Текст книги "Семья Майклов в Африке"

Автор книги: Джордж Майкл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

– Займись зайцем, – шепнул я Джону, у которого уже была наготове камера. – А я буду снимать орла.

Едва я успел поймать орла в видоискатель, как он сорвался с места и стрелой полетел к зайцу. Я ни на минуту не выпускал птицу из объектива. Она камнем свалилась на оцепеневшего зайца и без видимых усилий взмыла вверх со своей трепещущей добычей, зажатой в мощных когтях. Победно поднявшись высоко в небо, орел стал плавно спускаться ярдах в двухстах от нас.

– Живо за ним, – сказал я. – Старайтесь прятаться за скалами, чтобы он вас не заметил.

Словно тени скользили мы от скалы к скале, пока не увидели за огромным камнем орла, склонившегося над зайцем, которого он прижимал к земле своими чешуйчатыми лапами. Когти сжимались все беспощаднее, заяц слабел. Нервы наши напряглись до предела, и только непрерывное жужжание кинокамер приносило нам некоторое облегчение.

– Какой ужас! – вскрикнула Кэрол, когда орел своим острым как бритва клювом вонзился в тело зайца.

Слов нет, зрелище было ужасным. Но ведь это тоже Африка – одна из ее граней, увидеть которую удается очень немногим. Зверь убивает зверя. Это непреложный закон природы, тут уж ничего не поделаешь. Помочь зайцу мы не могли и участвовали в драме только как зрители, пассивно наблюдая и фотографируя.

– Посмотри-ка, Джордж, – торопливо прошептала Марджори.

К нашему изумлению, из зарослей показался гепард и – что уже совсем невероятно – на его груди мы увидели две глубокие раны.

– Тот самый гепард, который поймал импалу, – сказал Пенга.

Это явное совпадение наглядно продемонстрировало неумолимость жестокого закона джунглей. Еще совсем недавно мы видели, как гепард убил импалу и как львица отняла у него добычу. В другом месте орел убил зайца и теперь сам должен был стать жертвой. Вся эта история вертелась вокруг одного и того же главного героя.

С быстротой молнии, прежде чем орел успел схватить мертвого зайца и улететь, гепард подскочил к нему, выхватил у него из-под лап добычу, уволок ее в кусты и жадно стал пожирать эти искромсанные, окровавленные останки.

Орел с диким бешенством носился в воздухе. Мы наблюдали, как он мечется из стороны в сторону, выкрикивая яростные угрозы над головой непрошеного гостя. Вдруг он камнем упал на спину своего противника. Его когти прочертили длинные кровавые полосы на мягкой шкуре гепарда. Это было возмездие. Орел ни на минуту не оставлял в покое своего врага, пока тот в отчаянии не уполз в густые заросли. Гепарду уже пришлось отдать свою добычу львице, и теперь он твердо решил не упускать своего.

Еще несколько минут носился орел над землей и наконец улетел к высокой большой скале позади нас. Я не сомневался, что его гнездо было где-то поблизости, и стал быстро соображать. Вероятно, когда я начинаю размышлять, на моем лице появляется необычное выражение, потому что не успел я толком обдумать план поимки орла, как Марджори спросила:

– Так что же ты решил сделать?

– Как ты догадалась, что я об этом думаю?

– Я не первый день тебя знаю и могу по выражению твоего лица сказать, о чем ты думаешь. Сейчас ты наверняка думаешь о том, как бы поймать орла, или еще о чем-нибудь таком же нереальном.

– Да, именно это я и собираюсь сделать и докажу, что ничего нереального тут нет. Орел этот страшно голоден, и ничего не стоит заманить его в ловушку, которую я ему приготовлю.

– Ой как интересно! – воскликнула Кэрол.

