Текст книги "1984. Скотный двор (параллельный перевод)"

Автор книги: Джордж Оруэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Even the literature of the Party will change.

Даже партийная литература станет иной.

Even the slogans will change.

Даже лозунги изменятся.

How could you have a slogan like «freedom is slavery» when the concept of freedom has been abolished?

Откуда взяться лозунгу "Свобода – это рабство", если упразднено само понятие свободы?

The whole climate of thought will be different.

Атмосфера мышления станет иной.

In fact there will be no thought, as we understand it now.

Мышления в нашем современном значении вообще не будет.

Orthodoxy means not thinking–not needing to think.

Правоверный не мыслит – не нуждается в мышлении.

Orthodoxy is unconsciousness.'

Правоверность – состояние бессознательное.

One of these days, thought Winston with sudden deep conviction, Syme will be vaporized.

В один прекрасный день, внезапно решил Уинстон, Сайма распылят.

He is too intelligent.

Слишком умен.

He sees too clearly and speaks too plainly.

Слишком глубоко смотрит и слишком ясно выражается.

The Party does not like such people.

Партия таких не любит.

One day he will disappear.

Однажды он исчезнет.

It is written in his face.

У него это на лице написано.

Winston had finished his bread and cheese.

Уинстон доел свой хлеб и сыр.

He turned a little sideways in his chair to drink his mug of coffee.

Чуть повернулся на стуле, чтобы взять кружку с кофе.

At the table on his left the man with the strident voice was still talking remorselessly away.

За столиком слева немилосердно продолжал свои разглагольствования мужчина со скрипучим голосом.

A young woman who was perhaps his secretary, and who was sitting with her back to Winston, was listening to him and seemed to be eagerly agreeing with everything that he said.

Молодая женщина – возможно, секретарша -внимала ему и радостно соглашалась с каждым словом.

From time to time Winston caught some such remark as 'I think you're so right, I do so agree with you', uttered in a youthful and rather silly feminine voice.

Время от времени до Уинстона долетал ее молодой и довольно глупый голос, фразы вроде "Как это верно!"

But the other voice never stopped for an instant, even when the girl was speaking.

Мужчина не умолкал ни на мгновение – даже когда говорила она.

Winston knew the man by sight, though he knew no more about him than that he held some important post in the Fiction Department.

Уинстон встречал его в министерстве и знал, что он занимает какую-то важную должность в отделе литературы.

He was a man of about thirty, with a muscular throat and a large, mobile mouth.

Это был человек лет тридцати, с мускулистой шеей и большим подвижным ртом.

His head was thrown back a little, and because of the angle at which he was sitting, his spectacles caught the light and presented to Winston two blank discs instead of eyes.

Он слегка откинул голову, и в таком ракурсе Уинстон видел вместо его глаз пустые блики света, отраженного очками.

What was slightly horrible, was that from the stream of sound that poured out of his mouth it was almost impossible to distinguish a single word.

Жутковато делалось оттого, что в хлеставшем изо рта потоке звуков невозможно было поймать ни одного слова.

Just once Winston caught a phrase–'complete and final elimination of Goldsteinism'–jerked out very rapidly and, as it seemed, all in one piece, like a line of type cast solid.

Только раз Уинстон расслышал обрывок фразы: "полная и окончательная ликвидация голдстейновщины" – обрывок выскочил целиком, как отлитая строка в линотипе.

For the rest it was just a noise, a quack-quack-quacking.

В остальном это был сплошной шум –кря-кря-кря.

And yet, though you could not actually hear what the man was saying, you could not be in any doubt about its general nature.

Речь нельзя было разобрать, но общий характер ее не вызывал ни каких сомнений.

He might be denouncing Goldstein and demanding sterner measures against thought-criminals and saboteurs, he might be fulminating against the atrocities of the Eurasian army, he might be praising Big Brother or the heroes on the Malabar front–it made no difference.

Метал ли он громы против Голдстейна и требовал более суровых мер против мыслепреступников и вредителей, возмущался ли зверствами евразийской военщины, восхвалял ли Старшего Брата и героев Малабарского фронта – значения не имело.

Whatever it was, you could be certain that every word of it was pure orthodoxy, pure Ingsoc.

