подчинил их своей воле; он, не страшившийся виселицы, бежал теперь от призрака испанской тюрьмы. Он даже не дал им времени перенести достаточное количество провизии. На море было спокойно, воздух пропитан росой. Они поставили паруса; с берега дул слабый бриз, и сырые паруса даже не трепетали. Их старая шхуна, казалось, тихонько отделилась от украденного судна и вместе с черной массой берега безмолвно провалилась в ночь.

Они отчалили. Браун подробно рассказал мне об их плавании через проливы Макассара. Это страшная история. У них было мало пищи и воды, они остановили несколько туземных судов и с каждого кое-что получили: с уведенным судном Браун, конечно, не мог заглянуть ни в один порт. У него не было ни денег, ни документов; правдоподобного объяснения он дать не мог и, конечно, попался бы. Арабская барка под голландским флагом, застигнутая врасплох ночью у Поуло-Лаут, где она лежала на якоре, дала немного грязного риса, связку бананов и бочонок воды. В течение трех дней погода была туманная, и шквал с северо-востока гнал шхуну через Яванское море. Желтые грязные волны окатывали голодную шайку. Они видели почтовые пароходы, совершавшие свои обычные рейсы, они проходили мимо судов с заржавленными железными боками, лежавших на якоре в мелководье, в ожидании перемены погоды или прилива. Английская канонерка, белая и нарядная, с двумя стройными мачтами, пересекла им однажды путь; в другой раз голландский военный корабль, черный, с тяжелыми мачтами, появился за кормой, медленно двигаясь в тумане.

Они ускользнули – не замеченные или не удостоившиеся внимания, – усталая банда беглецов, обезумевших от голода и гонимых страхом. Браун думал добраться до Мадагаскара, где надеялся, не рискуя нарваться на вопросы, продать шхуну в Таматаве или, быть может, получить на нее фальшивые документы. Но раньше чем пускаться в долгое плавание через Индийский океан, нужно было раздобыть пищу и воду.

Возможно, что он слыхал о Патюзане или же случайно увидел это слово, нанесенное мелким шрифтом на карте; должно быть, он разыскал название большой деревни у верховьев реки в туземном государстве, – деревни совершенно беззащитной, лежащей далеко от морских путей и подводных кабелей. Преследуя свои выгоды, это проделывал он и раньше, но теперь это сделалось абсолютной необходимостью, вопросом жизни и смерти, вернее – свободы. Свободы! Он был убежден, что раздобудет провизию – мясо, рис, сладкий картофель. Исхудавшая банда предвкушала пир. Быть может, удастся нагрузить шхуну местными продуктами и – кто знает? – раздобыть звонкой монеты! Можно нажать на кой-кого из вождей и деревенских старшин. Он говорил мне, что скорее готов был поджаривать им пятки, чем примириться с отказом. Я ему верю. Его шайка также ему верила. Они не ликовали громко, ибо были молчаливы, но быстро приготовились к делу.

Погода ему благоприятствовала. Несколько дней штиля привели бы к страшной катастрофе на борту шхуны, но благодаря береговым и морским бризам Браун меньше чем через неделю миновал проливы Сунда и бросил якорь у устья Бату-Кринг на расстоянии пистолетного выстрела от рыбачьей деревушки.

Четырнадцать человек уселись в шлюпку (шлюпка была большая, так как ею пользовались для перевозки груза) и отправились вверх по течению реки, а двое остались охранять шхуну, причем пищи было у них достаточно, чтобы не умереть с голода дней десять. Дул благоприятный ветер, и однажды после полудня большая белая лодка под рваным парусом подошла к Патюзану; четырнадцать отъявленных негодяев жадно смотрели вперед, держа пальцы на спуске дешевых ружей. Браун рассчитывал, что его прибытие вызовет ужас и изумление. Они подплыли как раз, когда кончился прилив. За частоколом раджи не заметно было никаких признаков жизни; первые дома по обеим сторонам реки казались брошенными. Выше виднелось несколько каноэ, шедших полным ходом. Браун был удивлен, увидав такой большой поселок.

Царило глубокое молчание. Ветер затих; они вытащили два весла и повели лодку к верховьям, намереваясь высадиться в центре поселка, раньше чем жителям придет в голову сопротивляться.

