Текст книги "Замужем за облаком. Полное собрание рассказов"

Автор книги: Джонатан Кэрролл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Прежде чем я попытался проглотить это, Эпштейн продолжил:

– Но я не нуждался в объяснении, в чем мой порок, потому что сам-то я знал его всю жизнь. Земля сказала мне, что я лжец? Ну и что?.. Но язык был лишь началом. Как только я смог выбраться из Ирана, почти в то же мгновение, как пересек границу, эта штука с языком кончилась и началась штука с погодой. Теперь, когда я врал, небо мгновенно заволакивалось тучами, и, какая бы погода ни стояла до того, надо мной, только надо мной, нависало облако и начинался дождь. Вокруг могло сверкать солнце, а у меня над головой гремела страшная гроза, и через несколько минут я был мокрым насквозь.

– Гордон…

– А когда прекратилось и это, появилась еда. Только я скажу неправду, и вдруг в руках у меня что-нибудь съестное – жареная индейка или зеленые бобы, тающее мороженое или печеная картошка.

Я стал вставать, но он схватил меня за руку. Я попытался вырвать ее, но он держал крепко.

– А с тех пор как приехал сюда – вот эта лошадь! В один прекрасный день она появилась у двери отеля, дожидаясь меня. Ты знаешь, что это, Радклифф? Вся моя ложь, собранная воедино. Посмотри на нее: разве не видишь, какая она красивая? Взгляни на глаза, посмотри, какие они хитрые. Посмотри, как она уставилась на нас. Когда я честен, она ненадолго отходит, но я не знаю, как быть честным. Это не просто врать или не врать. Нечестность забирается под кожу, как микроб, а потом становится вирусом – он производит себе подобных, и все они отличаются друг от друга. Мне никогда не удавалось быть честным, и потому рано или поздно всегда появляется что-то новое – туча, язык, лошадь… Помнишь Иова? Как Бог испытывал его одним ужасным несчастьем за другим? Это бывает и по-другому, уверяю тебя. Иногда Он испытывает и плохих людей тоже. Но знаешь ли ты, как тяжело не врать? Даже когда, – он протянул руку к лошади, – каждую минуту рядом она?

Я не удержался:

– Откуда мне знать, что ты не врешь сейчас, Гордон?

Он улыбнулся:

– Взгляни на лошадь.

Я улыбнулся в ответ и взглянул. Во рту у нее был огромный и очень красивый букет редких цветов, какие можно увидеть разве что в дорогом цветочном магазине. Я не мог понять, откуда он взялся. Ни малейшего представления, откуда он мог взяться среди сосен и каштанов в этом парке; весна еще не настолько вступила в свои права, чтобы цветы выросли, а тем более распустились.

Колесо в пустыне, качели при луне

Услышав, что слепнет, Бейзер первым делом решил купить фотоаппарат. В фотографии он не разбирался, а просто, как и все, любил хорошие снимки. Порой ему попадались такие поразительные, оригинальные или пикантные фотографии, что он замирал, разинув рот, или качал головой, изумленный схваченным моментом или уловленной частичкой окружающего мира. Но вообще-то, он мало задумывался об этом искусстве. Тем-то жизнь и была великолепна, что одни умели фотографировать, другие – складывать печные трубы или дрессировать пуделей. Бейзер верил в жизнь. И всегда был благодарен ей за то, что ему позволено шествовать на ее параде. Иногда его жизнерадостность вызывала чуть ли не опасения. Друзьям и знакомым это казалось подозрительным. С чего это он так счастлив? Каким секретом он владеет и не хочет поделиться? Рассказывали, что, когда Бейзер увидел, как его девушка пишет письмо своему новому тайному дружку, он купил ей билет, чтобы она могла съездить к нему и выяснить, как у него дела. Сказал, что желает ей счастья – с ним или без него.

Но теперь все переменится! Через эту слепоту Бог – или кто там еще – решил дать Норману Бейзеру вкусить кнута. Друзья не сомневались, что он изменится к худшему, сначала придет в исступление, потом съежится от жалости к себе и кончит так же, как и остальные, – поджатыми губами, всезнающим пожиманием плеч, поиском ответа на сегодняшние вопросы в завтрашнем дне.