В любом случае каждое его слово было -чистая правоверность, чистый ангсоц.

As he watched the eyeless face with the jaw moving rapidly up and down, Winston had a curious feeling that this was not a real human being but some kind of dummy.

Глядя на хлопавшее ртом безглазое лицо, Уинстон испытывал странное чувство, что перед ним неживой человек, а манекен.

It was not the man's brain that was speaking, it was his larynx.

Не в человеческом мозгу рождалась эта речь – в гортани.

The stuff that was coming out of him consisted of words, but it was not speech in the true sense: it was a noise uttered in unconsciousness, like the quacking of a duck.

Извержение состояло из слов, но не было речью в подлинном смысле, это был шум, производимый в бессознательном состоянии, утиное кряканье.

Syme had fallen silent for a moment, and with the handle of his spoon was tracing patterns in the puddle of stew.

Сайм умолк и черенком ложки рисовал в лужице соуса.

The voice from the other table quacked rapidly on, easily audible in spite of the surrounding din.

Кряканье за соседним столом продолжалось с прежней быстротой, легко различимое в общем гуле.

'There is a word in Newspeak,' said Syme, 'I don't know whether you know it: DUCKSPEAK, to quack like a duck.

– В новоязе есть слово, – сказал Сайм, – Не знаю, известно ли оно вам: "речекряк" -крякающий по-утиному.

It is one of those interesting words that have two contradictory meanings.

Одно из тех интересных слов, у которых два противоположных значения.

Applied to an opponent, it is abuse, applied to someone you agree with, it is praise.'

В применении к противнику это ругательство; в применении к тому, с кем вы согласны, -похвала.

Unquestionably Syme will be vaporized, Winston thought again.

Сайма несомненно распылят, снова подумал Уинстон.

He thought it with a kind of sadness, although well knowing that Syme despised him and slightly disliked him, and was fully capable of denouncing him as a thought-criminal if he saw any reason for doing so.

Подумал с грустью, хотя отлично знал, что Сайм презирает его и не слишком любит и вполне может объявить его мыслепреступником, если найдет для этого основания.

There was something subtly wrong with Syme.

Чуть-чуть что-то не так с Саймом.

There was something that he lacked: discretion, aloofness, a sort of saving stupidity.

Чего-то ему не хватает: осмотрительности, отстраненности, некоей спасительной глупости.

You could not say that he was unorthodox.

Нельзя сказать, что неправоверен.

He believed in the principles of Ingsoc, he venerated Big Brother, he rejoiced over victories, he hated heretics, not merely with sincerity but with a sort of restless zeal, an up-to-dateness of information, which the ordinary Party member did not approach.

Он верит в принципы ангсоца, чтит Старшего Врата, он радуется победам, ненавидит мыслепреступников не только искренне, но рьяно и неутомимо, причем располагая самыми последними сведениями, не нужными рядовому партийцу.

Yet a faint air of disreputability always clung to him.

Но всегда от него шел какой-то малопочтенный душок.

He said things that would have been better unsaid, he had read too many books, he frequented the Chestnut Tree Cafe, haunt of painters and musicians.

Он говорил то, о чем говорить не стоило, он прочел слишком много книжек, он наведывался в кафе "Под каштаном", которое облюбовали художники и музыканты.

There was no law, not even an unwritten law, against frequenting the Chestnut Tree Cafe, yet the place was somehow ill-omened.

Запрета, даже неписаного запрета, на посещение этого кафе не было, но над ним тяготело что-то зловещее.

The old, discredited leaders of the Party had been used to gather there before they were finally purged.

Когда-то там собирались отставные, потерявшие доверие партийные вожди (потом их убрали окончательно).

Goldstein himself, it was said, had sometimes been seen there, years and decades ago.

По слухам, бывал там сколько-то лет или десятилетий назад сам Голдстейи.

Syme's fate was not difficult to foresee.

Судьбу Сайма нетрудно было угадать.

And yet it was a fact that if Syme grasped, even for three seconds, the nature of his, Winston's, secret opinions, he would betray him instantly to the Thought Police.