– Не знаю, получится ли у меня что-нибудь с такой огромной птицей, как орел, но попробовать можно. Когда я был мальчиком, мне без труда удавалось ловить ястребов при помощи клетки, в которой сидела мышь. Я брал с собой такую клетку, садился на велосипед и ехал до тех пор, пока не появлялся ястреб. Тогда я ставил клетку на землю на видном месте, вынимал прочную веревку, делал на одном ее конце петлю и осторожно раскладывал на клетке. Как только ястреб замечал мышь, он начинал кружить над ней. Убедившись наконец, что ему не грозит опасность, он садился на клетку и сквозь железные прутья пытался достать мышь. И вот тут я начинал действовать. Один сильный рывок – и в девяти случаях из десяти петля крепко затягивалась на лапе ястреба, а иногда сразу на обеих. Мне оставалось только подойти к ястребу и сунуть его в мешок.

Пенга засмеялся и сказал:

– Наверное, баас сам хочет для себя беды. Эта большая птица очень сильная и очень злая.

– Я думаю, Пенга прав, – заметил Джон. – Эту огромную птицу поймать труднее, чем маленького ястреба.

– Если мой сумасшедший муж уверен в успехе, он ни перед чем не остановится, – заверила его Марджори. – Но почему бы не попробовать, вреда ведь от этого не будет.

– Давайте попробуем, – ответил я, – вернемся в лагерь и что-нибудь соорудим. Придется как следует поработать, но дело того стоит. Представляете, какой можно сделать замечательный эпизод, если прибавить еще и эту сцену к тем кадрам, какие у нас уже есть.

Вернувшись в лагерь, я принялся мастерить клетку из гибких зеленых прутьев. В клетку надо было посадить живого зайца. Пока я работал, Пенга и еще один парень отправились расставлять хитроумные африканские капканы, чтобы поймать приманку.

На следующее утро Пенга пошел проверить капканы и, разумеется, скоро вернулся с довольно крупным зайцем. Мы посадили зайца в клетку, захватили два мешка, длинную, крепкую веревку и тотчас отправились к скалам.

Осмотрев гнездо орла, я выбрал место у подножия большой скалы, где рос густой кустарник, за которым легко было укрыться. Клетку с зайцем мы поставили на небольшой бугорок на открытом месте, так, чтобы орел мог сразу ее увидеть. Я старательно разложил петлю по верху клетки, проверил, хорошо ли она скользит, затем все мы спрятались за кустами. Расставив кинокамеры, мы расположились поудобнее, насколько это было возможно, и стали терпеливо ждать.

Если вы сидите притаившись в африканских зарослях, сначала они кажутся вам безмолвными, но потом до вас начинают доходить приглушенные голоса джунглей. Слабые, почти неуловимые звуки, которые может различить лишь тренированное человеческое ухо. Постепенно ваше восприятие становится более острым и тонким, и вы уже можете улавливать такие непривычные звуки, как отдаленный свист птицы у-двения, отрывистое карканье вороны, стрекот кузнечиков и жужжание диких пчел и жуков. Мы старались не курить и не разговаривать и даже боялись вынуть носовой платок, чтобы стереть со лба капли пота. Зной усиливался. Мы ждали в полной тишине, внимательно прислушиваясь. Я слегка толкнул Марджори локтем и показал на узкий уступ неподалеку от нас, где резвились два горных крольчонка, как будто играя в прятки. Мы наблюдали за ними с большим интересом и так увлеклись их игрой, что не заметили бы крошечной черной точки, кружившей высоко в небе, если бы кролики вдруг не всполошились, подняв мордочки кверху.

Черная точка постепенно росла и приближалась. Застыв, словно бронзовые изваяния, кролики не сводили с нее глаз. Я посмотрел на клетку, стоявшую ярдах в тридцати от нас, и прикинул, достаточно ли бросается в глаза наша приманка. Заяц, видимо, пригрелся на солнце и крепко спал.

Вдруг оба кролика вышли из оцепенения, мигом перескочили уступ и скрылись среди скал.

– Орел! Приближается! – прошептал Пенга.

Мы приникли к траве, не смея шелохнуться, хотя руки и ноги у нас сводило от напряжения. Мы боялись, что орел может заметить нас своими зоркими глазами и, почуяв опасность, скрыться. Всякий раз, как он проносился у нас над головой, мы видели его тень на земле прямо перед собой.