Но вместо этого Бейзер купил фотоаппарат. И действительно прекрасный – «Циклопс-12». Он ничего не понимал в этом искусстве и, придя в магазин, не стал скрывать своего невежества. Вот что он сказал продавцу:

– Послушайте, я не разбираюсь в этом деле, но хочу самый лучший фотоаппарат, какой у вас есть для полных идиотов. Что-нибудь такое, чтобы я мог навести и щелкнуть и знать, что он сам все сделает.

Продавцу понравился такой подход, и, вместо того чтобы предложить «Хирам Квагола» или «Васлов Синкрометр», какими пользуются взыскательные немцы, чтобы делать черно-белые снимки, по которым можно исследовать носы знаменитостей, он вытащил на прилавок «Циклопс» и сказал:

– Вот этот. Понадобится час, чтобы набить руку, а потом делай что хочешь.

И Бейзер сделал нечто странное. Он взял фотоаппарат и, прижав к груди, спросил:

– Вы говорите правду?

Когда последний раз незнакомый человек задавал вам такой вопрос? Продавец был поражен. Его работа заключалась в обмане и притворном рвении, в мошенничестве и очковтирательстве. Он сказал правду, но этот покупатель еще хотел, чтобы он сказал ее громко.

– Для ваших целей это самый лучший фотоаппарат. Попробуйте пару дней, а потом, если не понравится, принесете назад, и мы подыщем что-нибудь другое.

Проблема с «Циклопсом» заключалась в том, что это было именно то, что Бейзер и просил. У него ушел час, чтобы прочесть и понять инструкцию. К следующему утру он уже нащелкал и проявил свою первую пленку. Фотографии получились четкие, но неинтересные, как гамбургеры в фастфуде. Все было в порядке, Бейзер получил в точности то, за что заплатил, но через мгновение снимок стирался из памяти. И тут на Бейзера снизошло первое из многочисленных откровений. С тех пор как появилась фотография, сколько тысяч и миллионов раз люди фотографировали одни и те же вещи? Сколько раз снимали своих кошек и собак, Эйфелеву башню, семейство за столом?

Слоняясь по дому и стараясь придумать, что бы такое интересное и художественное снять, он опустился на колени в ванной и сфотографировал свою зубную щетку сквозь стеклянную полку, на которой она стояла. Задумано было хитро, но, проявив пленку, он нахмурился, поняв, что по меньшей мере нескольким сотням тысяч человек уже, вероятно, приходило в голову нечто подобное. Там, в обширном мире, ящики столов были набиты «художественными» фотографиями зубных щеток. Хуже того: другим приходилось фиксировать аппарат и давать большую выдержку, потому что их камеры были не так совершенны, как нынешние. Теперь же требовалось лишь прицелиться, щелкнуть – и у тебя портрет твоей зубной щетки. А в прежние времена приходилось подумать, приспособиться и решить, как сделать этот снимок. Это был целый процесс, включавший тщательное обдумывание.

Пока он предавался этим мыслям, сквозь открытое окно он услышал крики и понял, что в парке напротив резвятся дети. При этом они дико и пронзительно вопили, и Бейзер подумал: «Если бы мне предстояло оглохнуть, как бы я сохранил эти громкие звуки, чтобы в обретенной навек тишине вспомнить их в точности и услышать снова? Все мы знаем, что в конце концов у нас остаются лишь воспоминания, но как сохранить их, если какая-то часть тебя решает умереть прежде остальных?» И он понял, что купил фотоаппарат для того, чтобы рассмотреть напоследок мир, каким он его знал, и таким путем попытаться научить свою память сохранить его. Но ничего из этого не выйдет, если у тебя бездумная гениальная машина, делающая в точности то, что ей велишь, но не говорящая тебе взамен ничего о тебе самом. Это вроде тех тренажеров с электродами, которые прицепляешь к телу, а потом ложишься и отдыхаешь, пока электричество делает тебя стройным и мускулистым.

