Текст книги "1984. Скотный двор (параллельный перевод)"

Автор книги: Джордж Оруэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Как ее зовут, он не знал, зная только, что она работает в отделе литературы.

Presumably–since he had sometimes seen her with oily hands and carrying a spanner–she had some mechanical job on one of the novel-writing machines.

Судя по тому, что иногда он видел ее с гаечным ключом и маслеными руками, она обслуживала одну из машин для сочинения романов.

She was a bold-looking girl, of about twenty-seven, with thick hair, a freckled face, and swift, athletic movements.

Она была веснушчатая, с густыми темными волосами, лет двадцати семи; держалась самоуверенно, двигалась по-спортивному стремительно.

A narrow scarlet sash, emblem of the Junior Anti-Sex League, was wound several times round the waist of her overalls, just tightly enough to bring out the shapeliness of her hips.

Алый кушак – эмблема Молодежного антиполового союза, – туго обернутый несколько раз вокруг талии комбинезона, подчеркивал крутые бедра.

Winston had disliked her from the very first moment of seeing her.

Уинстон с первого взгляда невзлюбил ее.

He knew the reason.

И знал, за что.

It was because of the atmosphere of hockey-fields and cold baths and community hikes and general clean-mindedness which she managed to carry about with her.

От нее веяло духом хоккейных полей, холодных купаний, туристских вылазок и вообще правоверности.

He disliked nearly all women, and especially the young and pretty ones.

Он не любил почти всех женщин, в особенности молодых и хорошеньких.

It was always the women, and above all the young ones, who were the most bigoted adherents of the Party, the swallowers of slogans, the amateur spies and nosers-out of unorthodoxy.

Именно женщины, и молодые в первую очередь, были самыми фанатичными приверженцами партии, глотателями лозунгов, добровольными шпионами и вынюхивателями ереси.

But this particular girl gave him the impression of being more dangerous than most.

А эта казалась ему даже опаснее других.

Once when they passed in the corridor she gave him a quick sidelong glance which seemed to pierce right into him and for a moment had filled him with black terror.

Однажды она повстречалась ему в коридоре, взглянула искоса – будто пронзила взглядом, – и в душу ему вполз черный страх.

The idea had even crossed his mind that she might be an agent of the Thought Police.

У него даже мелькнуло подозрение, что она служит в полиции мыслей.

That, it was true, was very unlikely.

Впрочем, это было маловероятно.

Still, he continued to feel a peculiar uneasiness, which had fear mixed up in it as well as hostility, whenever she was anywhere near him.

Тем не менее всякий раз, когда она оказывалась рядом, Уинстон испытывал неловкое чувство, к которому примешивались и враждебность н страх.

The other person was a man named O'Brien, a member of the Inner Party and holder of some post so important and remote that Winston had only a dim idea of its nature.

Одновременно с женщиной вошел О'Брайен, член внутренней партии, занимавший настолько высокий и удаленный пост, что Уинстон имел о нем лишь самое смутное представление.

A momentary hush passed over the group of people round the chairs as they saw the black overalls of an Inner Party member approaching.

Увидев черный комбинезон члена внутренней партии, люди, сидевшие перед телекраном, на миг затихли.

O'Brien was a large, burly man with a thick neck and a coarse, humorous, brutal face.

О'Брайен был рослый плотный мужчина с толстой шеей и грубым насмешливым лицом.

In spite of his formidable appearance he had a certain charm of manner.

Несмотря на грозную внешность, он был не лишен обаяния.

He had a trick of resettling his spectacles on his nose which was curiously disarming–in some indefinable way, curiously civilized.

Он имея привычку поправлять очки на носу, и в этом характерном жесте было что-то до странности обезоруживающее, что-то неуловимо интеллигентное.

It was a gesture which, if anyone had still thought in such terms, might have recalled an eighteenth-century nobleman offering his snuffbox.

Дворянин восемнадцатого века, предлагающий свою табакерку, – вот что пришло бы на ум тому, кто еще способен был бы мыслить такими сравнениями.

Winston had seen O'Brien perhaps a dozen times in almost as many years.