Но, по-видимому, старшина рыбачьей деревушки у Бату – Кринг ухитрился дать сигнал. Когда шлюпка поровнялась с мечетью (построенной Дорамином: здание со шпицами и резными украшениями из коралла), на площади толпился народ. Послышались крики, и вверх по реке понесся звон гонгов. Где-то наверху выстрелили из двух маленьких медных шестифунтовых пушек, и ядро упало в воду, подняв сноп брызг, засверкавших в лучах солнца. Вопящая толпа перед мечетью стала стрелять залпами; пули летели перпендикулярно течению реки. Лодку обстреливали с обоих берегов, и люди Брауна, обезумев, отвечали беспорядочными выстрелами. Весла были подняты.

На этой реке отливы во время половодья наступают быстро, и лодка, находившаяся по середине потока, почти скрытая в дыму, пошла задним ходом. На обоих берегах дым сгустился и ровной полосой тянулся ниже крыш, словно длинное облако, пересекающее склон юры. Воинственные крики, вибрирующий звон гонгов, глухая дробь барабанов, свирепые вопли, треск выстрелов – сливались в оглушительный шум. Браун был ошеломлен, но твердой рукой держался за румпель; им овладело бешенство и ненависть к этим людям, которые осмелились защищаться. Двое из его команды были ранены, и он увидел, что отступление отрезано несколькими лодками, отчалившими от частокола Тунку Алланга и остановившимися на реке. Он насчитал шесть лодок, переполненных воинами.

Окруженный со всех сторон, он заметил вход в узкую речонку – ту самую, куда прыгнул Джим во время отлива. Теперь вода стояла высоко. Введя туда шлюпку, они высадились и расположились на маленьком холмике в девятистах ярдах от частокола; теперь они возвышались над укреплением. Склоны холма были голые, но на вершине росло несколько деревьев. Они их срубили, чтобы устроить бруствер, и до наступления темноты укрепились на этой позиции; тем временем лодки раджи, соблюдая нейтралитет, оставались на реке. После захода солнца зажглись костры на берегу реки и между двойным рядом домов на суше, освещая черный рельеф крыш, группы стройных пальм, рощи фруктовых деревьев. Браун приказал поджечь траву вокруг своей позиции; низкое огненное кольцо под медленно поднимающимся дымом быстро скатилось вниз; кое-где по склонам холма с злобным громким треском загорелись сухие кусты. Выстрелами удалось зажечь траву подальше, но огонь угас у края леса и вдоль болотистого берега речонки. Полоска джунглей в сыром овраге между холмом и частоколом раджи остановила с этой стороны огонь; с шумом трескались стволы бамбука.

Темное бархатное небо было усеяно звездами. Над почерневшей землей поднимались завитки дыма; затем налетел ветер и развеял дым. Браун думал, что атака начнется, как только с приливом военные лодки, отрезавшие его отступление, получат возможность войти в речонку. Во всяком случае он был уверен, что попытаются увести его шлюпку, которая лежала у подножия холма, – темная масса на слабо отсвечивающей мокрой грязевой гряде. Но лодки на реке не продвигались. За частоколом и домами раджи Браун видел на воде их огни. Казалось, они лежали на якоре поперек реки. Виднелись и другие плавучие огни, перебирающиеся от одного берега к другому. Огни мерцали также у стен домов, тянувшихся вверх по берегу, до поворота реки, мерцали они и в глубине страны. Пламя больших костров освещало строения, черные сваи. Это был огромный поселок. Четырнадцать отчаянных авантюристов, лежавших за срубленными деревьями, подняли головы и поглядели вниз на этот город, растянувшийся, казалось, на много миль по верховьям реки и переполненный людьми. Друг с другом они не разговаривали. По временам они слышали громкий крик или отдельный выстрел. Но вокруг их позиции было тихо и темно. Казалось, о них забыли, – как будто возбуждение, заставившее бодрствовать всех жителей, никакого отношения к ним не имело, как будто они были уже мертвы.

