Текст книги "1984. Скотный двор (параллельный перевод)"

Автор книги: Джордж Оруэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Особо выделен был некий товарищ Уидерс, крупный деятель внутренней партии, – его наградили орденом "За выдающиеся заслуги" 2-й степени.

Three months later FFCC had suddenly been dissolved with no reasons given.

Тремя месяцами позже ПКПП внезапно была распущена без объявления причин.

One could assume that Withers and his associates were now in disgrace, but there had been no report of the matter in the Press or on the telescreen.

Судя по всему, Уидерс и его сотрудники теперь не в чести, хотя ни в газетах, ни по телекрану сообщений об этом не было.

That was to be expected, since it was unusual for political offenders to be put on trial or even publicly denounced.

Тоже ничего удивительного: судить и даже публично разоблачать политически провинившегося не принято.

The great purges involving thousands of people, with public trials of traitors and thought-criminal s who made abject confession of their crimes and were afterwards executed, were special show-pieces not occurring oftener than once in a couple of years.

Большие чистки, захватывавшие тысячи людей, с открытыми процессами предателей и мыслепреступников, которые жалко каялись в своих преступлениях. а затем подвергались казни, были особыми спектаклями и происходили раз в несколько лет, не чаще.

More commonly, people who had incurred the displeasure of the Party simply disappeared and were never heard of again.

А обычно люди, вызвавшие неудовольствие партии, просто исчезали, и о них больше никто не слышал.

One never had the smallest clue as to what had happened to them.

И бесполезно было гадать, что с ними стало.

In some cases they might not even be dead.

Возможно, что некоторые даже оставались в живых.

Perhaps thirty people personally known to Winston, not counting his parents, had disappeared at one time or another.

Так в разное время исчезли человек тридцать знакомых Уинстона, не говоря о его родителях.

Winston stroked his nose gently with a paper-clip.

Уинстон легонько поглаживал себя по носу скрепкой.

In the cubicle across the way Comrade Tillotson was still crouching secretively over his speakwrite.

В кабине напротив товарищ Тиллотсон по-прежнему таинственно бормотал, прильнув к микрофону.

He raised his head for a moment: again the hostile spectacle-flash.

Он поднял голову, опять враждебно сверкнули очки.

Winston wondered whether Comrade Tillotson was engaged on the same job as himself.

Не той же ли задачей занят Тиллотсон? -подумал Уинстон.

It was perfectly possible.

Очень может быть.

So tricky a piece of work would never be entrusted to a single person: on the other hand, to turn it over to a committee would be to admit openly that an act of fabrication was taking place.

Такую тонкую работу ни за что не доверили бы одному исполнителю: с другой стороны, поручить ее комиссии значит открыто признать, что происходит фальсификация.

Very likely as many as a dozen people were now working away on rival versions of what Big Brother had actually said.

Возможно, не меньше десятка работников трудились сейчас над собственными версиями того, что сказал на самом деле Старший Брат.

And presently some master brain in the Inner Party would select this version or that, would re-edit it and set in motion the complex processes of cross-referencing that would be required, and then the chosen lie would pass into the permanent records and become truth.

Потом какой-то начальственный ум во внутренней партии выберет одну версию, отредактирует ее, приведет в действие сложный механизм перекрестных ссылок, после чего избранная ложь будет сдана на постоянное хранение и сделается правдой.

Winston did not know why Withers had been disgraced.

Уинстон не знал, за что попал в немилость Уидерс.

Perhaps it was for corruption or incompetence.

Может быть, за разложение или за плохую работу.

Perhaps Big Brother was merely getting rid of a too-popular subordinate.

Может быть, Старший Брат решил избавиться от подчиненного, который стал слишком популярен.

Perhaps Withers or someone close to him had been suspected of heretical tendencies.

Может быть, Уидерс или кто-нибудь из его окружения заподозрен в уклоне.

Or perhaps–what was likeliest of all–the thing had simply happened because purges and vaporizations were a necessary part of the mechanics of government.

А может быть – и вероятнее всего, -случилось это просто потому, что чистки и распыления были необходимой частью государственной механики.