Должно быть, заяц казался орлу странным и непонятным существом. Он без конца подлетал к самой клетке, как бы желая рассмотреть ее получше, а затем красиво взмывал ввысь, чтобы через секунду снова сердито пронестись над дремлющим зайцем.

– Как же это заяц может так спокойно спать? – спросила Марджори.

– Джордж дал ему хорошую порцию бренди, когда сажал в клетку, иначе при появлении орла заяц мог бы до смерти испугаться и вырваться из клетки, – объяснил за меня Джон.

Наконец орел опустился на землю рядом с клеткой. Заяц зашевелился и поднял одно ухо. Перья на голове и шее орла взъерошились, он приготовился к атаке. В первый момент я испугался, что орел унесет зайца вместе с клеткой. Мы затаили дыхание. Я потуже намотал веревку на руку. Орел был в нерешительности. Ему никогда не приходилось встречать зайца, который бы его не боялся, и он никогда не видел этого зверька под такой странной защитой. Орел недоумевал. Он сделал три или четыре неуклюжих шага к клетке, склонил голову набок и несколько секунд смотрел на зайца, потом подпрыгнул и сел прямо на клетку.

Я стал лихорадочно тянуть за веревку и увидел, как орел перевернулся и с легким стуком упал на землю. В этот решающий момент я не мог сказать, сработала ли петля как полагается или, проскользнув под когтями орла, просто лишила его равновесия. Вдобавок ко всему веревка в моих руках ослабела. Нельзя было терять ни секунды. Я вскочил с места и помчался к птице. Испугавшись, она расправила свои широкие крылья и взлетела вверх. Веревка, туго натянувшись, рванулась из моих рук, а орел как будто застыл в воздухе. Я продолжал тянуть веревку. В это время ко мне подскочил Пенга, размахивая мешками. Он был возбужден и громким голосом подавал команду всем, кто его слушал.

– Мисси Кэрол, мисси Джун, ступайте отсюда, ступайте. Мадам, не подходите, пожалуйста, близко.

И потом обращался ко мне:

– Баас, тяните ее. Вот мешок. Я принес мешок. Тяните, тяните.

Тащить к земле такую птицу – все равно что заарканить смерч.

В ее крыльях была фантастическая сила, веревка глубоко врезалась мне в руку. Этот удивительный поединок длился несколько минут, потом, несмотря на страшную боль, мне все-таки удалось притянуть гигантскую птицу к земле, и она лежала в десяти футах от меня, будто выброшенная на берег рыба.

Я крикнул Пенге, чтобы он накинул на нее мешок, но он замешкался, и птица поднялась и ринулась на меня, словно пикирующий бомбардировщик. Я отпрыгнул в сторону и рванул за веревку. Орел перевернулся в воздухе, упал на землю, но тут же взлетел снова и снова помчался прямо на меня. Я опять быстро отскочил в сторону, дернул за веревку, и орел опять очутился на земле. Все это время Пенга бегал вокруг нас, стараясь набросить на орла мешок, но птица каждый раз увертывалась, и я боялся, что Пенга в конце концов запутается в веревке и испортит мне все дело. Марджори и девочки стояли в стороне, но и они вносили в общую сумятицу свою долю, выкрикивая предостережения и советы. Отвлекшись на мгновение от всей этой кутерьмы, я увидел, что Джон Лимбери, совершенно невозмутимый среди гама и пыли, спокойно снимает нас с разных точек и под разными углами.

Теперь я подтянул орла к себе фута на четыре. Он лежал на спине, и я не давал ему перевернуться, дергая за веревку всякий раз, как только он пытался встать на ноги и броситься на меня.

Вдруг веревка ослабела, и я сразу сообразил, что она оборвалась на узле, однако почти в то же мгновение я понял, что орел этого еще не подозревает. Он лежал на боку, почти не двигаясь.

– Пенга, мешок, живо! – отчаянно закричал я.

Пенга подлетел с мешком и бросил его на птицу, но промахнулся. Не дожидаясь, пока он набросит мешок второй раз, я схватил орла за крыло и крепко его сжал, но орел тут же перевернулся и с остервенением вонзил мне в запястье свои острые когти. Словно обруч из раскаленной стали стиснул мне руку, и только тут я понял, какая мощь таится в этих лапах и как безнадежно для любой жертвы орла пытаться вырваться из его объятий.