ГЛАВА XXXIX

Все события этой ночи имеют исключительное значение, ибо создавшееся благодаря им положение оставалось без перемен до возвращения Джима. Джим отправился в глубь страны, где думал пробыть больше недели, и первыми военными операциями руководил Дэн Уорис. Этот смелый и сообразительный юноша («который умел сражаться, как сражаются белые») хотел немедленно разделаться с чужестранцами, но не мог справиться со своим народом. У него не было престижа Джима и репутации человека непобедимого. Он не был реальным воплощением непреложной справедливости и неизменной победы. Он хотя и пользовался любовью, доверием, восхищением, – все же был одним из них, тогда как Джим был из иной страны. Кроме того, белый человек – олицетворение силы – был неуязвим, тогда как Дэна Уориса могли убить.

Таковы были тайные помыслы, руководившие старшинами города, которые решили собраться в форте Джима, чтобы обсудить событие, словно надеялись обрести мудрость и храбрость там, где живет белый. Банде Брауна повезло: с полдюжины жителей были случайно ранены. За ранеными, лежавшими на веранде, ухаживали их жены. Как только поднялась тревога, женщины и дети из нижней части города были отправлены в форт. Там распоряжалась Джюэл, расторопная и возбужденная, встречая безусловное повиновение со стороны «народа» Джима; этот «народ», покинув свой маленький поселок под стенами форта, вошел в крепость, чтобы образовать гарнизоны. Беженцы толпились вокруг нее; и все время до момента катастрофы она была настроена воинственно и мужественно.

Дэн Уорис, узнав об опасности, немедленно отправился к Джюэл, ибо вам не мешает знать, что Джим был единственным человеком в Патюзане, владевшим запасами пороха. Штейн, с которым он поддерживал тесную связь письмами, получил от голландского правительства специальное разрешение доставить в Патюзан пятьсот бочонков пороха. Пороховым складом служил маленький погреб, и в отсутствие Джима ключ находился у девушки. На совете, состоявшемся в одиннадцать часов вечера в столовой Джима, она поддержала Уориса, настаивавшего на немедленном наступлении. Мне говорили, что она встала во главе длинного стола, около свободного кресла, где обычно сидел Джим, и произнесла воинственную, страстную речь, вызвавшую одобрительный шепот у собравшихся старшин.

Старого Дорамина, который больше года не выходил за свой частокол, с большим трудом перенесли в форт. Он был, конечно, здесь первым лицом. Члены совещания были настроены отнюдь не миролюбиво, и слово старика было решающим; но мое мнение таково, что он, зная необузданную смелость своего сына, не смел произнести это слово. Одержали верх более осторожные советчики. Некий Хаджи-Саман распространился на ту тему, что «эти неистовые и жестокие люди во всяком случае обрекли себя на смерть. Они утвердятся на своем холме и умрут с голоду или попытаются пробиться к лодке и будут застрелены из засады на другом берегу речонки; а не то, так они прорвутся и убегут в лес, где погибнут».

Хитростью – доказывал он – можно уничтожить этих злых пришельцев, не подвергая себя опасностям битвы. Его слова произвели сильное впечатление. Жителей поселка смутило то обстоятельство, что в решительный момент военные лодки бездействовали. Представителем раджи на совете был хитрый Кассим. Он говорил очень мало, слушал, улыбаясь, дружелюбный и непроницаемый. Во время заседания чуть ли не через каждые пять минут являлись лазутчики, докладывавшие о поведении пришельцев. Ходили несообразные слухи: у устья реки стоит-де большое судно с пушками, на нем много людей, черных и белых, свирепых на вид. Они прибудут на многочисленных шлюпках и уничтожат всех. Предчувствие близкой непонятной опасности овладело жителями. Один раз началась во дворе паника среди женщин: визг, беготня; дети заплакали. Хаджи-Саман вышел, чтобы их успокоить. Затем часовой выстрелил во что-то, двигавшееся по реке, и чуть не убил одного из жителей, перевозившего в каноэ своих женщин, домашний скарб и двенадцать кур. Это вызвало еще большее смятение.

Между тем совещание в доме Джима продолжалось в присутствии девушки. Массивный Дорамин сидел с суровым лицом, глядел по очереди на говоривших и дышал медленно и тяжело, словно бык. Он не говорил до последней минуты, когда Кассим заявил, что лодки раджи будут отозваны, ибо нужны люди, чтобы защищать укрепление его господина. Дэн Уорис в присутствии отца не говорил, хотя девушка от имени Джима умоляла его высказаться. Она предлагала ему людей Джима, – так сильно жаждала она немедленно прогнать пришельцев. Бросив взгляд на Дорамина, он только покачал головой.

