Текст книги "1984. Скотный двор (параллельный перевод)"
Автор книги: Джордж Оруэлл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Winston roused himself and sat up straighter.
Уинстон встряхнулся, сел прямо.
He let out a belch.
Он рыгнул.
The gin was rising from his stomach.
Джин бунтовал в желудке.
His eyes re-focused on the page.
Глаза его снова сфокусировались на странице.
He discovered that while he sat helplessly musing he had also been writing, as though by automatic action.
Оказалось, что, пока он был занят беспомощными размышлениями, рука продолжала писать автоматически.
And it was no longer the same cramped, awkward handwriting as before.
Но не судорожные каракули, как вначале.
His pen had slid voluptuously over the smooth paper, printing in large neat capitals–
Перо сладострастно скользило по глянцевой бумаге, крупными печатными буквами выводя:
DOWN WITH BIG BROTHER DOWN WITH BIG BROTHER DOWN WITH BIG BROTHER DOWN WITH BIG BROTHER DOWN WITH BIG BROTHER
ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА
over and over again, filling half a page.
раз за разом, и уже исписана была половина страницы.
He could not help feeling a twinge of panic.
На него напал панический страх.
It was absurd, since the writing of those particular words was not more dangerous than the initial act of opening the diary, but for a moment he was tempted to tear out the spoiled pages and abandon the enterprise altogether.
Бессмысленный, конечно: написать эти слова ничуть не опаснее, чем просто завести дневник; тем не менее у него возникло искушение разорвать испорченные страницы и отказаться от своей затеи совсем.
He did not do so, however, because he knew that it was useless.
Но он не сделал этого, он знал, что это бесполезно.
Whether he wrote DOWN WITH BIG BROTHER, or whether he refrained from writing it, made no difference.
Напишет он ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА или не напишет – разницы никакой.
Whether he went on with the diary, or whether he did not go on with it, made no difference.
Будет продолжать дневник или не будет -разницы никакой.
The Thought Police would get him just the same.
Полиция мыслей и так и так до него доберется.
He had committed–would still have committed, even if he had never set pen to paper–the essential crime that contained all others in itself.
Он совершил – и если бы не коснулся бумаги пером, все равно совершил бы – абсолютное преступление, содержащее в себе все остальные.
Thoughtcrime, they called it.
Мыслепреступление – вот как оно называлось.
Thoughtcrime was not a thing that could be concealed for ever.
Мыслепреступление нельзя скрывать вечно.
You might dodge successfully for a while, even for years, but sooner or later they were bound to get you.
Изворачиваться какое-то время ты можешь, и даже не один год, но рано или поздно до тебя доберутся.
It was always at night–the arrests invariably happened at night.
Бывало это всегда по ночам – арестовывали по ночам.
The sudden jerk out of sleep, the rough hand shaking your shoulder, the lights glaring in your eyes, the ring of hard faces round the bed.
Внезапно будят, грубая рука трясет тебя за плечи, светят в глаза, кровать окружили суровые лица.
In the vast majority of cases there was no trial, no report of the arrest.
Как правило, суда не бывало, об аресте нигде не сообщалось.
People simply disappeared, always during the night.
Люди просто исчезали, и всегда – ночью.
Your name was removed from the registers, every record of everything you had ever done was wiped out, your one-time existence was denied and then forgotten.
Твое имя вынуто из списков, все упоминания о том, что ты делал, стерты, факт твоего существования отрицается и будет забыт.
You were abolished, annihilated: VAPORIZED was the usual word.
Ты отменен, уничтожен: как принято говорить, распылен.
For a moment he was seized by a kind of hysteria.
На минуту он поддался истерике.
He began writing in a hurried untidy scrawl:
Торопливыми кривыми буквами стал писать:
theyll shoot me i don't care theyll shoot me in the back of the neck i dont care down with big brother they always shoot you in the back of the neck i dont care down with big brother—
меня расстреляют мне все равно пускай выстрелят в затылок мне все равно долой старшего брата всегда стреляют в затылок мне все равно долой старшего брата.
He sat back in his chair, slightly ashamed of himself, and laid down the pen.
С легким стыдом он оторвался от стола и положил ручку.