В это время подбежал Пенга и набросил-таки на птицу мешок, но она продолжала сжимать мне руку с прежним остервенением. Я повернулся к Джону, который стоял в нескольких ярдах от нас, снимая эту сцену, и крикнул:

– Сними крупным планом когти на моем запястье! Я могу потерпеть еще немного.

Джон мгновенно установил камеру у меня за спиной и стал снимать через плечо. Многие люди, видевшие потом это место в фильме, говорили:

– Как вам удалось все это снять, черт побери, если только тут нет надувательства?

Но тут не было надувательства. Несколько минут терпел я ужаснейшую боль, чтобы получить эти замечательные кадры.

Лишь с большим трудом Марджори и Пенге удалось наконец разжать когти орла. Я перевязал запястье и принялся обследовать зайца. По всей видимости, он уже оправился от бренди, и мы с Марджори выпустили его на свободу. Дети уговаривали меня выпустить на волю и орла, который так доблестно сражался. Но здесь я был неумолим.

Орел до сих пор живет с нами, приручать его пришлось почти целый год. Обращаемся мы с ним осторожно и почтительно и нередко задаем себе вопрос, вернется ли он теперь в свою скалистую обитель в горах Серетс Кама, если мы его отпустим?

Глава четвертая
Горонгоза

Месяца через два после нашего возвращения из страны Кама моя приятельница Элис Хеннинг, молодая вдова, жившая со своим братом на большой ферме близ Претории, познакомила меня с одним португальцем. Он слышал и читал о «Семье Майклов в Африке» и предложил нам снять один из наших фильмов в знаменитом заповеднике Горонгоза в Португальской Восточной Африке. Звали его сеньор Альмейда. Он сказал нам, что у него прекрасная ферма близ Умтали, почти на границе Северной Родезии и Португальской Восточной Африки, и усиленно приглашал нас заехать к нему на несколько дней по пути в Горонгозу.

– Ваше предложение очень великодушно и весьма заманчиво, – ответил я неопределенно.

– Будьте осторожны, – вмешалась Марджори, – Джордж может принять ваше предложение, прежде чем вы успеете раздумать.

– Нет, нет, мадам. Я говорю искренне. Я буду очень рад видеть вас у себя, – уверял он. – Я пробуду в Претории еще дня два-три, может быть четыре. Так что, если вы захотите снова вернуться к этому разговору, я буду счастлив.

Он дал мне телефон своего номера в гостинице, и мы договорились встретиться перед его отъездом, чтобы обсудить возможность поездки в Горонгозу. Элис, слышавшая наш разговор, предостерегла меня:

– Не верьте этому типу. Когда он выпьет, то может наобещать вам все что угодно. Я его не очень хорошо знаю. Его привел ко мне кто-то из гостей.

Два дня обсуждали мы с Марджори это предложение и решили, что снять наш следующий фильм в Горонгозе было бы совсем неплохо. Поэтому мы пригласили сеньора Альмейду на обед, чтобы как следует потолковать с ним об этой поездке. За обедом мы договорились, что пробудем у него на ферме неделю. По его словам, мы сможем «передохнуть с дороги и снять такие картинки про зверей, каких не встретишь даже в Горонгозе».

Мы дали свое согласие, но я поставил условием, чтобы вся наша экспедиция была устроена на деловой основе, иначе говоря, что мы оплатим свое пребывание на его ферме.

– Сеньор Альмейда, – сказал я. – Я не могу допустить, чтобы вы принимали нас совершенно бесплатно и тратили свое драгоценное время, показывая нам ферму. Я хотел бы заплатить за каждый день, проведенный в вашем доме. Ведь у меня в семье четыре человека, и еще я возьму с собой, по крайней мере, троих помощников. Поэтому давайте сразу договоримся о сумме, которая будет достаточным вознаграждением за все ваши хлопоты.