Но несомненно было и то, что если бы Сайму открылось, хоть на три секунды, каких взглядов держится Уинстон, Сайм немедленно донес бы на Уинстона в полицию мыслей.

So would anybody else, for that matter: but Syme more than most.

Впрочем, как и любой на его месте, но все же Сайм скорее.

Zeal was not enough. Orthodoxy was unconsciousness.

Правоверность – состояние бессознательное.

Syme looked up.

Сайм поднял голову.

'Here comes Parsons,' he said.

– Вон идет Парсонс, – сказал он.

Something in the tone of his voice seemed to add, 'that bloody fool'.

В голосе его прозвучало: "несносный дурак".

Parsons, Winston's fellow-tenant at Victory Mansions, was in fact threading his way across the room–a tubby, middle-sized man with fair hair and a froglike face.

И в самом деле между столиками пробирался сосед Уинстона по дому "Победа" -невысокий, бочкообразных очертаний человек с русыми волосами и лягушачьим лицом.

At thirty-five he was already putting on rolls of fat at neck and waistline, but his movements were brisk and boyish.

В тридцать пять лет он уже отрастил брюшко и складки жира на загривке, но двигался по-мальчишески легко.

His whole appearance was that of a little boy grown large, so much so that although he was wearing the regulation overalls, it was almost impossible not to think of him as being dressed in the blue shorts, grey shirt, and red neckerchief of the Spies.

Да и выглядел он мальчиком, только большим: хотя он был одет в форменный комбинезон, все время хотелось представить его себе в синих шортах, серой рубашке и красном галстуке разведчика.

In visualizing him one saw always a picture of dimpled knees and sleeves rolled back from pudgy forearms.

Воображению рисовались ямки на коленях и закатанные рукава на пухлых руках.

Parsons did, indeed, invariably revert to shorts when a community hike or any other physical activity gave him an excuse for doing so.

В шорты Парсонс действительно облачался при всяком удобном случае –ив туристских вылазках и на других мероприятиях, требовавших физической активности.

He greeted them both with a cheery

Он приветствовал обоих веселым

'Hullo, hullo!' and sat down at the table, giving off an intense smell of sweat.

"Здрасьте, здрасьте!" и сел за стол, обдав их крепким запахом пота.

Beads of moisture stood out all over his pink face.

Все лицо его было покрыто росой.

His powers of sweating were extraordinary.

Потоотделительные способности у Парсонса были выдающиеся.

At the Community Centre you could always tell when he had been playing table-tennis by the dampness of the bat handle.

В клубе всегда можно было угадать, что он поиграл в настольный теннис, по мокрой ручке ракетки.

Syme had produced a strip of paper on which there was a long column of words, and was studying it with an ink-pencil between his fingers.

Сайм вытащил полоску бумаги с длинным столбиком слов и принялся читать, держа наготове чернильный карандаш.

'Look at him working away in the lunch hour,' said Parsons, nudging Winston. 'Keenness, eh?

– Смотри, даже в обед работает, – сказал Парсонс, толкнув Уинстона в бок. – Увлекается, а?

What's that you've got there, old boy?

Что у вас там?

Something a bit too brainy for me, I expect.

Не по моим, наверно, мозгам.

Smith, old boy, I'll tell you why I'm chasing you.

Смит, знаете, почему я за вами гоняюсь?

It's that sub you forgot to give me.'

Вы у меня подписаться забыли.

'Which sub is that?' said Winston, automatically feeling for money.

– На что подписка? – спросил Уинстон, машинально потянувшись к карману.

About a quarter of one's salary had to be earmarked for voluntary subscriptions, which were so numerous that it was difficult to keep track of them.

Примерно четверть зарплаты уходила на добровольные подписки, настолько многочисленные, что их и упомнить было трудно.

'For Hate Week. You know–the house-by-house fund.

– На Неделю ненависти – подписка по месту жительства.

I'm treasurer for our block.

Я домовый казначей.

We're making an all-out effort-going to put on a tremendous show.

Не щадим усилий – в грязь лицом не ударим.

I tell you, it won't be my fault if old Victory Mansions doesn't have the biggest outfit of flags in the whole street.

Скажу прямо, если наш дом "Победа" не выставит больше всех флагов на улице, так не по моей вине.

