Текст книги "1984. Скотный двор (параллельный перевод)"

Автор книги: Джордж Оруэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Она смотрела на него искоса, с непонятной пристальностью.

The instant she caught his eye she looked away again.

И как только они встретились глазами, отвернулась.

The sweat started out on Winston's backbone.

Уинстон почувствовал, что по хребту потек пот.

A horrible pang of terror went through him.

Его охватил отвратительный ужас.

It was gone almost at once, but it left a sort of nagging uneasiness behind.

Ужас почти сразу прошел, но назойливое ощущение неуютности осталось.

Why was she watching him? Why did she keep following him about?

Почему она за ним наблюдает?

Unfortunately he could not remember whether she had already been at the table when he arrived, or had come there afterwards.

Он, к сожалению, не мог вспомнить, сидела она за столом, когда он пришел, или появилась после.

But yesterday, at any rate, during the Two Minutes Hate, she had sat immediately behind him when there was no apparent need to do so.

Но вчера на двухминутке ненависти она села прямо за ним, хотя никакой надобности в этом не было.

Quite likely her real object had been to listen to him and make sure whether he was shouting loudly enough.

Очень вероятно, что она хотела послушать его -проверить, достаточно ли громко он кричит.

His earlier thought returned to him: probably she was not actually a member of the Thought Police, but then it was precisely the amateur spy who was the greatest danger of all.

Как и в прошлый раз, он подумал: вряд ли она штатный сотрудник полиции мыслей, но ведь добровольный-то шпион и есть самый опасный.

He did not know how long she had been looking at him, but perhaps for as much as five minutes, and it was possible that his features had not been perfectly under control.

Он не знал, давно ли она на него смотрит -может быть, уже пять минут, – а следил ли он сам за своим лицом все это время, неизвестно.

It was terribly dangerous to let your thoughts wander when you were in any public place or within range of a telescreen.

Если ты в общественном месте или в поле зрения телекрана и позволил себе задуматься – это опасно, это страшно.

The smallest thing could give you away.

Тебя может выдать ничтожная мелочь.

A nervous tic, an unconscious look of anxiety, a habit of muttering to yourself–anything that carried with it the suggestion of abnormality, of having something to hide.

Нервный тик, тревога на липе, привычка бормотать себе под нос – все, в чем можно усмотреть признак аномалии, попытку что-то скрыть.

In any case, to wear an improper expression on your face (to look incredulous when a victory was announced, for example) was itself a punishable offence.

В любом случае неположенное выражение лица (например, недоверчивое, когда объявляют о победе) – уже наказуемое преступление.

There was even a word for it in Newspeak: FACECRIME, it was called.

На новоязе даже есть слово для него: –лицепреступление.

The girl had turned her back on him again.

Девица опять сидела к Уинстону спиной.

Perhaps after all she was not really following him about, perhaps it was coincidence that she had sat so close to him two days running.

В конце концов, может, она и не следит за ним; может, это просто совпадение, что она два дня подряд оказывается с ним рядом.

His cigarette had gone out, and he laid it carefully on the edge of the table.

Сигарета у него потухла, и он осторожно положил ее на край стола.

He would finish smoking it after work, if he could keep the tobacco in it.

Докурит после работы, если удастся не просыпать табак.

Quite likely the person at the next table was a spy of the Thought Police, and quite likely he would be in the cellars of the Ministry of Love within three days, but a cigarette end must not be wasted.

Вполне возможно, что женщина за соседним столом – осведомительница, вполне возможно, что в ближайшие три дня он очутится в подвалах министерства любви, но окурок пропасть не должен.

Syme had folded up his strip of paper and stowed it away in his pocket.

Сайм сложил свою бумажку и спрятал в карман.

Parsons had begun talking again.

Парсонс опять заговорил.

'Did I ever tell you, old boy,' he said, chuckling round the stem of his pipe, 'about the time when those two nippers of mine set fire to the old market-woman's skirt because they saw her wrapping up sausages in a poster of B.B.?