– Поверьте, мистер Майкл, я не сочту это за хлопоты. Но раз уж вы настаиваете, давайте положим по двадцать фунтов на день, и я вам все обеспечу. У меня в доме есть девять кроватей с пружинными матрацами и множество одеял. Вам не надо брать с собой постельного белья. Еда у меня тоже найдется. За эти двадцать фунтов я буду возить вас в своем джипе по ферме и обеспечу постелями и едой. Вас это устроит?

– Вполне. Когда вы уезжаете?

– Сегодня вечером, – ответил он. – Когда вас ждать?

– Мы будем у вас ровно через четыре дня. Так вы Уверены, что нам не нужно брать с собой ни еды, ни постелей?

– Абсолютно уверен.

– А как мы устроимся с питанием и жильем в Горонгозе? – спросила Марджори.

На этот вопрос я ответил сам.

– В португальском консульстве мне дали брошюрку, из которой я узнал, что питание и жилье в Горонгозе можно получить за обычную плату, но поскольку мы собираемся снимать там фильм, то консул обещал подыскать нам особое помещение. Он постарается также получить кое-какое оборудование для съемок, которое обычным посетителям не предоставляется.

– Это только справедливо, – заметила Марджори. – Ведь фильм будет замечательной рекламой заповедника, а для португальского правительства это очень важно.

Когда Альмейда ушел, я сказал Марджори:

– Знаешь, Мардж, все-таки нам лучше взять с собой наше обычное походное имущество, несмотря на все обещания Альмейды.

– Ты имеешь в виду постели и продукты?

– Да. Нам уже приходилось сталкиваться с подобными вещами, и я не хочу рисковать. Мы поедем на своей большой машине, и если постели и продукты нам не понадобятся, особой беды в том не будет. Места у нас хватит.

Через четыре дня, как я и обещал, мы отправились на ферму. Найти ее было нетрудно, потому что Альмейда начертил нам подробный план.

В Африке существуют молочные фермы, птицефермы, овощеводческие и садоводческие фермы и лесистые участки, которые обычно называют бушвельд-фермами. В большинстве случаев это не фермы в строгом смысле. Обычно это обширная лесистая полоса площадью от двух до двадцати тысяч акров, представляющая собой неогороженное безлюдное пространство в отдаленном глухом районе, где львы, леопарды, слоны, буйволы и антилопы бродят на свободе. Таким именно местом и была ферма Альмейды. Но только диких животных там не оказалось. Добираясь до усадьбы, мы проехали по ферме мили четыре и не встретили ни одного указателя или знака, которые обычно ставят в местах, где водится много дичи. Здесь мы не заметили ни зверей, ни птиц. Зато нам сразу бросились в глаза сотни срубленных деревьев киатт и тамбути. Вдоль дороги были сложены ровными штабелями обтесанные бревна, готовые к отправке на лесопильню. Как ужасно, то ради наживы уничтожаются эти замечательные африканские деревья, разрушается красота природы! По всей вероятности, Альмейда, как и многие другие владельцы бушвельд-ферм, купил этот участок с очень большой рассрочкой. С него взяли незначительный задаток, и теперь он мелкими взносами выплачивает остальное, зарабатывая тем временем огромные деньги на продаже леса. Он истребил всех зверей на ферме, превратив их в билтонг – соленое провяленное мясо диких животных. Такое хозяйствование неизбежно губит ферму. Владельцы выжимают из нее все, что возможно, и, когда ферма им уже больше не нужна, нередко продают ее правительству. Правительство превращает ее в резервацию, и вскоре некогда плодородные земли становятся голой, вытоптанной, перенаселенной пустошью – отвратительный символ многочисленных резерваций по всей Африке. До тех пор пока не изменятся социальные условия, такие типы, как Альмейда, будут «на законном основании» осквернять и губить прекрасное ради личной наживы и власти.

Когда мы подъехали к ветхой, развалившейся усадьбе, навстречу нам не вышло ни одной живой души.

– Мы не туда заехали, – сказала Марджори.

– Надеюсь, не туда, но боюсь, что мы не ошиблись. Я все время следовал точно по ею плану, – ответил я.

В это время к нам подъехала машина с тремя моими помощниками и киноаппаратурой. Шофер Питер Клут крикнул:

– В шикарный же отель вы привезли нас, хозяин! Думаете, он будет нам по карману?