The only real clue lay in the words 'refs unpersons', which indicated that Withers was already dead.

Единственный определенный намек содержался в словах "упомянуты нелица" – это означало, что Уидерса уже нет в живых.

You could not invariably assume this to be the case when people were arrested.

Даже арест человека не всегда означал смерть.

Sometimes they were released and allowed to remain at liberty for as much as a year or two years before being executed.

Иногда его выпускали, и до казни он год или два гулял на свободе.

Very occasionally some person whom you had believed dead long since would make a ghostly reappearance at some public trial where he would implicate hundreds of others by his testimony before vanishing, this time for ever.

А случалось и так, что человек, которого давно считали мертвым, появлялся, словно призрак, на открытом процессе и давал показания против сотен людей, прежде чем исчезнуть – на этот раз окончательно.

Withers, however, was already an UNPERSON.

Но Уидерс уже был нелицом.

He did not exist: he had never existed.

Он не существовал; он никогда не существовал.

Winston decided that it would not be enough simply to reverse the tendency of Big Brother's speech.

Уинстон решил, что просто изменить направление речи Старшего Брата мало.

It was better to make it deal with something totally unconnected with its original subject.

Пусть он скажет о чем-то, совершенно несвязанном с первоначальной темой.

He might turn the speech into the usual denunciation of traitors and thought-criminals, but that was a little too obvious, while to invent a victory at the front, or some triumph of over-production in the Ninth Three-Year Plan, might complicate the records too much.

Уинстон мог превратить речь в типовое разоблачение предателей и мыслепреступников – но это слишком прозрачно, а если изобрести победу на фронте или триумфальное перевыполнение трехлетнего плана, то чересчур усложнится документация.

What was needed was a piece of pure fantasy.

Чистая фантазия – вот что подойдет лучше всего.

Suddenly there sprang into his mind, ready made as it were, the image of a certain Comrade Ogilvy, who had recently died in battle, in heroic circumstances.

И вдруг в голове у него возник – можно сказать, готовеньким – образ товарища Огилви, недавно павшего в бою смертью храбрых.

There were occasions when Big Brother devoted his Order for the Day to commemorating some humble, rank-and-file Party member whose life and death he held up as an example worthy to be followed.

Бывали случаи, когда Старший Брат посвящал "наказ" памяти какого-нибудь скромного рядового партийца, чью жизнь и смерть он приводил как пример для подражания.

Today he should commemorate Comrade Ogilvy.

Сегодня он посвятит речь памяти товарища Огилви.

It was true that there was no such person as Comrade Ogilvy, but a few lines of print and a couple of faked photographs would soon bring him into existence.

Правда, такого товарища на свете не было, но несколько печатных строк и одна-две поддельные фотографии вызовут его к жизни.

Winston thought for a moment, then pulled the speakwrite towards him and began dictating in Big Brother's familiar style: a style at once military and pedantic, and, because of a trick of asking questions and then promptly answering them ('What lessons do we learn from this fact, comrades?

Уинстон на минуту задумался, потом подтянул к себе речепис и начал диктовать в привычном стиле Старшего Брата: стиль этот, военный и одновременно педантический, благодаря постоянному приему – задавать вопросы и тут же на них отвечать ("Какие уроки мы извлекаем отсюда, товарищи?

The lesson–which is also one of the fundamental principles of Ingsoc–that,' etc., etc.), easy to imitate.

Уроки – а они являются также основополагающими принципами ангсоца -состоят в том..." – и т.д. и т.п.) – легко поддавался имитации.

At the age of three Comrade Ogilvy had refused all toys except a drum, a sub-machine gun, and a model helicopter.

В трехлетнем возрасте товарищ Огилви отказался от всех игрушек, кроме барабана, автомата и вертолета.

At six–a year early, by a special relaxation of the rules–he had joined the Spies, at nine he had been a troop leader.

Шести лет – в виде особого исключения – был принят в разведчики; в девять стал командиром отряда.

At eleven he had denounced his uncle to the Thought Police after overhearing a conversation which appeared to him to have criminal tendencies.

Одиннадцати лет от роду, услышав дядин разговор, уловил в нем преступные идеи и сообщил об этом в полицию мыслей.