Лет за десять Уинстон видел О'Брайена, наверно, с десяток, раз.

He felt deeply drawn to him, and not solely because he was intrigued by the contrast between O'Brien's urbane manner and his prize-fighter's physique.

Его тянуло к О'Брайену, но не только потому, что озадачивал этот контраст между воспитанностью и телосложением боксера-тяжеловеса.

Much more it was because of a secretly held belief–or perhaps not even a belief, merely a hope–that O'Brien's political orthodoxy was not perfect.

В глубине души Уинстон подозревал – а может быть, не подозревал, а лишь надеялся, – что О'Брайен политически не вполне правоверен.

Something in his face suggested it irresistibly.

Его лицо наводило на такие мысли.

And again, perhaps it was not even unorthodoxy that was written in his face, but simply intelligence.

Но опять-таки возможно, что на лице было написано не сомнение в догмах, а просто ум.

But at any rate he had the appearance of being a person that you could talk to if somehow you could cheat the telescreen and get him alone.

Так или иначе, он производил впечатление человека, с которым можно поговорить – если остаться с ним наедине и укрыться от телекрана.

Winston had never made the smallest effort to verify this guess: indeed, there was no way of doing so.

Уинстон ни разу не попытался проверить эту догадку; да и не в его это было силах.

At this moment O'Brien glanced at his wrist-watch, saw that it was nearly eleven hundred, and evidently decided to stay in the Records Department until the Two Minutes Hate was over.

О'Брайен взглянул на свои часы, увидел, что время – почти 11.00, и решил остаться на двухминутку ненависти в отделе документации.

He took a chair in the same row as Winston, a couple of places away.

Он сел водном ряду с Уинстоном, за два места от него.

A small, sandy-haired woman who worked in the next cubicle to Winston was between them.

Между ними расположилась маленькая рыжеватая женщина, работавшая по соседству с Уинстоном.

The girl with dark hair was sitting immediately behind.

Темноволосая села прямо за ним.

The next moment a hideous, grinding speech, as of some monstrous machine running without oil, burst from the big telescreen at the end of the room.

И вот из большого телекрана в стене вырвался отвратительный вой и скрежет – словно запустили какую-то чудовищную несмазанную машину.

It was a noise that set one's teeth on edge and bristled the hair at the back of one's neck.

От этого звука вставали дыбом волосы и ломило зубы.

The Hate had started.

Ненависть началась.

As usual, the face of Emmanuel Goldstein, the Enemy of the People, had flashed on to the screen.

Как всегда, на экране появился враг народа Эммануэль Голдстейн.

There were hisses here and there among the audience.

Зрители зашикали.

The little sandy-haired woman gave a squeak of mingled fear and disgust.

Маленькая женщина с рыжеватыми волосами взвизгнула от страха и омерзения.

Goldstein was the renegade and backslider who once, long ago (how long ago, nobody quite remembered), had been one of the leading figures of the Party, almost on a level with Big Brother himself, and then had engaged in counter-revolutionary activities, had been condemned to death, and had mysteriously escaped and disappeared.

Г олдстейн, отступник и ренегат, когда-то, давным-давно (так давно. что никто уже и не помнил, когда), был одним из руководителей партии, почти равным самому Старшему Брату, а потом встал на путь контрреволюции, был приговорен к смертной казни и таинственным образом сбежал, исчез.

The programmes of the Two Minutes Hate varied from day to day, but there was none in which Goldstein was not the principal figure.

Программа двухминутки каждый день менялась, но главным действующим лицом в ней всегда был Голдстейн.

He was the primal traitor, the earliest defiler of the Party's purity.

Первый изменник, главный осквернитель партийной чистоты.

All subsequent crimes against the Party, all treacheries, acts of sabotage, heresies, deviations, sprang directly out of his teaching.

Из его теорий произрастали все дальнейшие преступления против партии, все вредительства, предательства, ереси, уклоны.

Somewhere or other he was still alive and hatching his conspiracies: perhaps somewhere beyond the sea, under the protection of his foreign paymasters, perhaps even–so it was occasionally rumoured–in some hiding-place in Oceania itself.