Мне было жаль ребят. Они пропылились насквозь. Пока мы мчались по узкой извилистой дороге, иногда почти терявшейся среди кустарников, они, боясь сбиться с пути, следовали за нами по пятам, и густая пыль от нашей машины забивала им глаза. Но эти веселые ребята никогда не жаловались.

– Могу сказать, что мы ночевали в местах и похуже, но нам никогда не приходилось платить по двадцать фунтов в день за такие удобства, – ответил я.

Послышался лай собак и звуки приближающихся шагов. Из-за угла дома вырвались три облезлых пса и, заметив нас, остановились как вкопанные. Мы начали выходить из машины. Ощетинившиеся псы стояли поодаль и Рычали на нас. Вскоре показались два старика африканца.

Это были слуги. С трудом передвигая ноги, они подошли к нам, подняв в знак приветствия согнутую правую руку над головой.

– Это дом сеньора Альмейды? – спросил я.

– Да, это его дом, бвана.

– А где же он сам?

– Бвана Альмейда уехал вчера рано утром на большом грузовике. Он повез на лесопильню бревна, – ответил старик.

– Когда он вернется?

– Этого он не сказал, бвана. Но он предупредил нас, что ожидает гостей и я должен показать им дом. Он может вернуться и сегодня вечером, и завтра, а может и послезавтра. Этого я не могу сказать, бвана.

– Ну что ж, покажите нам для начала, где мы будем спать.

Мы вошли вслед за стариком в полуразрушенный дом. Все двери и оконные рамы в нем были почти съедены термитами, многие стекла выбиты и заделаны кусками картона или фанеры. Мебель столовой ограничивалась большим расшатанным столом, грубо сколоченным из досок, и такими же грубыми, шаткими стульями. В одном углу были свалены две очень узкие, очень ржавые и очень старые железные кровати.

Старый слуга, должно быть, заметил мое замешательство, когда я посмотрел в тот угол. Он подошел ко мне и сказал:

– Извините, бвана, я забыл убрать эти кровати. Они принадлежат мне. Я их унесу, после того как покажу вам другие комнаты.

– Так, значит, здесь есть и другие комнаты? – спросил я в удивлении.

– Да, бвана, – ответил он, – идемте со мной, я покажу вам большую спальню, где спит бвана Альмейда. Это комната для вас и для миссис.

Мы вошли за ним в темную, унылую комнату, заставленную странными предметами, видимо пустыми ящиками для упаковки. Но когда были открыты самодельные ставни на скрипучих петлях, я сообразил, что это вовсе не ящики, а мебель – гардероб, стол, тумбочка и умывальник. В одном углу стояла кровать, самый внушительный предмет обстановки по сравнению с тем хламом, который ее окружал. Четыре столбика кровати были грубо вытесаны из толстых стволов дерева киатт. Матраца никакого, «пружины» представляли собой ремни из буйволовой кожи, натянутые в виде решетки на раму, что не давало спящему, по крайней мере, провалиться на пол. Я подумал, что такая кровать должна весить фунтов четыреста.

– Это ваша комната, бвана, – любезно сказал старик.

Кэрол и Джун, вошедшие вслед за нами, рассмеялись.

– Ой, мама, я бы с удовольствием посмотрела, как вы будете сражаться за удобное местечко на этой кровати, – сквозь смех вымолвила Кэрол.

– Вот как? – воскликнула Марджори. – Ну так знайте: я ни за что не буду спать на этой уродине. Отец вынесет ее и поставит сюда походные кровати.

Но это оказалось не так-то просто. Видимо, только взрыв динамита мог бы сдвинуть кровать с места. Безусловно, весь дом строился вокруг этой кровати.

Остальные две спальни были совсем без мебели, только соломенные матрацы валялись на полу.

Вскоре мы навели в доме чистоту и порядок насколько возможно и поставили свои походные кровати. Кухня оказалась маленькой, грязной конурой со сломанной железной печкой. Ни посуды, ни ножей с вилками, ни продуктов там почти не было. Хорошо, что мы догадались взять с собой все самое необходимое. Воду пришлось возить с реки за целую милю в бочке из-под нефти на сорок четыре галлона. Около трех часов кипятили мы на костре воду в этой бочке, потом вылили ее и жгли костер внутри самой бочки до тех пор, пока не исчезли все остатки нефти в пазах.