Two dollars you promised me.'

Вы два доллара обещали.

Winston found and handed over two creased and filthy notes, which Parsons entered in a small notebook, in the neat handwriting of the illiterate.

Уинстон нашел и отдал две мятых, замусоленных бумажки, и Парсонс аккуратным почерком малограмотного записал его в блокнотик.

'By the way, old boy,' he said. 'I hear that little beggar of mine let fly at you with his catapult yesterday.

– Между прочим, – сказал он, – я слышал, мой паршивец запулил в вас вчера из рогатки.

I gave him a good dressing-down for it.

Я ему задал по первое число.

In fact I told him I'd take the catapult away if he does it again.'

Даже пригрозил: еще раз повторится – отберу рогатку.

'I think he was a little upset at not going to the execution,' said Winston.

– Наверное, расстроился, что его не пустили на казнь, – сказал Уинстон.

'Ah, well–what I mean to say, shows the right spirit, doesn't it?

– Да, знаете... я что хочу сказать: сразу видно, что воспитан в правильном духе.

Mischievous little beggars they are, both of them, but talk about keenness!

Озорные паршивцы – что один, что другая, -но увлеченные!

All they think about is the Spies, and the war, of course.

Одно на уме – разведчики, ну и война, конечно.

D'you know what that little girl of mine did last Saturday, when her troop was on a hike out Berkhamsted way? She got two other girls to go with her, slipped off from the hike, and spent the whole afternoon following a strange man.

Знаете, что дочурка выкинула в прошлое воскресенье? У них поход был в Беркампстед -так она сманила еще двух девчонок, откололись от отряда и до вечера следили за одним человеком.

They kept on his tail for two hours, right through the woods, and then, when they got into Amersham, handed him over to the patrols.'

Два часа шли за ним, и все лесом, а в Амершеме сдали его патрулю.

'What did they do that for?' said Winston, somewhat taken aback.

– Зачем это? – слегка опешив, спросил Уинстон.

Parsons went on triumphantly:

Парсонс победоносно продолжал:

'My kid made sure he was some kind of enemy agent–might have been dropped by parachute, for instance.

– Дочурка догадалась, что он вражеский агент, на парашюте сброшенный или еще как.

But here's the point, old boy.

Но вот в чем самая штука-то.

What do you think put her on to him in the first place?

С чего, вы думаете, она его заподозрила?

She spotted he was wearing a funny kind of shoes–said she'd never seen anyone wearing shoes like that before.

Туфли на нем чудные – никогда, говорит, не видала на человеке таких туфель.

So the chances were he was a foreigner.

Что, если иностранец?

Pretty smart for a nipper of seven, eh?'

Семь лет пигалице, а смышленая какая, а?

'What happened to the man?' said Winston.

– И что с ним сделали? – спросил Уинстон.

' Ah, that I couldn't say, of course.

– Ну уж этого я не знаю.

But I wouldn't be altogether surprised if–' Parsons made the motion of aiming a rifle, and clicked his tongue for the explosion.

Но не особенно удивлюсь, если... – Парсонс изобразил, будто целится из ружья, и щелкнул языком.

'Good,' said Syme abstractedly, without looking up from his strip of paper.

– Отлично, – в рассеянности произнес Сайм, не отрываясь от своего листка.

'Of course we can't afford to take chances,' agreed Winston dutifully.

– Конечно, нам без бдительности нельзя, -поддакнул Уинстон.

'What I mean to say, there is a war on,' said Parsons.

– Война, сами понимаете, – сказал Парсонс.

As though in confirmation of this, a trumpet call floated from the telescreen just above their heads.

Как будто в подтверждение его слов телекран у них над головами сыграл фанфару.

However, it was not the proclamation of a military victory this time, but merely an announcement from the Ministry of Plenty.

Но на этот раз была не победа на фронте, а сообщение министерства изобилия.

'Comrades!' cried an eager youthful voice. 'Attention, comrades!

– Товарищи! – крикнул энергичный молодой голос. – Внимание, товарищи!

We have glorious news for you.

Замечательные известия!

We have won the battle for production!

Победа на производственном фронте.