И он вернулся в магазин. Увидев его снова, продавец почти испугался. И Бейзер решил рассказать ему все. О своей слепоте, о том, что ему необходимо найти фотоаппарат, который не только делал бы то, что ему велишь, но и научил бы его самого видеть и запоминать мир.

Когда он подошел к прилавку, ему пришла мысль, что, какую бы машину он ни взял на этот раз, он потратит неделю на изучение принципов ее работы, а потом позволит себе сделать не более десяти снимков, прежде чем отложит его навсегда. Доктор сказал, что у него три месяца до того, как болезнь опустит перед его глазами черный занавес, и это будет конец. За оставшиеся девяносто дней он постарается все узнать, обдумать и постичь. Десять фотоснимков. Девяносто дней, чтобы сделать десять снимков, которые, когда зрение исчезнет, восстановят в его погасших глазах то, что он утратил.

Продавец выслушал его и тут же предложил пойти в магазин, специализирующийся на книгах о великих фотографах.

– Прежде всего взгляните на книги о Штиглице и Стренде. О парнях из Баухауза. Они были мастера. Лучше всего начать с этого. Если бы вы хотели научиться живописи, вам бы следовало пойти в музей посмотреть на Леонардо.

– Это не поможет. Я посмотрю и, возможно, увижу нечто великое, но это не поможет мне запомнить. Я даже не хочу запоминать, что они… – Бейзер прижал руки к вискам, словно показывая, как мало пространства у него в голове. – Я не хочу учиться живописи или фотографии. Я хочу запомнить то, что вижу я, а не они. И у меня осталось мало времени.

Продавец пожал плечами:

– Тогда не знаю, что вам и сказать. Есть два направления: я могу дать вам детский фотоаппарат. Примитивнейшая штуковина в мире – это значит, что все придется делать самому. Если захотите сделать снимок, должно быть безупречным освещение, фокус и все прочее, потому что фотоаппарат не делает ничего, а только щелкает – полная противоположность «Циклопсу», который делает все. Другой путь – купить «Хассельблад» или «Лейку», это самые лучшие фотоаппараты. Но потребуются годы и тысячи снимков, чтобы научиться ими пользоваться. Не знаю, что вам и сказать. Можно мне немножко подумать?

Бейзер вышел из магазина с пустыми руками. Но пока так было и лучше – ведь будь у него правильный фотоаппарат, ему бы пришлось уже начинать принимать какие-то решения. А в этот свободный промежуток времени без фотоаппарата он мог походить, просто глядя на мир и выбирая.

В нескольких кварталах от дома на улице сидел человек со шляпой на коленях и сделанной от руки надписью: «Я слепой, у меня больное сердце и нет работы. Будьте добры, помогите». В шляпе виднелось несколько медяков.

– Вы действительно слепой?

Нищий медленно поднял голову и улыбнулся. Он привык к оскорблениям. Многие насмехались над ним. То и дело ему задавали дурацкие вопросы, но потом давали денег, если нравился его ответ или он просто вызывал жалость. Не успел нищий ответить, как подошедший заговорил снова:

– Скажите, что из того, что исчезло вместе с потерей зрения, по-вашему, самое главное, и я дам вам десять долларов.

– Жареный цыпленок. Можно получить мои десять долларов?

Озадаченный таким ответом, Бейзер все же полез за бумажником.

– Не понял. – Он протянул нищему деньги.

Слепой поднес бумажку к носу и понюхал. Несомненно, это были деньги. Может быть, даже десять долларов. Почему бы и нет? В мире полно сумасшедших. Почему бы этому не быть одним из них?