Наконец, совещание закрылось. Было решено поместить в ближайшие к речонке дома воинов, чтобы обстреливать лодку неприятеля, но открыто ее не уводить; банда попробует-де ею воспользоваться, и тогда удастся ее перебить. Чтобы отрезать отступление тем, кому удастся бежать, и помешать прибытию подкреплений, Дорамин приказал Дэн Уорису взять отряд Буги, спуститься вниз по реке, в десяти милях от Патюзана раскинуть лагерь на берегу и блокировать реку при помощи каноэ.

Ни на момент я не допускаю мысли, что Дорамин боялся прибытия подкреплений к банде. Я считаю, что он руководствовался исключительно желанием не подвергать сына опасности. Чтобы не допустить вторжения в город, решено было на рассвете приняться за постройку укрепления в конце улицы на левом берегу. Старый накхода объявил о своем намерении лично распоряжаться. Под руководством девушки немедленно приступили к раздаче пороха, пуль и пистолетов. Несколько человек были посланы в нескольких направлениях за Джимом: точно не знали, где он находился. Они пустились в путь на рассвете, но еще раньше Кассим ухитрился начать переговоры с осажденным Брауном.

Этот прекрасный дипломат раджи, покинув форт, чтобы вернуться к своему господину, взял к себе в лодку Корнелиуса, который безмолвно вертелся в толпе, запрудившей двор. У Кассима был свой собственный план, и Корнелиус был ему нужен как переводчик. И вот под утро Браун, размышлявший о безвыходном своем положении, услышал голос, шедший из болотистого, поросшего кустарником оврага, – голос дружелюбный, дрожащий, просивший по-английски разрешения взобраться на холм, чтобы передать очень важное поручение, при условии гарантии полной безопасности.

Браун невероятно обрадовался: если с ним разговаривают, значит, он не загнанный зверь. Этот дружеский голос сразу развеял страшное напряжение и настороженность. Он сделал вид, будто не хочет вступать ни в какие переговоры. Голос сообщил, что с Брауном говорит «белый человек, бедный разорившийся старик, который живет здесь много лет». Туман, сырой и холодный, стлался по склонам холма. Немного спустя, Браун крикнул:

– Ну, так и быть! Лезьте сюда, но только один!

В конце концов, как сказал он мне, корчась от ярости при воспоминании о своей беспомощности, это никакого значения не имело. На расстоянии нескольких шагов они ничего не могли разглядеть, и предательство все равно не ухудшило бы их положения. Мало-помалу стала вырисовываться фигура Корнелиуса; он был в своем будничном костюме, – в порванной грязной рубахе и штанах, босой, в пробковом шлеме с поломанными полями. Поднимаясь к укрепленной позиции шайки, он нерешительно останавливался и прислушивался.

– Идите смелей! – крикнул Браун, а люди его таращили глаза. Все их надежды внезапно сосредоточились на этом оборванном, жалком человеке, который в глубоком молчании неуклюже перелез через ствол поваленного дерева и, дрожа, недоверчиво разглядывал кучку бородатых встревоженных головорезов.

Получасовая тайная беседа с Корнелиусом познакомила Брауна с положением дел в Патюзане. Он тотчас же насторожился. Открывались перспективы, великие перспективы, но раньше чем обсуждать предложения Корнелиуса, он потребовал, чтобы на холм была прислана в виде гарантии провизия. Корнелиус ушел, неуклюже спустившись по склону, обращенному ко дворцу раджи, и немного спустя несколько слуг Тунку Алланга явились со скудными порциями риса, стручкового перца и сушеной рыбы. Это было значительно лучше, чем ничего. Позже вернулся Корнелиус в сопровождении Кассима, от шеи до лодыжек закутанного в темно-синий плащ. Вид у Кассима был доверчивый. Он пожал Брауну руку, и все трое уселись и вступили в переговоры. Люди Брауна, ободрившись, похлопывали друг друга по спине и, многозначительно поглядывая на своего капитана, занялись приготовлениями к стряпне.