Неведомо где он все еще жил и ковал крамолу: возможно, за морем, под защитой своих иностранных хозяев, а возможно – ходили и такие слухи, – здесь, в Океании, в подполье.

Winston's diaphragm was constricted.

Уинстону стало трудно дышать.

He could never see the face of Goldstein without a painful mixture of emotions.

Лицо Голдстейна всегда вызывало у него сложное и мучительное чувство.

It was a lean Jewish face, with a great fuzzy aureole of white hair and a small goatee beard–a clever face, and yet somehow inherently despicable, with a kind of senile silliness in the long thin nose, near the end of which a pair of spectacles was perched.

Сухое еврейское лицо в ореоле легких седых волос, козлиная бородка – умное лицо и вместе с тем необъяснимо отталкивающее; и было что-то сенильное в этом длинном хрящеватом носе с очками, съехавшими почти на самый кончик.

It resembled the face of a sheep, and the voice, too, had a sheep-like quality.

Он напоминал овцу, и в голосе его слышалось блеяние.

Goldstein was delivering his usual venomous attack upon the doctrines of the Party–an attack so exaggerated and perverse that a child should have been able to see through it, and yet just plausible enough to fill one with an alarmed feeling that other people, less level-headed than oneself, might be taken in by it.

Как всегда, Голдстейн злобно обрушился на партийные доктрины; нападки были настолько вздорными и несуразными, что не обманули бы и ребенка, но при этом не лишенными убедительности, и слушатель невольно опасался, что другие люди, менее трезвые, чем он, могут Голдстейну поверить.

He was abusing Big Brother, he was denouncing the dictatorship of the Party, he was demanding the immediate conclusion of peace with Eurasia, he was advocating freedom of speech, freedom of the Press, freedom of assembly, freedom of thought, he was crying hysterically that the revolution had been betrayed–and all this in rapid polysyllabic speech which was a sort of parody of the habitual style of the orators of the Party, and even contained Newspeak words: more Newspeak words, indeed, than any Party member would normally use in real life.

Он поносил Старшего Брата, он обличал диктатуру партии. Требовал немедленного мира с Евразией, призывал к свободе слова, свободе печати, свободе собраний, свободе мысли; он истерически кричал, что революцию предали, -и все скороговоркой, с составными словами, будто пародируя стиль партийных ораторов, даже с новоязовскими словами, причем у него они встречались чаще, чем в речи любого партийца.

And all the while, lest one should be in any doubt as to the reality which Goldstein's specious claptrap covered, behind his head on the telescreen there marched the endless columns of the Eurasian army–row after row of solid-looking men with expressionless Asiatic faces, who swam up to the surface of the screen and vanished, to be replaced by others exactly similar.

И все время, дабы не было сомнений в том, что стоит за лицемерными разглагольствованиями Г олдстейна, позади его лица на экране маршировали бесконечные евразийские колонны: шеренга за шеренгой кряжистые солдаты с невозмутимыми азиатскими физиономиями выплывали из глубины на поверхность и растворялись, уступая место точно таким же.

The dull rhythmic tramp of the soldiers' boots formed the background to Goldstein's bleating voice.

Глухой мерный топот солдатских сапог аккомпанировал блеянию Голдстейна.

Before the Hate had proceeded for thirty seconds, uncontrollable exclamations of rage were breaking out from half the people in the room.

Ненависть началась каких-нибудь тридцать секунд назад, а половина зрителей уже не могла сдержать яростных восклицаний.

The self-satisfied sheep-like face on the screen, and the terrifying power of the Eurasian army behind it, were too much to be borne: besides, the sight or even the thought of Goldstein produced fear and anger automatically.

Невыносимо было видеть это самодовольное овечье лицо и за ним – устрашающую мощь евразийских войск; кроме того, при виде Голдстейна и даже при мысли о нем страх и гнев возникали рефлекторно.

He was an object of hatred more constant than either Eurasia or Eastasia, since when Oceania was at war with one of these Powers it was generally at peace with the other.

Ненависть к нему была постояннее, чем к Евразии и Остазии, ибо когда Океания воевала с одной из них, с другой она обыкновенно заключала мир.