Старик три дня водил нас по ферме, с гордостью показывая многочисленные места, где изготовляли билтонг. Сюда сносили туши убитых зверей, сдирали с них шкуру, а мясо разрезали на длинные полосы, солили и вешали сушиться, нанизав на проволоку, протянутую между деревьями. Огромные кучи костей, побелевших на солнце, красноречиво свидетельствовали о печальной судьбе животных, безжалостно истребленных ради обогащения их преследователей. Всех зверей, которых нам удалось увидеть за три дня на этой земле, можно было сосчитать по пальцам одной руки. Зато в речке водилось множество крокодилов, и мы сумели сделать великолепные снимки, хотя чуть не поплатились за это жизнью Джун. Случай этот мы до сих пор вспоминаем с ужасом.

Он произошел на второй день после нашего приезда на ферму. Мои кинооператоры, взяв в проводники старика слугу, решили поездить по участку, чтобы поискать животных для съемки. Вскоре после их отъезда Марджори, Кэрол, Джун и я отправились к реке в надежде что-нибудь там встретить. Я взял с собой ружье, Марджори – мою кинокамеру, а на шее у Кэрол и Джун висели их собственные камеры. Около полумили шли мы по пыльной тропинке, ведущей к реке.

– Наверное, по этой дорожке слуги ходят за водой, – сказал я Марджори. – Едва ли мы здесь что-нибудь найдем. Давай-ка свернем отсюда и постараемся выйти к реке где-нибудь в другом месте, выше по течению.

Мы свернули с тропинки и вошли в лес из мопани – африканского железного дерева. Единственные живые существа, которые нам встретились, были мухи, носившиеся несметными полчищами, несколько ящериц да один случайный фазан, взлетевший у нас из-под ног. Громкими криками он выражал свой протест против нашего вторжения.

Мы вышли из леса в сотне ярдов от реки и на сверкающем белом песке противоположного берега увидели шесть огромных крокодилов. Некоторые из них грелись на солнышке, широко раскрыв пасть. Я быстро приладил к камере шестидюймовый телеобъектив и, укрепив ее на треноге, начал снимать. Но только я нажал кнопку, как все крокодилы, точно по команде, бросились к реке и с громкими всплесками бултыхнулись в воду. Такие же всплески послышались и на этом берегу за камышами, отделявшими нас от реки.

– Река здесь кишит крокодилами, – заметил я.

– У-у! Только от одного их вида меня пробирает озноб, – сказала Кэрол. – Терпеть их не могу.

Мы осторожно пробирались через заросли камышей, раздвигая листья с острыми как бритва краями. Выбравшись к реке, мы пошли вдоль песчаного берега, пока не натолкнулись на скалистое обнажение, которое могло служить идеальным укрытием. Нам надо было где-нибудь спрятаться и подождать, пока крокодилы снова выползут на берег.

Мы устроились поудобнее и, как всегда, стали терпеливо ждать наших «актеров». Только через час поверхность реки покрылась легкой рябью и первый крокодил отважился выставить из воды свою страшную морду всего ярдах в тридцати от нас. Мне никому не пришлось объяснять, как себя вести и что делать. У всех теперь была хорошая практика. Мы сидели совсем тихо, не смея шевельнуться. Крокодил подплывал к берегу. Вскоре недалеко от него из воды выставились еще два крокодильих носа. Очень медленно и с большой осторожностью я навел камеру и стал снимать крокодилов, пока они неуклюже выползали друг за другом на песчаный берег ярдах в двадцати от нас. Потом мы увидели, как на противоположный берег вылезают еще три крокодила, один из них не менее шестнадцати футов в длину. В течение получаса мы насчитали пятнадцать этих прожорливых чудовищ, гревшихся в жарких лучах солнца на отличном расстоянии от наших кинокамер. Одни из них были еще совсем маленькие, длиной не больше двух футов, другие же, матерые крокодилища, достигали трех футов в плечах. Они переползали с места на место, злобно хлопая своими могучими хвостами. Наше укрытие было прекрасным наблюдательным пунктом, и мы могли видеть, как в открытые пасти крокодилов забираются птицы-дантисты и среди страшных, похожих на пилу, зубов склевывают разлагающиеся остатки пищи. Сцена была великолепной, а актеры исполняли свои роли с таким совершенством, о котором мы не смели и мечтать. Ни до, ни после этого нам не удавалось получить таких снимков, как в тот памятный день. Мы так увлеклись своим делом, что не заметили, как Джун выскользнула из укрытия. Первой хватилась ее Марджори. Она вскочила и как сумасшедшая закричала:

– Джун, ты где?

Ее резкий крик спугнул крокодилов, и все они с оглушительным всплеском бултыхнулись в воду. Несколько секунд стояла жуткая тишина.

Я оглянулся на камышовые заросли и крикнул:

– Джун, если ты в камышах, сейчас же выходи оттуда.

Никто не отозвался. Я взглянул на то место, где еще совсем недавно сидела Джун, и увидел следы ее маленьких ног, ведущие к зарослям камышей, через которые мы недавно прошли. Меня охватило предчувствие неминуемой беды.

Мы уже поняли, почему не было слышно, как ушла Джун, и почему теперь она не слышит нас. На реке, неподалеку отсюда, были пороги, и вода, с ревом перекатываясь через камни, заглушала все звуки.

– Сидите здесь и не двигайтесь, – сказал я, хватаясь за винтовку. – Через минуту я вернусь. Джун не могла уйти далеко. Вы не волнуйтесь.

За годы, проведенные в джунглях и бушвельде Африки, во мне развилась непостижимая способность предчувствия. Вне себя от беспокойства, я мчался по тропинке, продираясь сквозь путаницу камышей, словно разъяренный буйвол. Я не обращал внимания на острые края листьев, хотя весь уже изрезался до крови. Различать след Джун становилось все труднее и труднее. На несколько секунд я совсем потерял его из виду и как безумный метался во все стороны, пока не нашел его снова. След вел к реке. Никогда в жизни не был я так близок к отчаянию, как теперь, когда сломя голову мчался по следам Джун. Никогда с такой силой инстинкт не предупреждал меня об опасности, грозящей дорогому мне существу. Раньше я подвергал риску только свою собственную жизнь. Но это ведь совсем другое дело. А теперь речь шла о беззащитном ребенке, потерявшемся среди камышей, где полным-полно крокодилов, готовых схватить его и утащить в мрачные глубины реки. К счастью, след стал более отчетливым, и я понял, что Джун прошла здесь всего лишь несколько минут назад. Может быть, еще ничего не случилось. Со страстной мольбой выскочил я из камышовых зарослей и оказался на песчаном берегу, ярдах в двухстах от нашего укрытия. И тут я мог наконец вздохнуть с огромным облегчением, так как увидел Джун, стоявшую ярдах в сорока спиной ко мне. Я хотел окликнуть ее, но слова замерли у меня на губах. Огромный рыжий крокодилище, только что вылезший из воды, подобрался к ней сзади совсем близко. Я мгновенно вскинул винтовку и выстрелил. Джун упала, и секунду мне казалось, что пуля попала в нее. Но потом я увидел, что крокодил остановился и стал хлопать своим мощным хвостом, извиваясь в предсмертных муках.

Подбежав к Джун, я понял, что она цела и невредима, а упала просто от сильного испуга и потрясения. Джун заметила умирающего крокодила и, сообразив, какая ей только что грозила опасность, разрыдалась. Я схватил ее на руки и крепко прижал к груди. Мы все еще стояли, крепко обнявшись, когда к нам подбежали Марджори и Кэрол.

Первый раз Марджори не подчинилась моему приказу, но сердиться на нее за это всерьез я не мог. Оставшись в укрытии вдвоем с Кэрол, Марджори начала строить самые ужасные догадки и, не сумев побороть своего волнения, бросилась за мной. Кэрол не отставала от нее ни на шаг.