At seventeen he had been a district organizer of the Junior Anti-Sex League.

В семнадцать стал районным руководителем Молодежного антиполового союза.

At nineteen he had designed a hand-grenade which had been adopted by the Ministry of Peace and which, at its first trial, had killed thirty-one Eurasian prisoners in one burst.

В девятнадцать изобрел гранату, которая была принята на вооружение министерством мира и на первом испытании уничтожила взрывом тридцать одного евразийского военнопленного.

At twenty-three he had perished in action.

Двадцатитрехлетним погиб на войне.

Pursued by enemy jet planes while flying over the Indian Ocean with important despatches, he had weighted his body with his machine gun and leapt out of the helicopter into deep water, despatches and all–an end, said Big Brother, which it was impossible to contemplate without feelings of envy.

Летя над Индийским океаном с важными донесениями, был атакован вражескими истребителями, привязал к телу пулемет, как грузило, выпрыгнул из вертолета и вместе с донесениями и прочим ушел на дно; такой кончине, сказал Старший Брат, можно только завидовать.

Big Brother added a few remarks on the purity and single-mindedness of Comrade Ogilvy's life.

Старший Брат подчеркнул, что вся жизнь товарища Огилви была отмечена чистотой и целеустремленностью.

He was a total abstainer and a nonsmoker, had no recreations except a daily hour in the gymnasium, and had taken a vow of celibacy, believing marriage and the care of a family to be incompatible with a twenty-four-hour-a-day devotion to duty.

Товарищ Огилви не пил и не курил, не знал иных развлечений, кроме ежедневной часовой тренировки в гимнастическом зале; считая, что женитьба и семейные заботы несовместимы с круглосуточным служением долгу, он дал обет безбрачия.

He had no subjects of conversation except the principles of Ingsoc, and no aim in life except the defeat of the Eurasian enemy and the hunting-down of spies, saboteurs, thought-criminals, and traitors generally.

Он не знал иной темы для разговора, кроме принципов ангсоца, иной цели в жизни, кроме разгрома евразийских полчищ и выявления шпионов, вредителей, мыслепреступников и прочих изменников.

Winston debated with himself whether to award Comrade Ogilvy the Order of Conspicuous Merit: in the end he decided against it because of the unnecessary cross-referencing that it would entail.

Уинстон подумал, не наградить ли товарища Огилви орденом "За выдающиеся заслуги"; решил все-таки не награждать – это потребовало бы лишних перекрестных ссылок.

Once again he glanced at his rival in the opposite cubicle.

Он еще раз взглянул на соперника напротив.

Something seemed to tell him with certainty that Tillotson was busy on the same job as himself.

Непонятно, почему он догадался, что Тиллотсон занят той же работой.

There was no way of knowing whose job would finally be adopted, but he felt a profound conviction that it would be his own.

Чью версию примут, узнать было невозможно, но он ощутил твердую уверенность, что версия будет его.

Comrade Ogilvy, unimagined an hour ago, was now a fact.

Товарищ Огилви, которого и в помине не было час назад, обрел реальность.

It struck him as curious that you could create dead men but not living ones.

Уинстону показалось занятным, что создавать можно мертвых, но не живых.

Comrade Ogilvy, who had never existed in the present, now existed in the past, and when once the act of forgery was forgotten, he would exist just as authentically, and upon the same evidence, as Charlemagne or Julius Caesar.

Товарищ Огилви никогда не существовал в настоящем, а теперь существует в прошлом – и, едва сотрутся следы подделки, будет существовать так же доподлинно и неопровержимо, как Карл Великий и Юлий Цезарь.

Chapter 5

V

In the low-ceilinged canteen, deep underground, the lunch queue jerked slowly forward.

В столовой с низким потолком, глубоко под землей, очередь за обедом продвигалась толчками.

The room was already very full and deafeningly noisy.

В зале было полно народу и стоял оглушительный шум.

From the grille at the counter the steam of stew came pouring forth, with a sour metallic smell which did not quite overcome the fumes of Victory Gin.

От жаркого за прилавком валил пар с кислым металлическим запахом, но и он не мог заглушить вездесущий душок джина "Победа".