– Вы курите? Сигарета включает в себя три вещи: запах, вкус и вид. Чтобы по-настоящему насладиться сигаретой, нужно видеть этот серый дым, выходящий у тебя изо рта и поднимающийся вверх. Я бросил курить примерно через месяц после того, как ослеп. Я знаю парней, которые продолжают курить, но, по-моему, это пустая трата времени. То же самое и с жареным цыпленком. Вкус, запах – это понятно; но самое важное – внешний вид. Как похрустывает золотистая кожица, когда разламываешь его, как из розоватого мяса поднимается пар, если цыпленок свежий, а потом, когда закончишь, масло блестит у тебя на кончиках пальцев… Не поймите меня превратно: я по-прежнему ем цыпленка, но это уже не то. Чтобы есть его по-настоящему, его нужно видеть.

Бейзер дал ему еще десять долларов и направился прямиком домой, чтобы записать такую строчку: «Чтобы есть его по-настоящему, его нужно видеть». Через неделю в книге по фотографии он нашел еще одну фразу: «Знаменитый художник Гейнсборо получал такое же удовольствие от вида скрипок, как и от их звучания».

То, что он ищет, понял Бейзер, находится где-то в краю, где жили эти две мысли.

Позвонила его девушка, вернувшаяся из романтического путешествия, которое он оплатил.

– Все оказалось не так. Знаешь, что он делал, кроме всего прочего? Посылал мне потрясающие любовные стихи. Я думала, он писал их специально для меня. А оказалось, он списывал их из сборника, купленного еще в колледже. Извини, что я не звонила. Чем ты занимался?

– Слепнул.

– О боже!

Они еще немного поговорили, а потом она ласково сказала:

– Милый, слепой не может фотографировать.

– Вообще-то, может: я слышал, есть куча слепых, делающих прекрасные снимки. Но мне нужно другое. Я не хочу делать фотографии – я лишь хочу быть уверенным, что запомнил жареного цыпленка и на что похожи скрипки.

Повесив трубку, Бейзер задумался о парне, пытавшемся выдать чужие стихи за свои. Глубочайшие чувства другого человека. Это был неглупый способ вкрасться в сердце, но что это говорит о парне? Бейзер покрутил факты так и сяк и представил, как сам показывает кому-то знаменитую фотографию, сделанную не им, и говорит: «Это одна из моих десяти. Она утешит меня, когда я не смогу больше видеть».

В ту ночь он проснулся и в темноте пошлепал в туалет. Облегчившись, он подумал, что это-то останется таким же и когда он состарится. Встанет, вероятно, ночью, чтобы пойти в туалет, потому что в старости система дает течь. Знакомый звук по тем временам, когда он навещал родителей, – туалет рядом с их спальней, звук спускаемой воды в ранние часы. Часы утреннего отлива. Хорошее название для стихотворения, улыбнулся Бейзер. «На рассвете в туалете…» Надо бы подарить тому стихокраду… Сонно заканчивая свое дело, Бейзер снова ощутил, что здесь кроется какая-то незримая связь. Если ее найти, это может помочь ему решить проблему снимков, которые он хочет сделать.

Вернувшись в постель, он подумал в полудреме, что стихи напоминают отпечатки пальцев. Укради их – и ты мгновенно откажешься от собственной индивидуальности, словно действительно отказался от узора на кончиках пальцев или от черт собственного лица.

Черты собственного лица! Он вздрогнул и сел; сон улетучился. Старик, писающий ночью. Как будет выглядеть в семьдесят лет он, Норман Бейзер, придерживающий в руке свой старый член? Этого он никогда не узнает. Этого он не увидит ни на чьей фотографии. Очень скоро он не сможет узнать, как первые глубокие морщины изменят черты его лица, как изменят его внешность седые волосы. А все это важные детали.

Бейзер уже начал привыкать к мысли, как много времени он будет терять в будущем. Терять секунды, безуспешно шаря по стене в поисках шнура, чтобы раздвинуть шторы. Раздвинуть шторы – не так просто для слепого. Сначала надо найти шнуры, потом определить, какой из них нужный, потом потянуть. Для зрячего – секунды, а для слепого в три, четыре, пять раз дольше. Он уже начал постепенно привыкать к несправедливости этого – что ему придется тратить гораздо больше времени на то, что сейчас не вызывает никаких забот. Но какую часть Бейзера он потеряет, когда больше не сможет видеть себя в зеркале? Не сможет наблюдать, как время и жизнь продвигаются по этой самой знакомой территории? Он чувствовал, что со временем сумеет свыкнуться со своей утратой и вызванными ею грядущими ограничениями, но до этого момента от него ускользало нечто крайне важное: он утратит и большую часть себя самого.