The next moment he started violently.
И тут же вздрогнул всем телом.
There was a knocking at the door.
Постучали в дверь.
Already!
Уже!
He sat as still as a mouse, in the futile hope that whoever it was might go away after a single attempt.
Он затаился, как мышь, в надежде, что, не достучавшись с первого раза, они уйдут.
But no, the knocking was repeated.
Но нет, стук повторился.
The worst thing of all would be to delay.
Самое скверное тут – мешкать.
His heart was thumping like a drum, but his face, from long habit, was probably expressionless.
Его сердце бухало, как барабан, но лицо от долгой привычки, наверное, осталось невозмутимым.
He got up and moved heavily towards the door.
Он встал и с трудом пошел к двери.
Chapter 2
II
As he put his hand to the door-knob Winston saw that he had left the diary open on the table. DOWN WITH BIG BROTHER was written all over it, in letters almost big enough to be legible across the room.
Уже взявшись за дверную ручку, Уинстон увидел, что дневник остался на столе раскрытым. Весь в надписях ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА, да таких крупных, что можно разглядеть с другого конца комнаты.
It was an inconceivably stupid thing to have done.
Непостижимая глупость.
But, he realized, even in his panic he had not wanted to smudge the creamy paper by shutting the book while the ink was wet.
Нет, сообразил он, жалко стало пачкать кремовую бумагу, даже в панике не захотел захлопнуть дневник на непросохшей странице.
He drew in his breath and opened the door.
Он вздохнул и отпер дверь.
Instantly a warm wave of relief flowed through him.
И сразу по телу прошла теплая волна облегчения.
A colourless, crushed-looking woman, with wispy hair and a lined face, was standing outside.
На пороге стояла бесцветная подавленная женщина с жидкими растрепанными волосами и морщинистым лицом.
'Oh, comrade,' she began in a dreary, whining sort of voice, 'I thought I heard you come in.
– Ой, товарищ, – скулящим голосом завела она, -значит, правильно мне послышалось, что вы пришли.
Do you think you could come across and have a look at our kitchen sink?
Вы не можете зайти посмотреть нашу раковину в кухне?
It's got blocked up and—'
Она засорилась, а...
It was Mrs Parsons, the wife of a neighbour on the same floor. ('Mrs' was a word somewhat discountenanced by the Party–you were supposed to call everyone 'comrade'–but with some women one used it instinctively.) She was a woman of about thirty, but looking much older.
Это была миссис Парсонс, жена соседа по этажу. (Партия не вполне одобряла слово "миссис", всех полагалось называть товарищами, но с некоторыми женщинами это почему-то не получалось.) Ей было лет тридцать, но выглядела она гораздо старше.
One had the impression that there was dust in the creases of her face.
Впечатление было такое, что в морщинах ее лица лежит пыль.
Winston followed her down the passage.
Уинстон пошел за ней по коридору.
These amateur repair jobs were an almost daily irritation.
Этой слесарной самодеятельностью он занимался чуть ли не ежедневно.
Victory Mansions were old flats, built in 1930 or thereabouts, and were falling to pieces.
Дом "Победа" был старой постройки, года 1930-го или около того, и пришел в полный упадок.
The plaster flaked constantly from ceilings and walls, the pipes burst in every hard frost, the roof leaked whenever there was snow, the heating system was usually running at half steam when it was not closed down altogether from motives of economy.
От стен и потолка постоянно отваривалась штукатурка, трубы лопались при каждом крепком морозе, крыша текла, стоило только выпасть снегу, отопительная система работала на половинном давлении – если ее не выключали совсем из соображений экономии.
Repairs, except what you could do for yourself, had to be sanctioned by remote committees which were liable to hold up even the mending of a window-pane for two years.
Для ремонта, которого ты не мог сделать сам, требовалось распоряжение высоких комиссий, а они и с починной разбитого окна тянули два года.
'Of course it's only because Tom isn't home,' said Mrs Parsons vaguely.
– Конечно, если бы Том был дома... -неуверенно сказала миссис Парсонс.
The Parsons' flat was bigger than Winston's, and dingy in a different way.
Квартира у Парсонсов была больше, чем у него, и убожество ее было другого рода.