On the far side of the room there was a small bar, a mere hole in the wall, where gin could be bought at ten cents the large nip.

В конце зала располагался маленький бар, попросту дыра в стене, где продавали джин по десять центов за шкалик.

'Just the man I was looking for,' said a voice at Winston's back.

– Вот кого я искал, – раздался голос за спиной Уинстона.

He turned round.

Он обернулся.

It was his friend Syme, who worked in the Research Department.

Это был его приятель Сайм из исследовательского отдела,

Perhaps 'friend' was not exactly the right word.

"Приятель", пожалуй, не совсем то слово.

You did not have friends nowadays, you had comrades: but there were some comrades whose society was pleasanter than that of others.

Приятелей теперь не было, были товарищи; но общество одних товарищей приятнее, чем общество других.

Syme was a philologist, a specialist in Newspeak.

Сайм был филолог, специалист по новоязу.

Indeed, he was one of the enormous team of experts now engaged in compiling the Eleventh Edition of the Newspeak Dictionary.

Он состоял в громадном научном коллективе, трудившемся над одиннадцатым изданием словаря новояза.

He was a tiny creature, smaller than Winston, with dark hair and large, protuberant eyes, at once mournful and derisive, which seemed to search your face closely while he was speaking to you.

Маленький, мельче Уинстона, с темными волосами и большими выпуклыми глазами, скорбными и насмешливыми одновременно которые будто ощупывали лицо собеседника.

'I wanted to ask you whether you'd got any razor blades,' he said.

– Хотел спросить, нет ли у вас лезвий, – сказал он.

'Not one!' said Winston with a sort of guilty haste. 'I've tried all over the place.

– Ни одного. – с виноватой поспешностью ответил Уинстон. – По всему городу искал.

They don't exist any longer.'

Нигде нет.

Everyone kept asking you for razor blades.

Все спрашивали бритвенные лезвия.

Actually he had two unused ones which he was hoarding up.

На самом-то деле у него еще были в запасе две штуки.

There had been a famine of them for months past.

Лезвий не стало несколько месяцев назад.

At any given moment there was some necessary article which the Party shops were unable to supply.

В партийных магазинах вечно исчезал то один обиходный товар, то другой.

Sometimes it was buttons, sometimes it was darning wool, sometimes it was shoelaces; at present it was razor blades.

То пуговицы сгинут, то штопка, то шнурки; а теперь вот – лезвия.

You could only get hold of them, if at all, by scrounging more or less furtively on the 'free' market.

Достать их можно было тайком – и то если повезет – на "свободном" рынке.

'I've been using the same blade for six weeks,' he added untruthfully.

– Сам полтора месяца одним бреюсь, – солгал он.

The queue gave another jerk forward.

Очередь продвинулась вперед.

As they halted he turned and faced Syme again.

Остановившись, он снова обернулся к Сайму.

Each of them took a greasy metal tray from a pile at the end of the counter.

Оба взяли по сальному металлическому подносу из стопки.

'Did you go and see the prisoners hanged yesterday?' said Syme.

– Ходили вчера смотреть, как вешают пленных? – спросил Сайм.

'I was working,' said Winston indifferently. 'I shall see it on the flicks, I suppose.'

– Работал, – безразлично ответил Уинстон. – В кино, наверно, увижу.

'A very inadequate substitute,' said Syme.

– Весьма неравноценная замена, – сказал Сайм.

His mocking eyes roved over Winston's face.

Его насмешливый взгляд рыскал по лицу Уинстона.

'I know you,' the eyes seemed to say, 'I see through you. I know very well why you didn't go to see those prisoners hanged.'

"Знаем вас, – говорил этот взгляд. – Насквозь тебя вижу, отлично знаю, почему не пошел смотреть на казнь пленных".

In an intellectual way, Syme was venomously orthodox.

Интеллектуал Сайм был остервенело правоверен.

He would talk with a disagreeable gloating satisfaction of helicopter raids on enemy villages, and trials and confessions of thought-criminals, the executions in the cellars of the Ministry of Love.

С неприятным сладострастием он говорил об атаках вертолетов на вражеские деревни, о процессах и признаниях мыслепреступников, о казнях в подвалах министерства любви.