– Я вам не рассказывал, как мои сорванцы юбку подожгли на базарной торговке? – начал он, похохатывая и не выпуская изо рта чубук. – За то, что заворачивала колбасу в плакат со Старшим Братом.

Sneaked up behind her and set fire to it with a box of matches.

Подкрались сзади и целым коробком спичек подожгли.

Burned her quite badly, I believe.

Думаю, сильно обгорела.

Little beggars, eh?

Вот паршивцы, а?

But keen as mustard!

Но увлеченные, но борзые!

That's a first-rate training they give them in the Spies nowadays-better than in my day, even.

Это их в разведчиках так натаскивают -первоклассно, лучше даже, чем в мое время.

What d'you think's the latest thing they've served them out with?

Как вы думаете, чем их вооружили в последний раз?

Ear trumpets for listening through keyholes!

Слуховыми трубками, чтобы подслушивать через замочную скважину!

My little girl brought one home the other night–tried it out on our sitting-room door, and reckoned she could hear twice as much as with her ear to the hole.

Дочка принесла вчера домой и проверила на двери в общую комнату – говорит, слышно в два раза лучше, чем просто ухом!

Of course it's only a toy, mind you.

Конечно, я вам скажу, это только игрушка.

Still, gives 'em the right idea, eh?'

Но мыслям дает правильное направление, а?

At this moment the telescreen let out a piercing whistle.

Тут телекран издал пронзительный свист.

It was the signal to return to work.

Это был сигнал приступить к работе.

All three men sprang to their feet to join in the struggle round the lifts, and the remaining tobacco fell out of Winston's cigarette.

Все трое вскочили, чтобы принять участие в давке перед лифтами, и остатки табака высыпались из сигареты Уинстона.

Chapter 6

VI

Winston was writing in his diary:

Уинстон писал в дневнике:

It was three years ago.

Это было три года назад.

It was on a dark evening, in a narrow side-street near one of the big railway stations.

Темным вечером, в переулке около большого вокзала.

She was standing near a doorway in the wall, under a street lamp that hardly gave any light.

Она стояла у подъезда под уличным фонарем, почти не дававшим света.

She had a young face, painted very thick.

Молодое лицо было сильно накрашено.

It was really the paint that appealed to me, the whiteness of it, like a mask, and the bright red lips.

Это и привлекло меня – белизна лица, похожего на маску, ярко-красные губы.

Party women never paint their faces.

Партийные женщины никогда не красятся.

There was nobody else in the street, and no telescreens.

На улице не было больше никого, не было телекранов.

She said two dollars.

Она сказала: "Два доллара".

I– For the moment it was too difficult to go on.

Я... Ему стало трудно продолжать.

He shut his eyes and pressed his fingers against them, trying to squeeze out the vision that kept recurring.

Он закрыл глаза и нажал на веки пальцами, чтобы прогнать неотвязное видение.

He had an almost overwhelming temptation to shout a string of filthy words at the top of his voice.

Ему нестерпимо хотелось выругаться – длинно и во весь голос.

Or to bang his head against the wall, to kick over the table, and hurl the inkpot through the window–to do any violent or noisy or painful thing that might black out the memory that was tormenting him.

Или удариться головой о стену, пинком опрокинуть стол, запустить в окно чернильницей – буйством, шумом, болью, чем угодно, заглушить рвущее душу воспоминание.

Your worst enemy, he reflected, was your own nervous system.

Твой злейший враг, подумал он, – это твоя нервная система.

At any moment the tension inside you was liable to translate itself into some visible symptom.

В любую минуту внутреннее напряжение может отразиться на твоей наружности.

He thought of a man whom he had passed in the street a few weeks back; a quite ordinary-looking man, a Party member, aged thirty-five to forty, tallish and thin, carrying a brief-case.

Он вспомнил прохожего, которого встретил на улице несколько недель назад: ничем не примечательный человек, член партии, лет тридцати пяти или сорока, худой и довольно высокий, с портфелем.

They were a few metres apart when the left side of the man's face was suddenly contorted by a sort of spasm.