Everything had a battered, trampled-on look, as though the place had just been visited by some large violent animal.
Все вещи выглядели потрепанными и потоптанными, как будто сюда наведалось большое и злое животное.
Games impedimenta–hockey-sticks, boxing-gloves, a burst football, a pair of sweaty shorts turned inside out–lay all over the floor, and on the table there was a litter of dirty dishes and dog-eared exercise-books.
По полу были разбросаны спортивные принадлежности – хоккейные клюшки, боксерские перчатки, дырявый футбольный мяч, пропотевшие и вывернутые наизнанку трусы, – а на столе вперемешку с грязной посудой валялись мятые тетради.
On the walls were scarlet banners of the Youth League and the Spies, and a full-sized poster of Big Brother.
На стенах алые знамена Молодежного союза и разведчиков и плакат уличных размеров – со Старшим Братом.
There was the usual boiled-cabbage smell, common to the whole building, but it was shot through by a sharper reek of sweat, which–one knew this at the first sniff, though it was hard to say how–was the sweat of some person not present at the moment.
Как и во всем доме, здесь витал душок вареной капусты, но его перешибал крепкий запах пота, оставленный – это можно было угадать с первой понюшки, хотя и непонятно, по какому признаку, – человеком, в данное время отсутствующим.
In another room someone with a comb and a piece of toilet paper was trying to keep tune with the military music which was still issuing from the telescreen.
В другой комнате кто-то на гребенке пытался подыгрывать телекрану, все еще передававшему военную музыку.
'It's the children,' said Mrs Parsons, casting a half-apprehensive glance at the door. 'They haven't been out today.
– Это дети, – пояснила миссис Парсонс, бросив несколько опасливый взгляд на дверь. – Они сегодня дома.
And of course—'
И конечно...
She had a habit of breaking off her sentences in the middle.
Она часто обрывала фразы на половине.
The kitchen sink was full nearly to the brim with filthy greenish water which smelt worse than ever of cabbage.
Кухонная раковина была почти до краев полна грязной зеленоватой водой, пахшей еще хуже капусты.
Winston knelt down and examined the angle-joint of the pipe.
Уинстон опустился на колени и осмотрел угольник на трубе.
He hated using his hands, and he hated bending down, which was always liable to start him coughing.
Он терпеть не мог ручного труда и не любил нагибаться – от этого начинался кашель.
Mrs Parsons looked on helplessly.
Миссис Парсонс беспомощно наблюдала.
'Of course if Tom was home he'd put it right in a moment,' she said. 'He loves anything like that.
– Конечно, если бы Том был дома, он бы в два счета прочистил, – сказала она. – Том обожает такую работу.
He's ever so good with his hands, Tom is.'
У него золотые руки – у Тома.
Parsons was Winston's fellow-employee at the Ministry of Truth.
Парсонс работал вместе с Уинстоном в министерстве правды.
He was a fattish but active man of paralysing stupidity, a mass of imbecile enthusiasms–one of those completely unquestioning, devoted drudges on whom, more even than on the Thought Police, the stability of the Party depended.
Это был толстый, но деятельный человек, ошеломляюще глупый – сгусток слабоумного энтузиазма, один из тех преданных, невопрошающих работяг, которые подпирали собой партию надежнее, чем полиция мыслей.
At thirty-five he had just been unwillingly evicted from the Youth League, and before graduating into the Youth League he had managed to stay on in the Spies for a year beyond the statutory age.
В возрасте тридцати пяти лет он неохотно покинул ряды Молодежного союза; перед тем же как поступить туда, он умудрился пробыть в разведчиках на год дольше положенного.
At the Ministry he was employed in some subordinate post for which intelligence was not required, but on the other hand he was a leading figure on the Sports Committee and all the other committees engaged in organizing community hikes, spontaneous demonstrations, savings campaigns, and voluntary activities generally.
В министерстве он занимал мелкую должность, которая не требовала умственных способностей, зато был одним из главных деятелей спортивного комитета и разных других комитетов, отвечавших за организацию туристских вылазок, стихийных демонстраций, кампаний по экономии и прочих добровольных начинаний.
He would inform you with quiet pride, between whiffs of his pipe, that he had put in an appearance at the Community Centre every evening for the past four years.