Talking to him was largely a matter of getting him away from such subjects and entangling him, if possible, in the technicalities of Newspeak, on which he was authoritative and interesting.

В разговорах приходилось отвлекать его от этих тем и наводить – когда удавалось – на проблемы новояза, о которых он рассуждал интересно и со знанием дела.

Winston turned his head a little aside to avoid the scrutiny of the large dark eyes.

Уинстон чуть отвернул лицо от испытующего взгляда больших черных глаз.

'It was a good hanging,' said Syme reminiscently. 'I think it spoils it when they tie their feet together.

– Красивая получилась казнь, – мечтательно промолвил Сайм. – Когда им связывают ноги, по-моему, это только портит картину.

I like to see them kicking.

Люблю, когда они брыкаются.

And above all, at the end, the tongue sticking right out, and blue–a quite bright blue.

Но лучше всего конец, когда вываливается синий язык... я бы сказал, ярко-синий.

That's the detail that appeals to me.'

Эта деталь мне особенно мила.

'Nex', please!' yelled the white-aproned prole with the ladle.

– След'щий! – крикнула прола в белом фартуке, с половником в руке.

Winston and Syme pushed their trays beneath the grille.

Уинстон и Сайм сунули свои подносы.

On to each was dumped swiftly the regulation lunch–a metal pannikin of pinkish-grey stew, a hunk of bread, a cube of cheese, a mug of milkless Victory Coffee, and one saccharine tablet.

Обоим выкинули стандартный обед: жестяную миску с розовато-серым жарким, кусок хлеба, кубик сыра, кружку черного кофе "Победа" и одну таблетку сахарина.

'There's a table over there, under that telescreen,' said Syme. 'Let's pick up a gin on the way.'

– Есть столик, вон под тем телекраном, – сказал Сайм. – По дороге возьмем джину.

The gin was served out to them in handleless china mugs.

Джин им дали в фаянсовых кружках без ручек.

They threaded their way across the crowded room and unpacked their trays on to the metal-topped table, on one corner of which someone had left a pool of stew, a filthy liquid mess that had the appearance of vomit.

Они пробрались через людный зал и разгрузили подносы на металлический столик; на углу кто-то разлил соус: грязная жижа напоминала рвоту.

Winston took up his mug of gin, paused for an instant to collect his nerve, and gulped the oily-tasting stuff down.

Уинстон взял свой джин, секунду помешкал, собираясь с духом, и залпом выпил маслянистую жидкость.

When he had winked the tears out of his eyes he suddenly discovered that he was hungry.

Потом сморгнул слезы – и вдруг почувствовал, что голоден.

He began swallowing spoonfuls of the stew, which, in among its general sloppiness, had cubes of spongy pinkish stuff which was probably a preparation of meat.

Он стал заглатывать жаркое полными ложками; в похлебке попадались розовые рыхлые кубики -возможно, мясной продукт.

Neither of them spoke again till they had emptied their pannikins.

Оба молчали, пока не опорожнили миски.

From the table at Winston's left, a little behind his back, someone was talking rapidly and continuously, a harsh gabble almost like the quacking of a duck, which pierced the general uproar of the room.

За столиком сзади и слева от Уинстона кто-то без умолку тараторил – резкая торопливая речь, похожая на утиное кряканье, пробивалась сквозь общий гомон.

'How is the Dictionary getting on?' said Winston, raising his voice to overcome the noise.

– Как подвигается словарь? – Из-за шума Уинстон тоже повысил голос.

'Slowly,' said Syme. 'I'm on the adjectives.

– Медленно, – ответил Сайм. – Сижу над прилагательными.

It's fascinating.'

Очарование.

He had brightened up immediately at the mention of Newspeak.

Заговорив о новоязе, Сайм сразу взбодрился.

He pushed his pannikin aside, took up his hunk of bread in one delicate hand and his cheese in the other, and leaned across the table so as to be able to speak without shouting.

Отодвинул миску, хрупкой рукой взял хлеб, в другую – кубик сыра и, чтобы не кричать, подался к Уинстону.

'The Eleventh Edition is the definitive edition,' he said.