But what was strange was that although Goldstein was hated and despised by everybody, although every day and a thousand times a day, on platforms, on the telescreen, in newspapers, in books, his theories were refuted, smashed, ridiculed, held up to the general gaze for the pitiful rubbish that they were–in spite of all this, his influence never seemed to grow less.

Но вот что удивительно: хотя Голдстейна ненавидели и презирали все, хотя каждый день, но тысяче раз на дню, его учение опровергали, громили, уничтожали, высмеивали как жалкий вздор, влияние его нисколько не убывало.

Always there were fresh dupes waiting to be seduced by him.

Все время находились, новые простофили, только и дожидавшиеся, чтобы он их совратил.

A day never passed when spies and saboteurs acting under his directions were not unmasked by the Thought Police.

Не проходило и дня без того, чтобы полиция мыслей не разоблачала шпионов и вредителей, действовавших по его указке.

He was the commander of a vast shadowy army, an underground network of conspirators dedicated to the overthrow of the State.

Он командовал огромной подпольной армией, сетью заговорщиков, стремящихся к свержению строя.

The Brotherhood, its name was supposed to be.

Предполагалось, что она называется Братство.

There were also whispered stories of a terrible book, a compendium of all the heresies, of which Goldstein was the author and which circulated clandestinely here and there.

Поговаривали шепотом и об ужасной книге, своде всех ересей – автором ее был Г олдстейн, и распространялась она нелегально.

It was a book without a title.

Заглавия у книги не было.

People referred to it, if at all, simply as THE BOOK.

В разговорах о ней упоминали – если упоминали вообще – просто как о книге.

But one knew of such things only through vague rumours.

Но о таких вещах было известно только по неясным слухам.

Neither the Brotherhood nor THE BOOK was a subject that any ordinary Party member would mention if there was a way of avoiding it.

Член партии по возможности старался не говорить ни о Братстве, ни о книге.

In its second minute the Hate rose to a frenzy.

Ко второй минуте ненависть перешла в исступление.

People were leaping up and down in their places and shouting at the tops of their voices in an effort to drown the maddening bleating voice that came from the screen.

Люди вскакивали с мест и кричали во все горло, чтобы заглушить непереносимый блеющий голос Голдстейна.

The little sandy-haired woman had turned bright pink, and her mouth was opening and shutting like that of a landed fish.

Маленькая женщина с рыжеватыми волосами стала пунцовой и разевала рот, как рыба на суше.

Even O'Brien's heavy face was flushed.

Тяжелое лицо О'Брайена тоже побагровело.

He was sitting very straight in his chair, his powerful chest swelling and quivering as though he were standing up to the assault of a wave.

Он сидел выпрямившись, и его мощная грудь вздымалась и содрогалась, словно в нее бил прибой.

The dark-haired girl behind Winston had begun crying out

Темноволосая девица позади Уинстона закричала:

' Swine!

"Подлец!

Swine!

Подлец!

Swine!' and suddenly she picked up a heavy Newspeak dictionary and flung it at the screen.

Подлец!" – а потом схватила тяжелый словарь новояза и запустила им в телекран.

It struck Goldstein's nose and bounced off; the voice continued inexorably.

Словарь угодил Голдстейну в нос и отлетел. Но голос был неистребим.

In a lucid moment Winston found that he was shouting with the others and kicking his heel violently against the rung of his chair.

В какой-то миг просветления Уинстон осознал, что сам кричит вместе с остальными и яростно лягает перекладину стула.

The horrible thing about the Two Minutes Hate was not that one was obliged to act a part, but, on the contrary, that it was impossible to avoid joining in.

Ужасным в двухминутке ненависти было не то, что ты должен разыгрывать роль, а то, что ты просто не мог остаться в стороне.

Within thirty seconds any pretence was always unnecessary.

Какие-нибудь тридцать секунд – и притворяться тебе уже не надо.

A hideous ecstasy of fear and vindictiveness, a desire to kill, to torture, to smash faces in with a sledge-hammer, seemed to flow through the whole group of people like an electric current, turning one even against one's will into a grimacing, screaming lunatic.