Со скромной гордостью он сообщал о себе, попыхивая трубкой, что за четыре года не пропустил в общественном центре ни единого вечера.
An overpowering smell of sweat, a sort of unconscious testimony to the strenuousness of his life, followed him about wherever he went, and even remained behind him after he had gone.
Сокрушительный запах пота – как бы нечаянный спутник многотрудной жизни – сопровождал его повсюду и даже оставался после него, когда он уходил.
'Have you got a spanner?' said Winston, fiddling with the nut on the angle-joint.
– У вас есть гаечный ключ? – спросил Уинстон, пробуя гайку на соединении.
'A spanner,' said Mrs Parsons, immediately becoming invertebrate. 'I don't know, I'm sure.
– Гаечный? – сказала миссис Парсонс, слабея на глазах. – Правда, не знаю.
Perhaps the children—'
Может быть, дети...
There was a trampling of boots and another blast on the comb as the children charged into the living-room.
Раздался топот, еще раз взревела гребенка, и в комнату ворвались дети.
Mrs Parsons brought the spanner.
Миссис Парсонс принесла ключ.
Winston let out the water and disgustedly removed the clot of human hair that had blocked up the pipe.
Уинстон спустил воду и с отвращением извлек из трубы клок волос.
He cleaned his fingers as best he could in the cold water from the tap and went back into the other room.
Потом как мог отмыл пальцы под холодной струей и перешел в комнату.
' Up with your hands!' yelled a savage voice.
– Руки вверх! – гаркнули ему.
A handsome, tough-looking boy of nine had popped up from behind the table and was menacing him with a toy automatic pistol, while his small sister, about two years younger, made the same gesture with a fragment of wood.
Красивый девятилетний мальчик с суровым лицом вынырнул из-за стола, нацелив на него игрушечный автоматический пистолет, а его сестра, года на два младше, нацелилась деревяшкой.
Both of them were dressed in the blue shorts, grey shirts, and red neckerchiefs which were the uniform of the Spies.
Оба были в форме разведчиков – синие трусы, серая рубашка и красный галстук.
Winston raised his hands above his head, but with an uneasy feeling, so vicious was the boy's demeanour, that it was not altogether a game.
Уинстон поднял руки, но с неприятным чувством: чересчур уж злобно держался мальчик, игра была не совсем понарошку.
'You're a traitor!' yelled the boy. 'You're a thought-criminal!
– Ты изменник! – завопил мальчик. – Ты мыслепреступник!
You're a Eurasian spy!
Ты евразийский шпион!
I'll shoot you, I'll vaporize you, I'll send you to the salt mines!'
Я тебя расстреляю, я тебя распылю, я тебя отправлю на соляные шахты!
Suddenly they were both leaping round him, shouting
Они принялись скакать вокруг него, выкрикивая:
'Traitor!' and 'Thought-criminal!' the little girl imitating her brother in every movement.
"Изменник!", "Мыслепреступник!" – и девочка подражала каждому движению мальчика.
It was somehow slightly frightening, like the gambolling of tiger cubs which will soon grow up into man-eaters.
Это немного пугало, как возня тигрят, которые скоро вырастут в людоедов.
There was a sort of calculating ferocity in the boy's eye, a quite evident desire to hit or kick Winston and a consciousness of being very nearly big enough to do so.
В глазах у мальчика была расчетливая жестокость, явное желание ударить или пнуть Уинстона, и он знал, что скоро это будет ему по силам, осталось только чуть-чуть подрасти.
It was a good job it was not a real pistol he was holding, Winston thought.
Спасибо хоть пистолет не настоящий, подумал Уинстон.
Mrs Parsons' eyes flitted nervously from Winston to the children, and back again.
Взгляд миссис Парсонс испуганно метался от Уинстона к детям и обратно.
In the better light of the living-room he noticed with interest that there actually was dust in the creases of her face.
В этой комнате было светлее, и Уинстон с любопытством отметил, что у нее действительно пыль в морщинах.
'They do get so noisy,' she said. 'They're disappointed because they couldn't go to see the hanging, that's what it is.