– Одиннадцатое издание – окончательное издание.

'We're getting the language into its final shape–the shape it's going to have when nobody speaks anything else.

Мы придаем языку завершенный вид – в этом виде он сохранится, когда ни на чем другом не будут говорить.

When we've finished with it, people like you will have to learn it all over again.

Когда мы закончим, людям вроде вас придется изучать его сызнова.

You think, I dare say, that our chief job is inventing new words.

Вы, вероятно, полагаете, что главная наша работа – придумывать новые слова.

But not a bit of it!

Ничуть не бывало.

We're destroying words–scores of them, hundreds of them, every day.

Мы уничтожаем слова – десятками, сотнями ежедневно.

We're cutting the language down to the bone.

Если угодно, оставляем от языка скелет.

The Eleventh Edition won't contain a single word that will become obsolete before the year 2050.'

В две тысячи пятидесятом году ни одно слово, включенное в одиннадцатое издание, не будет устаревшим.

He bit hungrily into his bread and swallowed a couple of mouthfuls, then continued speaking, with a sort of pedant's passion.

Он жадно откусил хлеб, прожевал и с педантским жаром продолжал речь.

His thin dark face had become animated, his eyes had lost their mocking expression and grown almost dreamy.

Его худое темное лицо оживилось, насмешка в глазах исчезла, и они стали чуть ли не мечтательными.

' It's a beautiful thing, the destruction of words.

– Это прекрасно – уничтожать слова.

Of course the great wastage is in the verbs and adjectives, but there are hundreds of nouns that can be got rid of as well.

Главный мусор скопился, конечно в глаголах и прилагательных, но и среди существительных -сотни и сотни лишних.

It isn't only the synonyms; there are also the antonyms.

Не только синонимов; есть ведь и антонимы.

After all, what justification is there for a word which is simply the opposite of some other word?

Ну скажите, для чего нужно слово, которое есть полная противоположность другому?

A word contains its opposite in itself.

Слово само содержит свою противоположность.

Take «good», for instance.

Возьмем, например, "голод".

If you have a word like «good», what need is there for a word like «bad»?

Если есть слово "голод", зачем вам "сытость"?

«Ungood» will do just as well–better, because it's an exact opposite, which the other is not.

"Неголод" ничем не хуже, даже лучше, потому что оно – прямая противоположность, а "сытость" – нет.

Or again, if you want a stronger version of «good», what sense is there in having a whole string of vague useless words like «excellent» and «splendid» and all the rest of them?

Или оттенки и степени прилагательных. "Хороший" – для кого хороший? А "плюсовой" исключает субъективность. Опять же, если вам нужно что-то сильнее "плюсового", какой смысл иметь целый набор расплывчатых бесполезных слов -"великолепный", "отличный" и так далее?

«Plusgood» covers the meaning, or «doubleplusgood» if you want something stronger still.

"Плюс плюсовой" охватывает те же значения, а если нужно еще сильнее – "плюсплюс плюсовой".

Of course we use those forms already. but in the final version of Newspeak there'll be nothing else.

Конечно, мы и сейчас уже пользуемся этими формами, но в окончательном варианте новояза других просто не останется.

In the end the whole notion of goodness and badness will be covered by only six words–in reality, only one word.

В итоге все понятия плохого и хорошего будут описываться только шестью словами, а по сути, двумя.

Don't you see the beauty of that, Winston?

Вы чувствуете, какая стройность, Уинстон?

It was B.B.'s idea originally, of course,' he added as an afterthought.

Идея, разумеется, принадлежит Старшему Брату, – спохватившись, добавил он.

A sort of vapid eagerness flitted across Winston's face at the mention of Big Brother.

При имени Старшего Брата лицо Уинстона вяло изобразило пыл.

Nevertheless Syme immediately detected a certain lack of enthusiasm.

Сайму его энтузиазм показался неубедительным.

'You haven't a real appreciation of Newspeak, Winston,' he said almost sadly. 'Even when you write it you're still thinking in Oldspeak.

– Вы не цените новояз по достоинству, – заметил он как бы с печалью. – Пишете на нем, а думаете все равно на староязе.