Кассим очень не любил Дорамина и его Буги, но еще сильнее ненавидел он новый порядок. Ему пришло в голову, что эти белые вместе со сторонниками раджи могут атаковать и разбить Буги до возвращения Джима. Тогда, – рассуждал он, – все жители поселка бросят Джима на произвол судьбы, и наступит конец господству белого человека, защищавшего бедный народ. Затем можно будет отделаться и от новых союзников. Друзья радже не нужны. Кассим в совершенстве улавливал разницу между людьми, видел немало белых людей и понимал, что эти пришельцы были изгнанниками, не имеющими своей страны. Браун сохранял вид непроницаемый. Когда он услышал голос Корнелиуса, просившего разрешения приблизиться, у него появилась лишь надежда на спасение. Меньше чем через полчаса другие мысли зародились в его голове. Только ввиду крайней необходимости он явился сюда, чтобы захватить провианта, – быть может, несколько тонн резины или камеди, горсточку долларов, – и попал в какую-то ловушку. Теперь, выслушав предложения Кассима, он стал помышлять о том, чтобы захватить всю страну. Какой-то проклятый парень, по-видимому, совершил нечто в этом роде – к тому же совсем один. Но вряд ли ему это вполне удалось. Быть может, они возьмутся за дело вдвоем – выжмут из страны все, что она может дать, а затем преспокойно уедут.

Из переговоров с Кассимом он узнал, что ходят слухи, будто он оставил у устья реки большой корабль с многочисленной командой. Кассим серьезно просил его, не откладывая, провести корабль со всеми пушками и людьми к верховьям реки и предоставить к услугам раджи. Браун сделал вид, будто соглашается: обе стороны не очень доверяли друг другу. Трижды в течение утра вежливый и энергичный Кассим спускался вниз посоветоваться с раджой и снова поднимался на холм. Браун во время переговоров со злобной радостью думал о своей жалкой шхуне, фигурировавшей как вооруженное судно, и представлял себе китайца и хромого поселенца из Левуки, олицетворявших многочисленную команду.

После полудня он получил новый запас провизии и обещание внести деньги; его людей снабдили циновками, чтобы они могли устроить шалаши. Они улеглись на землю и захрапели, защищенные от палящего солнца, но Браун, сидя на одном из срубленных деревьев, упивался видом города и реки. Много здесь было добычи. Корнелиус, расположившийся в лагере, как у себя дома, шептал у него под ухом, давая советы, изображая по-своему характер Джима и комментируя события последних трех лет. Браун как будто равнодушно смотрел по сторонам, но внимательно прислушивался к каждому слову и никак не мог понять, что за человек этот Джим.

– Как его зовуг? Джим? Этого мало.

– Здесь его называют туан Джим, – презрительно сказал Корнелиус, – Все равно, что лорд Джим.

– Откуда он взялся? – осведомился Браун, – Кто он такой? Он – англичанин?

– Да, да, он – англичанин. Я тоже англичанин. Из Малакки. Он – идиот. Вам нужно только его убить, и тогда вы будете здесь правителем. Ему принадлежит все, – объявил Корнелиус.

– Похоже на то, что скоро ему придется кое с кем поделиться, – вполголоса произнес Браун.

– Нет, нет, его нужно убить при первом же удобном случае, а тогда вы можете делать все, что вам угодно! – с жаром настаивал Корнелиус. – Я прожил здесь много лет и сейчас даю вам дружеский совет.

В такой беседе и в созерцании Патюзана, который он наметил своей добычей, Браун провел большую часть дня, пока отдыхала его банда. В тот же день каноэ Дэна Уориса проскользнули вдоль противоположного берега и направились вниз по течению, чтобы отрезать ему путь к морю. Об этом Браун не знал, а Кассим, поднявшийся на холм за час до захода солнца, принял меры, чтобы он оставался в неведении. Кассиму было нужно, чтобы судно белого человека поднялось вверх по реке, а такая новость не могла ободрить. Он настойчиво уговаривал Брауна отдать «распоряжение» и предлагал для этой цели верного гонца, который сухим путем доберется до устья реки и доставит «распоряжение» на борт судна. Подумав, Браун счел правильным вырвать листик из своей записной книжки и написать на нем: «Нам везет. Дело крупное. Задержите подателя».

Недалекий юноша, выбранный для этой цели Кассимом, исполнил поручение и в награду был брошен вниз головой в пустой трюм шхуны; бывший поселенец из Левуки и китаец поспешили закрыть люк. Что было с ним потом – Браун мне не сказал.