– Расшумелись. – сказала она. – Огорчились, что нельзя посмотреть на висельников, – вот почему.
I'm too busy to take them. and Tom won't be back from work in time.'
Мне с ними пойти некогда, а Том еще не вернется с работы.
'Why can't we go and see the hanging?' roared the boy in his huge voice.
– Почему нам нельзя посмотреть, как вешают? -оглушительно взревел мальчик.
' Want to see the hanging!
– Хочу посмотреть, как вешают!
Want to see the hanging!' chanted the little girl, still capering round.
Хочу посмотреть, как вешают! – подхватила девочка, прыгая вокруг.
Some Eurasian prisoners, guilty of war crimes, were to be hanged in the Park that evening, Winston remembered.
Уинстон вспомнил, что сегодня вечером в Парке будут вешать евразийских пленных – военных преступников.
This happened about once a month, and was a popular spectacle.
Это популярное зрелище устраивали примерно раз в месяц.
Children always clamoured to be taken to see it.
Дети всегда скандалили – требовали, чтобы их повели смотреть.
He took his leave of Mrs Parsons and made for the door.
Он отправился к себе.
But he had not gone six steps down the passage when something hit the back of his neck an agonizingly painful blow.
Но не успел пройти по коридору и шести шагов, как затылок его обожгла невыносимая боль.
It was as though a red-hot wire had been jabbed into him.
Будто ткнули в шею докрасна раскаленной проволокой.
He spun round just in time to see Mrs Parsons dragging her son back into the doorway while the boy pocketed a catapult.
Он повернулся на месте и увидел, как миссис Парсонс утаскивает мальчика в дверь, а он засовывает в карман рогатку.
'Goldstein!' bellowed the boy as the door closed on him.
– Голдстейн! – заорал мальчик, перед тем как закрылась дверь.
But what most struck Winston was the look of helpless fright on the woman's greyish face.
Но больше всего Уинстона поразило выражение беспомощного страха на сером лице матери.
Back in the flat he stepped quickly past the telescreen and sat down at the table again, still rubbing his neck.
Уинстон вернулся к себе, поскорее прошел мимо телекрана и снова сел за стол, все еще потирая затылок.
The music from the telescreen had stopped.
Музыка в телекране смолкла.
Instead, a clipped military voice was reading out, with a sort of brutal relish, a description of the armaments of the new Floating Fortress which had just been anchored between Iceland and the Faroe Islands.
Отрывистый военный голос с грубым удовольствием стал описывать вооружение новой плавающей крепости, поставленной на якорь между Исландией и Фарерскими островами.
With those children, he thought, that wretched woman must lead a life of terror.
Несчастная женщина, подумал он, жизнь с такими детьми – это жизнь в постоянном страхе.
Another year, two years, and they would be watching her night and day for symptoms of unorthodoxy.
Через год-другой они станут следить за ней днем и ночью, чтобы поймать на идейной невыдержанности.
Nearly all children nowadays were horrible.
Теперь почти все дети ужасны.
What was worst of all was that by means of such organizations as the Spies they were systematically turned into ungovernable little savages, and yet this produced in them no tendency whatever to rebel against the discipline of the Party.
И хуже всего, что при помощи таких организаций, как разведчики, их методически превращают в необузданных маленьких дикарей, причем у них вовсе не возникает желания бунтовать против партийной дисциплины.
On the contrary, they adored the Party and everything connected with it.
Наоборот, они обожают партию и все, что с ней связано.
The songs, the processions, the banners, the hiking, the drilling with dummy rifles, the yelling of slogans, the worship of Big Brother–it was all a sort of glorious game to them.
Песни, шествия, знамена, походы, муштра с учебными винтовками, выкрикивание лозунгов, поклонение Старшему Брату – все это для них увлекательная игра.
All their ferocity was turned outwards, against the enemies of the State, against foreigners, traitors, saboteurs, thought-criminals.
Их натравливают на чужаков, на врагов системы, на иностранцев, изменников, вредителей, мыслепреступников.
It was almost normal for people over thirty to be frightened of their own children.
Стало обычным делом, что тридцатилетние люди боятся своих детей.