I've read some of those pieces that you write in «The Times» occasionally.

Мне попадались ваши материалы в "Таймс".

They're good enough, but they're translations. In your heart you'd prefer to stick to Oldspeak, with all its vagueness and its useless shades of meaning.

В душе вы верны староязу со всей его расплывчатостью и ненужными оттенками значений.

You don't grasp the beauty of the destruction of words.

Вам не открылась красота уничтожения слов.

Do you know that Newspeak is the only language in the world whose vocabulary gets smaller every year?'

Знаете ли вы, что новояз – единственный на свете язык, чей словарь с каждым годом сокращается?

Winston did know that, of course.

Этого Уинстон, конечно, не знал.

He smiled, sympathetically he hoped, not trusting himself to speak.

Он улыбнулся, насколько мог сочувственно, не решаясь раскрыть рот.

Syme bit off another fragment of the dark-coloured bread, chewed it briefly, and went on:

Сайм откусил еще от черного ломтя, наскоро прожевал и заговорил снова,

'Don't you see that the whole aim of Newspeak is to narrow the range of thought?

– Неужели вам непонятно, что задача новояза – сузить горизонты мысли?

In the end we shall make thoughtcrime literally impossible, because there will be no words in which to express it.

В конце концов мы сделаем мыслепреступление попросту невозможным – для него не останется слов.

Every concept that can ever be needed, will be expressed by exactly one word, with its meaning rigidly defined and all its subsidiary meanings rubbed out and forgotten.

Каждое необходимое понятие будет выражаться одним-единственным словом, значение слова будет строго определено, а побочные значения упразднены и забыты.

Already, in the Eleventh Edition, we're not far from that point.

В одиннадцатом издании, мы уже на подходе к этой цели.

But the process will still be continuing long after you and I are dead.

Но процесс будет продолжаться и тогда, когда нас с вами не будет на свете.

Every year fewer and fewer words, and the range of consciousness always a little smaller.

С каждым годом все меньше и меньше слов, все yже и yже границы мысли.

Even now, of course, there's no reason or excuse for committing thoughtcrime.

Разумеется, и теперь для мыслепреступления нет ни оправданий, ни причин.

It's merely a question of self-discipline, reality-control.

Это только вопрос самодисциплины, управления реальностью.

But in the end there won't be any need even for that.

Но в конце концов и в них нужда отпадет.

The Revolution will be complete when the language is perfect.

Революция завершится тогда, когда язык станет совершенным.

Newspeak is Ingsoc and Ingsoc is Newspeak,' he added with a sort of mystical satisfaction. 'Has it ever occurred to you, Winston, that by the year 2050, at the very latest, not a single human being will be alive who could understand such a conversation as we are having now?'

Новояз – это ангсоц, ангсоц – это новояз, -проговорил он с какой-то религиозной умиротворенностью. – Приходило ли вам в голову, Уинстон, что к две тысячи пятидесятому году, а то и раньше, на земле не останется человека, который смог бы понять наш с вами разговор?

'Except—' began Winston doubtfully, and he stopped.

– Кроме... – с сомнением начал Уинстон и осекся.

It had been on the tip of his tongue to say 'Except the proles,' but he checked himself, not feeling fully certain that this remark was not in some way unorthodox.

У него чуть не сорвалось с языка: "кроме пролов", но он сдержался, не будучи уверен в дозволительности этого замечания.

Syme, however, had divined what he was about to say.

Сайм, однако, угадал его мысль.

'The proles are not human beings,' he said carelessly. 'By 2050–earlier, probably–all real knowledge of Oldspeak will have disappeared.

– Пролы – не люди, – небрежно парировал он. – К две тысячи пятидесятому году, если не раньше, по-настоящему владеть староязом не будет никто.

The whole literature of the past will have been destroyed.

Вся литература прошлого будет уничтожена.

Chaucer, Shakespeare, Milton, Byron–they'll exist only in Newspeak versions, not merely changed into something different, but actually changed into something contradictory of what they used to be.

Чосер, Шекспир, Мильтон, Байрон останутся только в новоязовском варианте, превращенные не просто в нечто иное, а в собственную противоположность.