Они были в нескольких шагах друг от друга, и вдруг левая сторона лица у прохожего дернулась.

It happened again just as they were passing one another: it was only a twitch, a quiver, rapid as the clicking of a camera shutter, but obviously habitual.

Когда они поравнялись, это повторилось еще раз: мимолетная судорога, гик, краткий, как щелчок фотографического затвора, но, видимо, привычный.

He remembered thinking at the time: That poor devil is done for.

Уинстон тогда подумал: бедняге крышка.

And what was frightening was that the action was quite possibly unconscious.

Страшно, что человек этого, наверное, не замечал.

The most deadly danger of all was talking in your sleep.

Но самая ужасная опасность из всех -разговаривать во сне.

There was no way of guarding against that, so far as he could see.

От этого, казалось Уинстону, ты вообще не можешь предохраниться.

He drew his breath and went on writing:

Он перевел дух и стал писать дальше:

I went with her through the doorway and across a backyard into a basement kitchen.

Я вошел за ней в подъезд, а оттуда через двор в полуподвальную кухню.

There was a bed against the wall, and a lamp on the table, turned down very low.

У стены стояла кровать, на столе лампа с привернутым фитилем.

She– His teeth were set on edge.

Женщина... Раздражение не проходило.

He would have liked to spit.

Ему хотелось плюнуть.

Simultaneously with the woman in the basement kitchen he thought of Katharine, his wife.

Вспомнив женщину в полуподвальной кухне, он вспомнил Кэтрин, жену.

Winston was married–had been married, at any rate: probably he still was married, so far as he knew his wife was not dead.

Уинстон был женат – когда-то был, а может, и до сих пор; насколько он знал, жена не умерла.

He seemed to breathe again the warm stuffy odour of the basement kitchen, an odour compounded of bugs and dirty clothes and villainous cheap scent, but nevertheless alluring, because no woman of the Party ever used scent, or could be imagined as doing so.

Он будто снова вдохнул тяжелый, спертый воздух кухни, смешанный запах грязного белья, клопов и дешевых духов – гнусных и вместе с тем соблазнительных, потому что пахло не партийной женщиной, партийная не могла надушиться.

Only the proles used scent.

Душились только пролы.

In his mind the smell of it was inextricably mixed up with fornication.

Для Уинстона запах духов был неразрывно связан с блудом.

When he had gone with that woman it had been his first lapse in two years or thereabouts.

Это было его первое прегрешение за два года.

Consorting with prostitutes was forbidden, of course, but it was one of those rules that you could occasionally nerve yourself to break.

Иметь дело с проститутками, конечно, запрещалось, но запрет был из тех, которые ты время от времени осмеливаешься нарушить.

It was dangerous, but it was not a life-and-death matter.

Опасно – но не смертельно.

To be caught with a prostitute might mean five years in a forced-labour camp: not more, if you had committed no other offence.

Попался с проституткой – пять лет лагеря, не больше, если нет отягчающих обстоятельств.

And it was easy enough, provided that you could avoid being caught in the act.

И дело не такое уж сложное; лишь бы не застигли за преступным актом.

The poorer quarters swarmed with women who were ready to sell themselves.

Бедные кварталы кишели женщинами, готовыми продать себя.

Some could even be purchased for a bottle of gin, which the proles were not supposed to drink.

А купить иную можно было за бутылку джина: пролам джин не полагался.

Tacitly the Party was even inclined to encourage prostitution, as an outlet for instincts which could not be altogether suppressed.

Негласно партия даже поощряла проституцию – как выпускной клапан для инстинктов, которые все равно нельзя подавить.

Mere debauchery did not matter very much, so long as it was furtive and joyless and only involved the women of a submerged and despised class.

Сам по себе разврат мало значил, лишь бы был он вороватым и безрадостным, а женщина – из беднейшего и презираемого класса.

The unforgivable crime was promiscuity between Party members.

Непростительное преступление – связь между членами партии.

But–though this was one of the crimes that the accused in the great purges invariably confessed to–it was difficult to imagine any such thing actually happening.