Returns now completed of the output of all classes of consumption goods show that the standard of living has risen by no less than 20 per cent over the past year.

Итоговые сводки о производстве всех видов потребительских товаров показывают, что по сравнению с прошлым годом уровень жизни поднялся не менее чем на двадцать процентов.

All over Oceania this morning there were irrepressible spontaneous demonstrations when workers marched out of factories and offices and paraded through the streets with banners voicing their gratitude to Big Brother for the new, happy life which his wise leadership has bestowed upon us.

Сегодня утром по всей Океании прокатилась неудержимая волна стихийных демонстраций. Трудящиеся покинули заводы и учреждения и со знаменами прошли по улицам, выражая благодарность Старшему Брату за новую счастливую жизнь под его мудрым руководством.

Here are some of the completed figures.

Вот некоторые итоговые показатели.

Foodstuffs—'

Продовольственные товары...

The phrase 'our new, happy life' recurred several times.

Слова "наша новая счастливая жизнь" повторились несколько раз.

It had been a favourite of late with the Ministry of Plenty.

В последнее время их полюбило министерство изобилия.

Parsons, his attention caught by the trumpet call, sat listening with a sort of gaping solemnity, a sort of edified boredom.

Парсонс, встрепенувшись от фанфары, слушал приоткрыв рот, торжественно, с выражением впитывающей скуки.

He could not follow the figures, but he was aware that they were in some way a cause for satisfaction.

За цифрами он уследить не мог, но понимал, что они должны радовать.

He had lugged out a huge and filthy pipe which was already half full of charred tobacco.

Он выпростал из кармана громадную вонючую трубку, до половины набитую обуглившимся табаком.

With the tobacco ration at 100 grammes a week it was seldom possible to fill a pipe to the top.

При норме табака сто граммов в неделю человек редко позволял себе набить трубку доверху.

Winston was smoking a Victory Cigarette which he held carefully horizontal.

Уинстон курил сигарету "Победа", стараясь держать ее горизонтально.

The new ration did not start till tomorrow and he had only four cigarettes left.

Новый талон действовал только с завтрашнего дня, а у него осталось всего четыре сигареты.

For the moment he had shut his ears to the remoter noises and was listening to the stuff that streamed out of the telescreen.

Сейчас он пробовал отключиться от постороннего шума и расслышать то, что изливалось из телекрана.

It appeared that there had even been demonstrations to thank Big Brother for raising the chocolate ration to twenty grammes a week.

Кажется, были даже демонстрации благодарности Старшему Брату за то, что он увеличил норму шоколада до двадцати граммов в неделю.

And only yesterday, he reflected, it had been announced that the ration was to be REDUCED to twenty grammes a week.

А ведь только вчера объявили, что норма уменьшена до двадцати граммов, подумал Уинстон.

Was it possible that they could swallow that, after only twenty-four hours?

Неужели в это поверят – через какие-нибудь сутки?

Yes, they swallowed it.

Верят.

Parsons swallowed it easily, with the stupidity of an animal.

Парсонс поверил легко, глупое животное.

The eyeless creature at the other table swallowed it fanatically, passionately, with a furious desire to track down, denounce, and vaporize anyone who should suggest that last week the ration had been thirty grammes.

Безглазый за соседним столом – фанатично, со страстью, с исступленным желанием выявить, разоблачить, распылить всякого, кто скажет, что на прошлой неделе норма была тридцать граммов.

Syme, too–in some more complex way, involving doublethink, Syme swallowed it.

Сайм тоже поверил, только затейливее, при помощи двоемыслия.

Was he, then, ALONE in the possession of a memory?

Так что же, у него одного не отшибло память?

The fabulous statistics continued to pour out of the telescreen.

Телекран все извергал сказочную статистику.

As compared with last year there was more food, more clothes, more houses, more furniture, more cooking-pots, more fuel, more ships, more helicopters, more books, more babies–more of everything except disease, crime, and insanity.

По сравнению с прошлым годом стало больше еды, больше одежды, больше домов, больше мебели, больше кастрюль, больше топлива, больше кораблей, больше вертолетов, больше книг, больше новорожденных – всего больше, кроме болезней, преступлений и сумасшествия.