На следующее утро Бейзер позвонил в журнал «Вог» и студию «Парамаунт пикчерс». Пробираясь от одной секретарши до другой, он наконец и там, и там попал на нужных людей, которые оказались на удивление любезными и готовыми помочь. Женщину из журнала мод он спросил, кто, по ее мнению, величайший фотограф-портретист в городе. Она без колебаний ответила: Джереми Флинн – и дала фамилию его агента. В «Парамаунте» вице-президент, ответственный за что-то, сказал, что величайший гример в мире – такой-то. Бейзер тщательно записал фамилии и адреса. Он ожидал бо́льших трудностей на этом этапе, но теперь, когда задача была поставлена правильно, решение, похоже, само становилось на место, как шестерни в коробке передач.

Он позвонил фотографу и гримеру и договорился о встречах. Оба запросили несусветную сумму денег, но лучшие стоят того, особенно в таком случае.

При встрече с каждым из них Бейзер объяснил ситуацию примерно в одних и тех же словах: он быстро слепнет. Прежде чем ослепнет совсем, он бы хотел увидеть, как будет выглядеть в оставшиеся годы. Он платит за то, чтобы они помогли приблизиться к этому, насколько возможно. Визажист должен с максимальным правдоподобием придать ему вид пятидесятилетнего, шестидесятилетнего и семидесятилетнего человека. Зная семейную историю – слабое сердце, смерть в семьдесят с чем-то, – Бейзер заключил, что и сам умрет в таком же возрасте. И потому его лицо в семьдесят лет будет достаточно близко к его последним дням.

Фотографа захватила эта идея. Он посоветовал сделать снимки без всяких ухищрений – без специального освещения и фона. Просто Бейзер в темном костюме и белой рубашке. Таким образом его лицо займет весь мир. Зритель будет видеть только лицо и ничего больше. Да! Это именно то, что ему нужно.

Под конец встречи Флинн спросил, какой толк будет от этих портретов, когда Бейзер больше не сможет их видеть.

– Но я увижу их до того. Я смогу показать их кому-нибудь и спросить: «Вот так я выгляжу теперь? Скажите мне, чем отличается эта фотография от того, что вы видите перед собой».

– Контрольные точки.

– Именно! Контрольные точки.

– А вы запомните эти фотографии? Столько лет не видя их?

– Не знаю. Постараюсь.

Наступил назначенный день, и Бейзер испытал непередаваемые чувства, в течение вечера увидев себя в разном возрасте в последующие сорок лет. Будто в ускоренном кино, он увидел, как лицо избороздили новенькие морщины, сделав его чужим и в то же время удивительно знакомым. Он увидел, как исчезли волосы, глаза ввалились, кожа, как тесто, обвисла на подбородке и шее. Если переживание может быть одновременно забавным и жутким, то таким оно и было. Каждый раз ему не терпелось увидеть, что принесет ему очередное десятилетие, но когда гример говорил: «Ну-ка посмотрим» – Бейзер колебался. Он постоянно спрашивал: «Думаете, я действительно буду таким?» – хотя в глубине души понимал, что действительно будет.

И вот снимки были сделаны. Он в последующие сорок лет. В детстве он был ужасный проныра, когда дело доходило до рождественских подарков. Каждый год он ухитрялся найти, где они спрятаны, так что за недели вперед знал наверняка, что ему подарят. И тут было то же самое. Теперь он знал, что «подарят» ему грядущие годы.