Но, хотя во время больших чисток обвиняемые неизменно признавались и в этом преступлении, вообразить, что такое случается в жизни, было трудно.

The aim of the Party was not merely to prevent men and women from forming loyalties which it might not be able to control.

Партия стремилась не просто помешать тому, чтобы между мужчинами и женщинами возникали узы, которые не всегда поддаются ее воздействию.

Its real, undeclared purpose was to remove all pleasure from the sexual act.

Ее подлинной необъявленной целью было лишить половой акт удовольствия.

Not love so much as eroticism was the enemy, inside marriage as well as outside it.

Главным врагом была не столько любовь, сколько эротика – и в браке и вне его.

All marriages between Party members had to be approved by a committee appointed for the purpose, and–though the principle was never clearly stated–permission was always refused if the couple concerned gave the impression of being physically attracted to one another.

Все браки между членами партии утверждал особый комитет, и – хотя этот принцип не провозглашали открыто, – если создавалось впечатление, что будущие супруги физически привлекательны друг для друга, им отказывали в разрешении.

The only recognized purpose of marriage was to beget children for the service of the Party.

У брака признавали только одну цель: производить детей для службы государству.

Sexual intercourse was to be looked on as a slightly disgusting minor operation, like having an enema.

Половое сношение следовало рассматривать как маленькую противную процедуру, вроде клизмы.

This again was never put into plain words, but in an indirect way it was rubbed into every Party member from childhood onwards.

Это тоже никогда не объявляли прямо, но исподволь вколачивали в каждого партийца с детства.

There were even organizations such as the Junior Anti-Sex League, which advocated complete celibacy for both sexes.

Существовали даже организации наподобие Молодежного антиполового союза, проповедовавшие полное целомудрие для обоих полов.

All children were to be begotten by artificial insemination (ARTSEM, it was called in Newspeak) and brought up in public institutions.

Зачатие должно происходить путем искусственного осеменения (искос на новоязе), в общественных пунктах.

This, Winston was aware, was not meant altogether seriously, but somehow it fitted in with the general ideology of the Party.

Уинстон знал, что это требование выдвигали не совсем всерьез, но, в общем, оно вписывалось в идеологию партии.

The Party was trying to kill the sex instinct, or, if it could not be killed, then to distort it and dirty it.

Партия стремилась убить половой инстинкт, а раз убить нельзя, то хотя бы извратить и запачкать.

He did not know why this was so, but it seemed natural that it should be so.

Зачем это надо, он не понимал: но и удивляться тут было нечему.

And as far as the women were concerned, the Party's efforts were largely successful.

Что касается женщин, партия в этом изрядно преуспела.

He thought again of Katharine.

Он вновь подумал о Кэтрин.

It must be nine, ten–nearly eleven years since they had parted.

Девять... десять... почти одиннадцать лет, как они разошлись.

It was curious how seldom he thought of her.

Но до чего редко он о ней думает.

For days at a time he was capable of forgetting that he had ever been married.

Иногда за неделю ни разу не вспомнит, что был женат.

They had only been together for about fifteen months.

Они прожили всего пятнадцать месяцев.

The Party did not permit divorce, but it rather encouraged separation in cases where there were no children.

Развод партия запретила, но расходиться бездетным не препятствовала, наоборот.

Katharine was a tall, fair-haired girl, very straight, with splendid movements.

Кэтрин была высокая, очень прямая блондинка, даже грациозная.

She had a bold, aquiline face, a face that one might have called noble until one discovered that there was as nearly as possible nothing behind it.

Четкое, с орлиным профилем лицо ее можно было назвать благородным – пока ты не понял, что за ним настолько ничего нет, насколько это вообще возможно.

Very early in her married life he had decided–though perhaps it was only that he knew her more intimately than he knew most people–that she had without exception the most stupid, vulgar, empty mind that he had ever encountered.

Уже в самом начале совместной жизни Уинстон решил – впрочем, только потому, быть может, что узнал ее ближе, чем других людей, – что никогда не встречал более глупого, пошлого, пустого создания.