Словно от электрического разряда, нападали на все собрание гнусные корчи страха и мстительности, исступленное желание убивать, терзать, крушить лица молотом: люди гримасничали и вопили, превращались в сумасшедших.

And yet the rage that one felt was an abstract, undirected emotion which could be switched from one object to another like the flame of a blowlamp.

При этом ярость была абстрактной и ненацеленной, ее можно было повернуть в любую сторону, как пламя паяльной лампы.

Thus, at one moment Winston's hatred was not turned against Goldstein at all, but, on the contrary, against Big Brother, the Party, and the Thought Police; and at such moments his heart went out to the lonely, derided heretic on the screen, sole guardian of truth and sanity in a world of lies.

И вдруг оказывалось, что ненависть Уинстона обращена вовсе не на Голдстейна, а наоборот, на Старшего Брата, на партию, на полицию мыслей; в такие мгновения сердцем он был с этим одиноким осмеянным еретиком, единственным хранителем здравомыслия и правды в мире лжи.

And yet the very next instant he was at one with the people about him, and all that was said of Goldstein seemed to him to be true.

А через секунду он был уже заодно с остальными, и правдой ему казалось все, что говорят о Голдстейне.

At those moments his secret loathing of Big Brother changed into adoration, and Big Brother seemed to tower up, an invincible, fearless protector, standing like a rock against the hordes of Asia, and Goldstein, in spite of his isolation, his helplessness, and the doubt that hung about his very existence, seemed like some sinister enchanter, capable by the mere power of his voice of wrecking the structure of civilization.

Тогда тайное отвращение к Старшему Брату превращалось в обожание, и Старший Брат возносился над всеми – неуязвимый, бесстрашный защитник, скалою вставший перед азийскими ордами, а Г олдстейн, несмотря на его изгойство и беспомощность, несмотря на сомнения в том, что он вообще еще жив, представлялся зловещим колдуном, способным одной только силой голоса разрушить здание цивилизации.

It was even possible, at moments, to switch one's hatred this way or that by a voluntary act.

А иногда можно было, напрягшись, сознательно обратить свою ненависть на тот или иной предмет.

Suddenly, by the sort of violent effort with which one wrenches one's head away from the pillow in a nightmare, Winston succeeded in transferring his hatred from the face on the screen to the dark-haired girl behind him.

Каким-то бешеным усилием воли, как отрываешь голову от подушки во время кошмара, Уинстон переключил ненависть с экранного лица на темноволосую девицу позади.

Vivid, beautiful hallucinations flashed through his mind.

В воображении замелькали прекрасные отчетливые картины.

He would flog her to death with a rubber truncheon.

Он забьет ее резиновой дубинкой.

He would tie her naked to a stake and shoot her full of arrows like Saint Sebastian.

Г олую привяжет к столбу, истычет стрелами, как святого Себастьяна.

He would ravish her and cut her throat at the moment of climax.

Изнасилует и в последних судорогах перережет глотку.

Better than before, moreover, he realized WHY it was that he hated her.

И яснее, чем прежде, он понял, за что ее ненавидит.

He hated her because she was young and pretty and sexless, because he wanted to go to bed with her and would never do so, because round her sweet supple waist, which seemed to ask you to encircle it with your arm, there was only the odious scarlet sash, aggressive symbol of chastity.

За то, что молодая, красивая и бесполая; за то, что он хочет с ней спать и никогда этого не добьется; за то, что на нежной тонкой талии, будто созданной для того, чтобы ее обнимали, – не его рука, а этот алый кушак, воинствующий символ непорочности.

The Hate rose to its climax.

Ненависть кончалась в судорогах.

The voice of Goldstein had become an actual sheep's bleat, and for an instant the face changed into that of a sheep.

Речь Г олдстейна превратилась в натуральное блеяние, а его лицо на миг вытеснила овечья морда.

Then the sheep-face melted into the figure of a Eurasian soldier who seemed to be advancing, huge and terrible, his sub-machine gun roaring, and seeming to spring out of the surface of the screen, so that some of the people in the front row actually flinched backwards in their seats.