Можно было предположить, что, увидев себя самого в дальнейшие годы жизни, Бейзер будет потрясен, однако единственным испытанным им в конце сеанса чувством было любопытство. Когда мастера закончили, он сказал им об этом, и оба ответили одно и то же: подождите, пока не увидите портреты. В реальной жизни человек в гриме выглядит как… человек в гриме. Особенно если грим обильный и сложный. Но подождите, пока Флинн не сделает фотографии. И увидите чертовскую разницу. Каждый великий фотограф умеет играть со светом и выдержкой. Флинна увлекла идея показать в портретах человека его будущую жизнь. Он задумал взять эти снимки за основу для своей следующей выставки и потому потратил даже больше времени, чем обычно, доводя их до совершенства.

Поздно вечером раздался звонок. Бейзер смотрел телевизор и ел сливы, не зная, что ему интереснее – телевизор или пухлые лиловые сливы с мякотью цвета зари.

– Норман? Это Джереми Флинн. Я не отрываю вас?

– Вовсе нет. Вы закончили портреты?

Голос Флинна замолк, а когда возник вновь, то звучал так, будто фотограф пробует каждое слово на вкус, прежде чем выпустить его с языка.

– Мм, да, да, я только вечером начал над ними работать. Но тут есть… В общем, не знаю, как это выразить. Просьба звучит дико, я понимаю, что уже поздно, но вы бы не могли сейчас ко мне приехать?

– В одиннадцать вечера? Мне действительно хочется их увидеть, Джереми, но разве нельзя подождать до завтра?

– Да, можно. Конечно можно, Норман. Но мне кажется, вам очень нужно увидеть их сейчас.

– Почему?

Голос Флинна поднялся почти до истерики. Накануне в своей студии он был очень спокоен и добродушен.

– Норман, пожалуйста, не могли бы вы приехать сейчас? Я заплачу за такси. Ну пожалуйста!

Обеспокоенный, Бейзер отложил свои сливы и кивнул в трубку:

– Ладно, Джереми, я приеду.

Когда он подъехал к дому Флинна, тот стоял в дверях. Выглядел он плохо. Фотограф посмотрел на Бейзера так, как будто тот едва-едва успел.

– Слава богу, вы здесь. Заходите. Заходите.

Как только они вошли в дом, Флинн захлопнул дверь и начал говорить:

– Я собирался работать над ними всю ночь, понимаете? Я собирался потратить всю ночь, чтобы посмотреть, что у нас получилось накануне. Я все приготовил и проявил первую пленку. Вы что-нибудь понимаете в проявлении пленки? – Он схватил Бейзера за локоть и быстро потащил по комнатам.

– Нет, но я бы хотел научиться. Кажется, я вам не говорил, но все началось с того…

– Это не важно, выслушайте меня. Я проявлял пленку. Я всегда делаю это сам. А потом я… Вот мы и пришли… Я принялся за первые отпечатки. Не хотите присесть?

Флинн говорил и вел себя так странно, так суетился и задыхался, как будто наглотался воздуха и никак не мог выпустить его назад.

– Нет, Джереми, со мной все хорошо.

– Ладно. И вот я отпечатал первые кадры, ожидая увидеть вас, пятидесятилетнего или шестидесятилетнего, понимаете? У меня была куча мыслей, как обработать бумагу, чтобы создать особый эффект, о котором я думал… Но, увидев, что было на пленке, той пленке, на которую снимал вас, я запаниковал.

Бейзер подумал было, что он шутит, но тут же по испуганному, серьезному голосу Флинна инстинктивно понял, что нет.

– Что значит «запаниковал»? Я выглядел так безобразно?

– Нет, Норман, вы не выглядели вообще никак. На фотографии вас не было.

– То есть как?

– Посмотрите сами.

Флинн открыл огромный конверт и медленно вытащил глянцевую фотографию. Там было изображено большое колесо, завязшее в песке на фоне пустынного пейзажа.

– Очень мило. А что это?

– Это вы, Норман. А взгляните на это.

Флинн вытащил другую фотографию. Полужуткая, полуромантическая картина с лунным светом, косо падающим на пустые качели на детской площадке.

Бейзер хотел что-то сказать, но фотограф не дал. Он вытащил еще одну фотографию, потом еще и еще. Все разные, некоторые странные, некоторые красивые, некоторые – ничего особенного.