She had not a thought in her head that was not a slogan, and there was no imbecility, absolutely none that she was not capable of swallowing if the Party handed it out to her.

Мысли в ее голове все до единой состояли из лозунгов, и не было на свете такой ахинеи, которой бы она не склевала с руки у партии.

'The human sound-track' he nicknamed her in his own mind.

"Ходячий граммофон" – прозвал он ее про себя.

Yet he could have endured living with her if it had not been for just one thing–sex.

Но он бы выдержал совместную жизнь, если бы не одна вещь – постель.

As soon as he touched her she seemed to wince and stiffen.

Стоило только прикоснуться к ней, как она вздрагивала и цепенела.

To embrace her was like embracing a jointed wooden image.

Обнять ее было – все равно что обнять деревянный манекен.

And what was strange was that even when she was clasping him against her he had the feeling that she was simultaneously pushing him away with all her strength.

И странно: когда она прижимала его к себе, у него было чувство, что она в то же время отталкивает его изо всех сил.

The rigidity of her muscles managed to convey that impression.

Такое впечатление создавали ее окоченелые мышцы.

She would lie there with shut eyes, neither resisting nor co-operating but SUBMITTING.

Она лежала с закрытыми глазами, не сопротивляясь и не помогая, а подчиняясь.

It was extraordinarily embarrassing, and, after a while, horrible.

Сперва это приводило его в крайнее замешательство; потом ему стало жутко.

But even then he could have borne living with her if it had been agreed that they should remain celibate.

Но он все равно бы вытерпел, если бы они условились больше не спать.

But curiously enough it was Katharine who refused this.

Как ни удивительно, на это не согласилась Кэтрин.

They must, she said, produce a child if they could.

Мы должны, сказала она, если удастся, родить ребенка.

So the performance continued to happen, once a week quite regularly, whenever it was not impossible.

Так что занятия продолжались, и вполне регулярно, раз в неделю, если к тому не было препятствий.

She even used to remind him of it in the morning, as something which had to be done that evening and which must not be forgotten.

Она даже напоминала ему по утрам, что им предстоит сегодня вечером, – дабы он не забыл.

She had two names for it.

Для этого у нее было два названия.

One was 'making a baby', and the other was 'our duty to the Party' (yes, she had actually used that phrase).

Одно – "подумать о ребенке", другое – "наш партийный долг" (да, она именно так выражалась).

Quite soon he grew to have a feeling of positive dread when the appointed day came round.

Довольно скоро приближение назначенного дня стало вызывать у него форменный ужас.

But luckily no child appeared, and in the end she agreed to give up trying, and soon afterwards they parted.

Но, к счастью, ребенка не получилось, Кэтрин решила прекратить попытки, и вскоре они разошлись.

Winston sighed inaudibly.

Уинстон беззвучно вздохнул.

He picked up his pen again and wrote:

Он снова взял ручку и написал:

She threw herself down on the bed, and at once, without any kind of preliminary in the most coarse, horrible way you can imagine, pulled up her skirt.

Женщина бросилась на кровать и сразу, без всяких предисловий, с неописуемой грубостью и вульгарностью задрала юбку.

I—

Я...

He saw himself standing there in the dim lamplight, with the smell of bugs and cheap scent in his nostrils, and in his heart a feeling of defeat and resentment which even at that moment was mixed up with the thought of Katharine's white body, frozen for ever by the hypnotic power of the Party.

Он увидел себя там, при тусклом свете лампы, и снова ударил в нос запах дешевых духов с клопами, снова стеснилось сердце от возмущения и бессилия, и так же, как в ту минуту, вспомнил он белое тело Кэтрин, навеки окоченевшее под гипнозом партии.

Why did it always have to be like this?

Почему всегда должно быть так?

Why could he not have a woman of his own instead of these filthy scuffles at intervals of years?

Почему у него не может быть своей женщины и удел его – грязные, торопливые случки, разделенные годами?

But a real love affair was an almost unthinkable event.