Year by year and minute by minute, everybody and everything was whizzing rapidly upwards.

С каждым годом, с каждой минутой все и вся стремительно поднималось к новым и новым высотам.

As Syme had done earlier Winston had taken up his spoon and was dabbling in the pale-coloured gravy that dribbled across the table, drawing a long streak of it out into a pattern.

Так же как Сайм перед этим, Уинстон взял ложку и стал возить ею в пролитом соусе, придавая длинной лужице правильные очертания.

He meditated resentfully on the physical texture of life.

Он с возмущением думал о своем быте, об условиях жизни.

Had it always been like this?

Всегда ли она была такой?

Had food always tasted like this?

Всегда ли был такой вкус у еды?

He looked round the canteen.

Он окинул взглядом столовую.

A low-ceilinged, crowded room, its walls grimy from the contact of innumerable bodies; battered metal tables and chairs, placed so close together that you sat with elbows touching; bent spoons, dented trays, coarse white mugs; all surfaces greasy, grime in every crack; and a sourish, composite smell of bad gin and bad coffee and metallic stew and dirty clothes.

Низкий потолок, набитый зал, грязные от трения бесчисленных тел стены; обшарпанные металлические столы и стулья, стоящие так тесно, что сталкиваешься локтями с соседом; гнутые ложки, щербатые подносы, грубые белые кружки; все поверхности сальные, в каждой трещине грязь; и кисловатый смешанный запах скверного джина, скверного кофе, подливки с медью и заношенной одежды.

Always in your stomach and in your skin there was a sort of protest, a feeling that you had been cheated of something that you had a right to.

Всегда ли так неприятно было твоему желудку и коже, всегда ли было это ощущение, что ты обкраден, обделен?

It was true that he had no memories of anything greatly different.

Правда, за всю свою жизнь он не мог припомнить ничего существенно иного.

In any time that he could accurately remember, there had never been quite enough to eat, one had never had socks or underclothes that were not full of holes, furniture had always been battered and rickety, rooms underheated, tube trains crowded, houses falling to pieces, bread dark-coloured, tea a rarity, coffee filthy-tasting, cigarettes insufficient–nothing cheap and plentiful except synthetic gin.

Сколько он себя помнил, еды никогда не было вдоволь, никогда не было целых носков и белья, мебель всегда была обшарпанной и шаткой, комнаты – нетопленными, поезда в метро -переполненными, дома – обветшалыми, хлеб -темным, кофе – гнусным, чай – редкостью, сигареты – считанными: ничего дешевого и в достатке, кроме синтетического джина.

And though, of course, it grew worse as one's body aged, was it not a sign that this was NOT the natural order of things, if one's heart sickened at the discomfort and dirt and scarcity, the interminable winters, the stickiness of one's socks, the lifts that never worked, the cold water, the gritty soap, the cigarettes that came to pieces, the food with its strange evil tastes?

Конечно, тело старится, и все для него становится не так, но если тошно тебе от неудобного, грязного, скудного житья, от нескончаемых зим, заскорузлых носков, вечно неисправных лифтов, от ледяной воды, шершавого мыла, от сигареты, распадающейся в пальцах, от странного и мерзкого вкуса пищи, не означает ли это, что такой уклад жизни ненормален?

Why should one feel it to be intolerable unless one had some kind of ancestral memory that things had once been different?

Если он кажется непереносимым – неужели это родовая память нашептывает тебе, что когда-то жили иначе?

He looked round the canteen again.

Он снова окинул взглядом зал.

Nearly everyone was ugly, and would still have been ugly even if dressed otherwise than in the uniform blue overalls.

Почти все люди были уродливыми – и будут уродливыми, даже если переоденутся из форменных синих комбинезонов во что-нибудь другое.

On the far side of the room, sitting at a table alone, a small, curiously beetle-like man was drinking a cup of coffee, his little eyes darting suspicious glances from side to side.

Вдалеке пил кофе коротенький человек, удивительно похожий на жука, и стрелял по сторонам подозрительными глазками.

How easy it was, thought Winston, if you did not look about you, to believe that the physical type set up by the Party as an ideal—tall muscular youths and deep-bosomed maidens, blond-haired, vital, sunburnt, carefree–existed and even predominated.