Закончив, он упер руки в бока и подозрительно воззрился на Бейзера:

– На эту пленку я снимал вас, Норман. Ошибки быть не может, так как после съемки я специально оставил пленку в фотоаппарате. Эти снимки сделаны с вас.

– Мне неприятно вам это говорить, Джереми, но я не колесо и не качели.

– Знаю. И я попросил вас приехать не для того, чтобы пошутить над вами. Вот что я хочу сказать, Норман. Это не шутка. Это снимки, которые я сделал вчера с вас.

– И как мне полагается реагировать на это?

– Не знаю. – Флинн сел. Потом встал. – Нет, знаю. Я должен сказать кое-что еще. Не знаю, поможет это или нет, но я должен рассказать вам. Может быть, это вас даже напугает. В молодости, когда я учился проявлять фотографии, однажды я потратил целую пленку на девушку, от которой был без ума. Келли Коллиер. В тот же день я заперся в темной комнате, чтобы проявить пленку, мне не терпелось сделать отпечатки. Пока я был там, она и ее мать погибли в дорожной аварии. Естественно, я не знал этого, но ни на одном снимке не было ее изображения. Они получились вроде этих.

– То есть с качелями и колесом?

– Нет, но с подобными предметами. Предметами. Вещами, не имевшими с ней ничего общего. Я никому об этом не рассказывал, Норман, но сейчас произошло то же самое, что случилось с Келли. В точности. Я сфотографировал ее, и она погибла. Потом я сфотографировал вас, когда вы теряли зрение. Тут должна быть связь.

– Вы думаете, в этом ваша вина?

– Нет, я думаю… Я думаю, иногда фотоаппарат может уловить то, что скоро случится. Или пока оно происходит. Или… – Флинн облизнул губы. – Не знаю. Это имеет какое-то отношение к перемене в жизни. Или к…

Услышав замешательство фотографа, Бейзер хотел что-то сказать. Так как понял, что это действительно имеет отношение к перемене. Рассматривая фотографии перед собой и слушая фотографа, он начал понимать. Аппарат Флинна фотографировал души – умершей девушки или его, Бейзера, – когда они переходили… когда жили в других вещах. Души могли примерять другие жизни, как одежду в шкафу. Конечно, души знают, что грядет. Бейзер верил, что человеческая душа знает все, и, естественно, душа девушки знала, что ее тело скоро умрет. А его душа знала, что скоро он ослепнет. И потому, еще живя в телах, их души выходили поискать, походить, поглазеть на витрины, куда бы переселиться потом. И фотоаппарат каким-то образом сумел это уловить. Простой металл и пластмасса, химикаты и стекло, соединившись, уловили две души, как бы это сказать, примеряющие или проигрывающие свою жизнь в будущем. Или это было их прошлое? Может быть, они хотели отдохнуть в лунном свете, качаясь на качелях? Или заново переживали, каково это – быть колесом в пустыне, бесполезным и потому чудесным?

Как же он понял это? Как мог обыкновенный славный, не бог весть какой тонкий человек вроде Нормана Бейзера понять нечто столь тайное и глубокое? А дело в том, что, пока Флинн говорил, Бейзер начал узнавать лежащие перед ним фотографии. Какая-то часть его, побывавшая там, вдруг отчетливо вспомнила жар песка вокруг или как была холодным металлом в лунном свете. Он узнал и вспомнил эти ощущения, температуру, звуки… которые были на каждой фотографии.

И что еще лучше – он понял, что будет помнить это и когда ослепнет. Этого хватит, с избытком хватит на весь остаток жизни. Ему не нужен ни фотоаппарат, ни десять незабываемых снимков, ни портреты самого себя в старости. С этим новым пониманием он будет постоянно знать и помнить, где бывала его душа. Пока не умрет, слепой ли, зрячий ли, он будет переживать ощущения и приключения этой части себя, вечной и пытливой. Той части, что переселяется, набирается опыта, познает жизнь вещей. Таких, как колесо или качели. Еще одной мятущейся души, ищущей, что делать дальше.