Нормальный роман – это что-то почти немыслимое.

The women of the Party were all alike.

Все партийные женщины одинаковы.

Chastity was as deep ingrained in them as Party loyalty.

Целомудрие вколочено в них так же крепко, как преданность партии.

By careful early conditioning, by games and cold water, by the rubbish that was dinned into them at school and in the Spies and the Youth League, by lectures, parades, songs, slogans, and martial music, the natural feeling had been driven out of them.

Продуманной обработкой сызмала, играми и холодными купаниями, вздором, которым их пичкали в школе, в разведчиках, в Молодежном союзе, докладами, парадами, песнями, лозунгами, военной музыкой в них убили естественное чувство.

His reason told him that there must be exceptions, but his heart did not believe it.

Разум говорил ему, что должны быть исключения, но сердце отказывалось верить.

They were all impregnable, as the Party intended that they should be.

Они все неприступны – партия добилась своего.

And what he wanted, more even than to be loved, was to break down that wall of virtue, even if it were only once in his whole life.

И еще больше, чем быть любимым, ему хотелось – пусть только раз в жизни – пробить эту стену добродетели.

The sexual act, successfully performed, was rebellion.

Удачный половой акт – уже восстание.

Desire was thoughtcrime.

Страсть – мыслепреступление.

Even to have awakened Katharine, if he could have achieved it, would have been like a seduction, although she was his wife.

Растопить Кэтрин – если бы удалось – и то было бы чем-то вроде совращения, хотя она ему жена.

But the rest of the story had got to be written down.

Но надо было дописать до конца.

He wrote:

Он написал:

I turned up the lamp.

Я прибавил огня в лампе.

When I saw her in the light—

Когда я увидел ее при свете...

After the darkness the feeble light of the paraffin lamp had seemed very bright.

После темноты чахлый огонек керосиновой лампы показался очень ярким.

For the first time he could see the woman properly.

Только теперь он разглядел женщину как следует.

He had taken a step towards her and then halted, full of lust and terror.

Он шагнул к ней и остановился, разрываясь между похотью и ужасом.

He was painfully conscious of the risk he had taken in coming here.

Он сознавал, чем рискует, придя сюда.

It was perfectly possible that the patrols would catch him on the way out: for that matter they might be waiting outside the door at this moment.

Вполне возможно, что при выходе его схватит патруль; может быть, уже сейчас его ждут за дверью.

If he went away without even doing what he had come here to do—!

Даже если он уйдет, не сделав того, ради чего пришел!..

It had got to be written down, it had got to be confessed.

Это надо было записать, надо было исповедаться.

What he had suddenly seen in the lamplight was that the woman was OLD.

А увидел он при свете лампы – что женщина старая.

The paint was plastered so thick on her face that it looked as though it might crack like a cardboard mask.

Румяна лежали на лице таким толстым слоем, что, казалось, треснут сейчас, как картонная маска.

There were streaks of white in her hair; but the truly dreadful detail was that her mouth had fallen a little open, revealing nothing except a cavernous blackness.

В волосах седые пряди; и самая жуткая деталь: рот приоткрылся, а в нем – ничего, черный, как пещера.

She had no teeth at all.

Ни одного зуба.

He wrote hurriedly, in scrabbling handwriting:

Торопливо, валкими буквами он написал:

When I saw her in the light she was quite an old woman, fifty years old at least.

Когда я увидел ее при свете, она оказалась совсем старой, ей было не меньше пятидесяти.

But I went ahead and did it just the same.

Но я не остановился и довел дело до конца.

He pressed his fingers against his eyelids again.

Уинстон опять нажал пальцами на веки.

He had written it down at last, but it made no difference.

Ну вот, он все записал, а ничего не изменилось.

The therapy had not worked.

Лечение не помогло.

The urge to shout filthy words at the top of his voice was as strong as ever.

Выругаться во весь голос хотелось ничуть не меньше.

Chapter 7

VII

'If there is hope,' wrote Winston, 'it lies in the proles.'

Если есть надежда (писал Уинстон), то она в пролах.