Если не оглядываешься вокруг, подумал Уинстон, до чего же легко поверить, будто существует и даже преобладает предписанный партией идеальный тип: высокие мускулистые юноши и пышногрудые девы, светловолосые, беззаботные, загорелые, жизнерадостные.

Actually, so far as he could judge, the majority of people in Airstrip One were small, dark, and ill-favoured.

На самом же деле, сколько он мог судить, жители Взлетной полосы I в большинстве были мелкие, темные и некрасивые.

It was curious how that beetle-like type proliferated in the Ministries: little dumpy men, growing stout very early in life, with short legs, swift scuttling movements, and fat inscrutable faces with very small eyes.

Любопытно, как размножился в министерствах жукоподобный тип: приземистые, коротконогие, очень рано полнеющие мужчины с суетливыми движениями, толстыми непроницаемыми лицами и маленькими глазами.

It was the type that seemed to flourish best under the dominion of the Party.

Этот тип как-то особенно процветал под партийной властью.

The announcement from the Ministry of Plenty ended on another trumpet call and gave way to tinny music.

Завершив фанфарой сводку из министерства изобилия, телекран заиграл бравурную музыку.

Parsons, stirred to vague enthusiasm by the bombardment of figures, took his pipe out of his mouth.

Парсонс от бомбардировки цифрами исполнился рассеянного энтузиазма и вынул изо рта трубку.

'The Ministry of Plenty's certainly done a good job this year,' he said with a knowing shake of his head. 'By the way, Smith old boy, I suppose you haven't got any razor blades you can let me have?'

– Да, хорошо потрудилось в нынешнем году министерство изобилия, – промолвил он и с видом знатока кивнул. – Кстати, Смит, у вас, случайно, не найдется свободного лезвия?

'Not one,' said Winston. 'I've been using the same blade for six weeks myself.'

– Ни одного, – ответил Уинстон. – Полтора месяца последним бреюсь.

'Ah, well–just thought I'd ask you, old boy.'

– Ну да... просто решил спросить на всякий случай.

' Sorry,' said Winston.

– Не взыщите, – сказал Уинстон.

The quacking voice from the next table, temporarily silenced during the Ministry's announcement, had started up again, as loud as ever.

Кряканье за соседним столом, смолкшее было во время министерского отчета, возобновилось с прежней силой.

For some reason Winston suddenly found himself thinking of Mrs Parsons, with her wispy hair and the dust in the creases of her face.

Уинстон почему-то вспомнил миссис Парсонс, ее жидкие растрепанные волосы, пыль в морщинах.

Within two years those children would be denouncing her to the Thought Police.

Г ода через два, если не раньше, детки донесут на нее в полицию мыслей.

Mrs Parsons would be vaporized.

Ее распылят.

Syme would be vaporized.

Сайма распылят.

Winston would be vaporized.

Его, Уинстона, распылят.

O'Brien would be vaporized.

О'Брайена распылят.

Parsons, on the other hand, would never be vaporized.

Парсонса же, напротив, никогда не распылят.

The eyeless creature with the quacking voice would never be vaporized.

Безглазого крякающего никогда не распылят.

The little beetle-like men who scuttle so nimbly through the labyrinthine corridors of Ministries they, too, would never be vaporized.

Мелких жукоподобных, шустро снующих по лабиринтам министерств, – их тоже никогда не распылят.

And the girl with dark hair, the girl from the Fiction Department–she would never be vaporized either.

И ту девицу из отдела литературы не распылят.

It seemed to him that he knew instinctively who would survive and who would perish: though just what it was that made for survival, it was not easy to say.

Ему казалось, что он инстинктивно чувствует, кто погибнет, а кто сохранится, хотя чем именно обеспечивается сохранность, даже не объяснишь.

At this moment he was dragged out of his reverie with a violent jerk.

Тут его вывело из задумчивости грубое вторжение.

The girl at the next table had turned partly round and was looking at him.

Женщина за соседним столиком, слегка поворотившись, смотрела на него.

It was the girl with dark hair.

Та самая, с темными волосами.

She was looking at him in a sidelong way, but with curious intensity.