And with good reason, for hardly a week passed in which 'The Times' did not carry a paragraph describing how some eavesdropping little sneak–'child hero' was the phrase generally used–had overheard some compromising remark and denounced its parents to the Thought Police.
И не зря: не проходило недели, чтобы в "Таймс" не мелькнула заметка о том, как юный соглядатай – "маленький герой", по принятому выражению, – подслушал нехорошую фразу и донес на родителей в полицию мыслей.
The sting of the catapult bullet had worn off.
Боль от пульки утихла.
He picked up his pen half-heartedly, wondering whether he could find something more to write in the diary.
Уинстон без воодушевления взял ручку, не зная, что еще написать в дневнике.
Suddenly he began thinking of O'Brien again.
Вдруг он снова начал думать про О'Брайена.
Years ago–how long was it?
Несколько лет назад... – сколько же?
Seven years it must be–he had dreamed that he was walking through a pitch-dark room.
Лет семь, наверно, – ему приснилось, что он идет в кромешной тьме по какой-то комнате.
And someone sitting to one side of him had said as he passed:
И кто-то сидящий сбоку говорит ему:
'We shall meet in the place where there is no darkness.'
"Мы встретимся там, где нет темноты".
It was said very quietly, almost casually–a statement, not a command. He had walked on without pausing.
Сказано это было тихо, как бы между прочим, -не приказ, просто фраза.
What was curious was that at the time, in the dream, the words had not made much impression on him.
Любопытно, что тогда, во сне, большого впечатления эти слова не произвели.
It was only later and by degrees that they had seemed to take on significance.
Лишь впоследствии, постепенно приобрели они значительность.
He could not now remember whether it was before or after having the dream that he had seen O'Brien for the first time, nor could he remember when he had first identified the voice as O'Brien's.
Он не мог припомнить, было это до или после его первой встречи с О'Брайеном; и когда именно узнал в том голосе голос О'Брайена – тоже не мог припомнить.
But at any rate the identification existed.
Так или иначе, голос был опознан.
It was O'Brien who had spoken to him out of the dark.
Говорил с ним во тьме О'Брайен.
Winston had never been able to feel sure–even after this morning's flash of the eyes it was still impossible to be sure whether O'Brien was a friend or an enemy.
Уинстон до сих пор не уяснил себе – даже после того, как они переглянулись, не смог уяснить, – друг О'Брайен или враг.
Nor did it even seem to matter greatly.
Да и не так уж это, казалось, важно.
There was a link of understanding between them, more important than affection or partisanship.
Между ними протянулась ниточка понимания, а это важнее дружеских чувств или соучастия.
'We shall meet in the place where there is no darkness,' he had said.
"Мы встретимся там, где нет темноты", -сказал О'Брайен.
Winston did not know what it meant, only that in some way or another it would come true.
Что это значит, Уинстон не понимал, но чувствовал, что каким-то образом это сбудется.
The voice from the telescreen paused.
Голос в телекране прервался.
A trumpet call, clear and beautiful, floated into the stagnant air.
Душную комнату наполнил звонкий, красивый звук фанфар.
The voice continued raspingly:
Скрипучий голос продолжал:
' Attention!
"Внимание!
Your attention, please!
Внимание!
A newsflash has this moment arrived from the Malabar front.
Только что поступила сводка-молния с Малабарского фронта.
Our forces in South India have won a glorious victory.
Наши войска в Южной Индии одержали решаюшую победу.
I am authorized to say that the action we are now reporting may well bring the war within measurable distance of its end.
Мне поручено заявить, что в результате этой битвы конец войны может стать делом обозримого будущего.
Here is the newsflash—'
Слушайте сводку".
Bad news coming, thought Winston.
Жди неприятности, подумал Уинстон.
And sure enough, following on a gory description of the annihilation of a Eurasian army, with stupendous figures of killed and prisoners, came the announcement that, as from next week, the chocolate ration would be reduced from thirty grammes to twenty.
И точно: вслед за кровавым описанием разгрома евразийской армии с умопомрачительными цифрами убитых и взятых в плен последовало объявление о том, что с будущей недели норма отпуска шоколада сокращается с тридцати граммов до двадцати.
Winston belched again.
Уинстон опять рыгнул.
The gin was wearing off, leaving a deflated feeling.