Потом морда растворилась в евразийском солдате: огромный и ужасный, он шел на них, паля из автомата, грозя прорвать поверхность экрана, – так что многие отпрянули на своих стульях.

But in the same moment, drawing a deep sigh of relief from everybody, the hostile figure melted into the face of Big Brother, black-haired, black-moustachio'd, full of power and mysterious calm, and so vast that it almost filled up the screen.

Но тут же с облегчением вздохнули: фигуру врага заслонила наплывом голова Старшего Брата, черноволосая, черноусая, полная силы и таинственные спокойствия, такая огромная, что заняла почти весь экран.

Nobody heard what Big Brother was saying.

Что говорит Старший Брат, никто не расслышал.

It was merely a few words of encouragement, the sort of words that are uttered in the din of battle, not distinguishable individually but restoring confidence by the fact of being spoken.

Всего несколько слов ободрения, вроде тех, которые произносит вождь в громе битвы, – сами по себе пускай невнятные, они вселяют уверенность одним тем, что их произнесли.

Then the face of Big Brother faded away again, and instead the three slogans of the Party stood out in bold capitals:

Потом лицо Старшего Брата потускнело, и выступила четкая крупная надпись – три партийных лозунга:

WAR IS PEACE FREEDOM IS SLAVERY IGNORANCE IS STRENGTH

ВОИНА – ЭТО МИР СВОБОДА – ЭТО РАБСТВО НЕЗНАНИЕ – СИЛА

But the face of Big Brother seemed to persist for several seconds on the screen, as though the impact that it had made on everyone's eyeballs was too vivid to wear off immediately.

Но еще несколько мгновений лицо Старшего Брата как бы держалось на экране: так ярок был отпечаток, оставленный им в глазу, что не мог стереться сразу.

The little sandy-haired woman had flung herself forward over the back of the chair in front of her.

Маленькая женщина с рыжеватыми волосами навалилась на спинку переднего стула.

With a tremulous murmur that sounded like

Всхлипывающим шепотом она произнесла что-то вроде:

'My Saviour!' she extended her arms towards the screen.

"Спаситель мой!" – и простерла руки к телекрану.

Then she buried her face in her hands.

Потом закрыла лицо ладонями.

It was apparent that she was uttering a prayer.

По-видимому, она молилась.

At this moment the entire group of people broke into a deep, slow, rhythmical chant of 'B-B!...B-B!'–over and over again, very slowly, with a long pause between the first 'B' and the second–a heavy, murmurous sound, somehow curiously savage, in the background of which one seemed to hear the stamp of naked feet and the throbbing of tom-toms.

Тут все собрание принялось медленно, мерно, низкими голосами скандировать: "ЭС-БЭ!.. ЭС-БЭ!.. ЭС-БЭ!" – снова и снова, врастяжку, с долгой паузой между "ЭС" и "БЭ", и было в этом тяжелом волнообразном звуке что-то странно первобытное – мерещился за ним топот босых ног и рокот больших барабанов.

For perhaps as much as thirty seconds they kept it up.

Продолжалось это с полминуты.

It was a refrain that was often heard in moments of overwhelming emotion.

Вообще такое нередко происходило в те мгновения, когда чувства достигали особенного накала.

Partly it was a sort of hymn to the wisdom and majesty of Big Brother, but still more it was an act of self-hypnosis, a deliberate drowning of consciousness by means of rhythmic noise.

Отчасти это был гимн величию и мудрости Старшего Брата, но в большей степени самогипноз – люди топили свои разум в ритмическом шуме.

Winston's entrails seemed to grow cold.

Уинстон ощутил холод в животе.

In the Two Minutes Hate he could not help sharing in the general delirium, but this sub-human chanting of 'B-B!...B-B!' always filled him with horror.

На двухминутках ненависти он не мог не отдаваться всеобщему безумию, но этот дикарский клич "ЭС-БЭ!.. ЭС-БЭ!" всегда внушал ему ужас.

Of course he chanted with the rest: it was impossible to do otherwise.

Конечно, он скандировал с остальными, иначе было нельзя.

To dissemble your feelings, to control your face, to do what everyone else was doing, was an instinctive reaction.