If there was hope, it MUST lie in the proles, because only there in those swarming disregarded masses, 85 per cent of the population of Oceania, could the force to destroy the Party ever be generated.

Если есть надежда, то больше ей негде быть: только в пролах, в этой клубящейся на государственных задворках массе, которая составляет восемьдесят пять процентов населения Океании, может родиться сила, способная уничтожить партию.

The Party could not be overthrown from within.

Партию нельзя свергнуть изнутри.

Its enemies, if it had any enemies, had no way of coming together or even of identifying one another.

Ее враги – если у нее есть враги – не могут соединиться, не могут даже узнать друг друга.

Even if the legendary Brotherhood existed, as just possibly it might, it was inconceivable that its members could ever assemble in larger numbers than twos and threes.

Даже если существует легендарное Братство – а это не исключено, – нельзя себе представить, чтобы члены его собирались группами больше двух или трех человек.

Rebellion meant a look in the eyes, an inflexion of the voice, at the most, an occasional whispered word.

Их бунт – выражение глаз, интонация в голосе; самое большее – словечко, произнесенное шепотом.

But the proles, if only they could somehow become conscious of their own strength. would have no need to conspire.

А пролам, если бы только они могли осознать свою силу, заговоры ни к чему.

They needed only to rise up and shake themselves like a horse shaking off flies.

Им достаточно встать и встряхнуться – как лошадь стряхивает мух.

If they chose they could blow the Party to pieces tomorrow morning.

Стоит им захотеть, и завтра утром они разнесут партию в щепки.

Surely sooner or later it must occur to them to do it?

Рано или поздно они до этого додумаются.

And yet—!

Но!..

He remembered how once he had been walking down a crowded street when a tremendous shout of hundreds of voices women's voices–had burst from a side-street a little way ahead.

Он вспомнил, как однажды шел по людной улице, и вдруг из переулка впереди вырвался оглушительный, в тысячу глоток, крик, женский крик.

It was a great formidable cry of anger and despair, a deep,loud

Мощный, грозный вопль гнева и отчаяния, густое

'Oh-o-o-o-oh!' that went humming on like the reverberation of a bell.

"A-а-а-а!", гудящее, как колокол.

His heart had leapt.

Сердце у него застучало.

It's started! he had thought.

Началось! – подумал он.

A riot!

Мятеж!

The proles are breaking loose at last!

Наконец-то они восстали!

When he had reached the spot it was to see a mob of two or three hundred women crowding round the stalls of a street market, with faces as tragic as though they had been the doomed passengers on a sinking ship.

Он подошел ближе и увидел толпу: двести или триста женщин сгрудились перед рыночными ларьками, и лица у них были трагические, как у пассажиров на тонущем пароходе.

But at this moment the general despair broke down into a multitude of individual quarrels.

У него на глазах объединенная отчаянием толпа будто распалась: раздробилась на островки отдельных ссор.

It appeared that one of the stalls had been selling tin saucepans.

По-видимому, один из ларьков торговал кастрюлями.

They were wretched, flimsy things, but cooking-pots of any kind were always difficult to get.

Убогие, утлые жестянки – но кухонную посуду всегда было трудно достать.

Now the supply had unexpectedly given out.

А сейчас товар неожиданно кончился.

The successful women, bumped and jostled by the rest, were trying to make off with their saucepans while dozens of others clamoured round the stall, accusing the stall-keeper of favouritism and of having more saucepans somewhere in reserve.

Счастливицы, провожаемые толчками и тычками, протискивались прочь со своими кастрюлями, а неудачливые галдели вокруг ларька и обвиняли ларечника в том, что дает по блату, что прячет под прилавком.

There was a fresh outburst of yells.

Раздался новый крик.

Two bloated women, one of them with her hair coming down, had got hold of the same saucepan and were trying to tear it out of one another's hands.

Две толстухи – одна с распущенными волосами – вцепились в кастрюльку и тянули в разные стороны.

For a moment they were both tugging, and then the handle came off.

Обе дернули, ручка оторвалась.