Джин уже выветрился, оставив после себя ощущение упадка.
The telescreen–perhaps to celebrate the victory, perhaps to drown the memory of the lost chocolate–crashed into
Телекран, то ли празднуя победу, то ли чтобы отвлечь от мыслей об отнятом шоколаде, громыхнул:
' Oceania, 'tis for thee'.
"Тебе, Океания".
You were supposed to stand to attention.
Полагалось встать по стойке смирно.
However, in his present position he was invisible.
Но здесь он был невидим.
' Oceania, 'tis for thee' gave way to lighter music.
"Тебе, Океания" сменялась легкой музыкой.
Winston walked over to the window, keeping his back to the telescreen.
Держась к телекрану спиной, Уинстон подошел к окну.
The day was still cold and clear.
День был все так же холоден и ясен.
Somewhere far away a rocket bomb exploded with a dull, reverberating roar.
Где-то вдалеке с глухим раскатистым грохотом разорвалась ракета.
About twenty or thirty of them a week were falling on London at present.
Теперь их падало на Лондон по двадцать-тридцать штук в неделю.
Down in the street the wind flapped the torn poster to and fro, and the word INGSOC fitfully appeared and vanished.
Внизу на улице ветер трепал рваный плакат, на нем мелькало слово АНГСОЦ.
Ingsoc.
Ангсоц.
The sacred principles of Ingsoc.
Священные устои ангсоца.
Newspeak, doublethink, the mutability of the past.
Новояз, двоемыслие, зыбкость прошлого.
He felt as though he were wandering in the forests of the sea bottom, lost in a monstrous world where he himself was the monster.
У него возникло такое чувство, как будто он бредет по лесу на океанском дне, заблудился в мире чудищ и сам он – чудище.
He was alone.
Он был один.
The past was dead, the future was unimaginable.
Прошлое умерло, будущее нельзя вообразить.
What certainty had he that a single human creature now living was on his side?
Есть ли какая-нибудь уверенность, что хоть один человек из живых – на его стороне?
And what way of knowing that the dominion of the Party would not endure FOR EVER?
И как узнать, что владычество партии не будет вечным?
Like an answer, the three slogans on the white face of the Ministry of Truth came back to him:
И ответом встали перед его глазами три лозунга на белом фасаде министерства правды:
WAR IS PEACE FREEDOM IS SLAVERY IGNORANCE IS STRENGTH
ВОИНА – ЭТО МИР СВОБОДА – ЭТО РАБСТВО НЕЗНАНИЕ – СИЛА
He took a twenty-five cent piece out of his pocket.
Он вынул из кармана двадцатипятицентовую монету.
There, too, in tiny clear lettering, the same slogans were inscribed, and on the other face of the coin the head of Big Brother.
И здесь мелкими четкими буквами те же лозунги, а на оборотной стороне – голова Старшего Брата.
Even from the coin the eyes pursued you.
Даже с монеты преследовал тебя его взгляд.
On coins, on stamps, on the covers of books, on banners, on posters, and on the wrappings of a cigarette packet–everywhere.
На монетах, на марках, на книжных обложках, на знаменах, плакатах, на сигаретных пачках -повсюду.
Always the eyes watching you and the voice enveloping you.
Всюду тебя преследуют эти глаза и обволакивает голос.
Asleep or awake, working or eating, indoors or out of doors, in the bath or in bed–no escape.
Во сне и наяву, на работе и за едой, на улице и дома, в ванной, в постели – нет спасения.
Nothing was your own except the few cubic centimetres inside your skull.
Нет ничего твоего, кроме нескольких кубических сантиметров в черепе.
The sun had shifted round, and the myriad windows of the Ministry of Truth, with the light no longer shining on them, looked grim as the loopholes of a fortress.
Солнце ушло, погасив тысячи окон на фасаде министерства, и теперь они глядели угрюмо, как крепостные бойницы.
His heart quailed before the enormous pyramidal shape.
Сердце у него сжалось при виде исполинской пирамиды.
It was too strong, it could not be stormed.
Слишком прочна она, ее нельзя взять штурмом.
A thousand rocket bombs would not batter it down.
Ее не разрушит и тысяча ракет.