Скрывать чувства, владеть лицом, делать то же, что другие, – все это стало инстинктом.

But there was a space of a couple of seconds during which the expression of his eyes might conceivably have betrayed him.

Но был такой промежуток секунды в две, когда его вполне могло выдать выражение глаз.

And it was exactly at this moment that the significant thing happened–if, indeed, it did happen.

Как раз в это время и произошло удивительное событие – если вправду произошло.

Momentarily he caught O'Brien's eye.

Он встретился взглядом с О'Брайеном.

O'Brien had stood up.

О'Брайен уже встал.

He had taken off his spectacles and was in the act of resettling them on his nose with his characteristic gesture.

Он снял очки и сейчас, надев их, поправлял на носу характерным жестом.

But there was a fraction of a second when their eyes met, and for as long as it took to happen Winston knew–yes, he KNEW!–that O'Brien was thinking the same thing as himself.

Но на какую-то долю секунды их взгляды пересеклись, и за это короткое мгновение Уинстон понял – да, понял! – что О'Брайен думает о том же самом.

An unmistakable message had passed.

Сигнал нельзя было истолковать иначе.

It was as though their two minds had opened and the thoughts were flowing from one into the other through their eyes.

Как будто их умы раскрылись и мысли потекли от одного к другому через глаза.

'I am with you,' O'Brien seemed to be saying to him. 'I know precisely what you are feeling.

"Я с вами. – будто говорил О'Брайен. – Я отлично знаю, что вы чувствуете.

I know all about your contempt, your hatred, your disgust.

Знаю о вашем презрении, вашей ненависти, вашем отвращении.

But don't worry, I am on your side!'

Не тревожьтесь, я на вашей стороне!"

And then the flash of intelligence was gone, and O'Brien's face was as inscrutable as everybody else's.

Но этот проблеск ума погас, и лицо у О'Брайена стало таким же непроницаемым, как у остальных.

That was all, and he was already uncertain whether it had happened.

Вот и все – и Уинстон уже сомневался, было ли это на самом деле.

Such incidents never had any sequel.

Такие случаи не имели продолжения.

All that they did was to keep alive in him the belief, or hope, that others besides himself were the enemies of the Party.

Одно только: они поддерживали в нем веру -или надежду, – что есть еще, кроме него, враги у партии.

Perhaps the rumours of vast underground conspiracies were true after all–perhaps the Brotherhood really existed!

Может быть, слухи о разветвленных заговорах все-таки верны – может быть, Братство впрямь существует!

It was impossible, in spite of the endless arrests and confessions and executions, to be sure that the Brotherhood was not simply a myth.

Ведь, несмотря на бесконечные аресты, признания, казни, не было уверенности, что Братство – не миф.

Some days he believed in it, some days not.

Иной день он верил в это, иной день – нет.

There was no evidence, only fleeting glimpses that might mean anything or nothing: snatches of overheard conversation, faint scribbles on lavatory walls–once, even, when two strangers met, a small movement of the hand which had looked as though it might be a signal of recognition.

Доказательств не было – только взгляды мельком, которые могли означать все, что угодно и ничего не означать, обрывки чужих разговоров, полустертые надписи в уборных, а однажды, когда при нем встретились двое незнакомых, он заметил легкое движение рук, в котором можно было усмотреть приветствие.

It was all guesswork: very likely he had imagined everything.

Только догадки; весьма возможно, что все это – плод воображения.

He had gone back to his cubicle without looking at O'Brien again.

Он ушел в свою кабину, не взглянув на О'Брайена.

The idea of following up their momentary contact hardly crossed his mind.

О том, чтобы развить мимолетную связь, он и не думал.

It would have been inconceivably dangerous even if he had known how to set about doing it.

Даже если бы он знал, как к этому подступиться, такая попытка была бы невообразимо опасной.

For a second, two seconds, they had exchanged an equivocal glance, and that was the end of the story.

За секунду они успели обменяться двусмысленным взглядом – вот и все.

But even that was a memorable event, in the locked loneliness in which one had to live.

Но даже это было памятным событием для человека, чья жизнь проходит под замком одиночества.