Текст книги "Замужем за облаком. Полное собрание рассказов"

Автор книги: Джонатан Кэрролл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Беспокойство в штанах

Он никогда не врал красивым женщинам. А эта определенно была очень красивой. Она стояла у него в дверях с нерешительностью человека, чувствующего, что вторгается в чужую жизнь, но знающего, что это необходимо, – как религиозные фанатики, распространители подписки или полиция. Встреча со всеми указанными категориями обычно приносит мало радости, но эта ошеломительная женщина вызывала восторг. С такой-то внешностью, часто ли доводилось ей просить о дозволении, разговаривать кротким, чуть ли не умоляющим тоном, чтобы получить что-нибудь? Да никогда. Все получалось само собой. Женщинам с таким лицом, как у нее, давали всё и всегда. Что же было у него такого, что он мог бы предложить ей? Его дом.

– Извините за беспокойство, но раньше я жила здесь. Я выросла в этом доме. Мы с братом катались по городу, просто вспоминая былые дни, и вот мне… Мы подумали: нельзя ли зайти и взглянуть, как тут теперь? Просто вспомнить.

Он устал и был раздражен. Дела на работе шли не так хорошо, как еще недавно, и по вечерам он возвращался домой совершенно выжатым и измочаленным. Ужинал он крекерами с сыром или супом из красно-белой жестянки – чем-нибудь, что не требует никаких усилий. Ему не хотелось напоминаний о хорошей пище. Его жена хорошо готовила, но теперь она ушла, и хорошая пища каждый раз напоминала ему о ней, отчего он становился мрачным и ворчливым. В этом доме они довольно счастливо прожили несколько лет, но он не стал для них чем-то особенным. Это было просто обычное промежуточное пристанище на жизненном подъеме или спуске. Ничем не примечательное место с подъездной дорожкой, где за годы перестояло несчетное число ничем не примечательных машин, пока в доме их владельцы мечтали о лучшем – лучшей машине, лучшем доме, лучшей жизни.

Он остался здесь после развода, потому что здесь было удобно, и одно из достоинств этого дома заключалось в том, что он не так уж напоминал ему о ней. Иногда, выдвинув ящик кухонного стола, он натыкался на купленный ею консервный нож или вечером замечал ее отсутствие в комнате, но в целом все здесь было неплохо, пока не найдется что-нибудь получше на остаток жизни.

Глядя на эту богиню на пороге, он раздраженно удивился: как можно иметь какие-то воспоминания о таком доме? Да и сам городишко тоже не представлял собой ничего особенного. Несколько магазинов, пушка на газоне на городской площади, железнодорожная станция, где каждое утро толпа людей, незаметных в любое другое время, штурмовала вагоны, чтобы уехать в какое-нибудь другое место, побольше и получше. А тут эта обалденная красотка спрашивает, нельзя ли ей с братом посмотреть на свое прошлое в этих унылых комнатах. При этой мысли он вздохнул, но понял.

И в этот миг между пониманием и приглашением войти он осознал кое-что не очень приятное: что он не в настроении воспринимать красоту. Ему не хотелось видеть эти тяжелые, волнистые, роскошные волосы, не хотелось беспокойства в штанах, стремления к этому соблазнительному созданию, стоящему перед ним. Красота в любой форме требует слишком большой отдачи. Томление, вожделение, восхищение – все это заставляет вас встрепенуться и сконцентрироваться, все они расходуют энергию и душевные силы, которых сейчас лучше бы не касаться. Ему не хотелось встрепенуться, определенно не хотелось истощать тот небольшой запас энергии, которого ему в эти дни и так едва хватало.

– Конечно заходите. Смотрите сколько угодно.

Она обернулась и позвала:

– Конор, пошли, все в порядке!

Из-за угла вышел на удивление молодой паренек с улыбочкой техасского политика на лице. Это была вкрадчивая улыбочка, фальшивая, как искусственная кожа. Она вызвала у хозяина дома неприятное чувство.

– Как поживаете? Меня зовут Конор Брайсон. Очень любезно с вашей стороны разрешить нам посмотреть.

Сколько лет могло быть этому пацану? Пятнадцать? Он говорил как дипломат, а выглядел не то как мошенник, не то как член какой-нибудь экзотической религиозной секты. Несмотря на красоту женщины, мужчина надеялся, что Конор и его сестра не слишком задержатся.

Это был его дом, но, когда они вошли, он не знал, как себя вести. Эта парочка не была похожа на воришек или любителей совать нос куда не следует, но не лучше ли пойти с ними, чтобы они не стянули чего-нибудь или не высмотрели чего неподобающего? И эта мысль вызвала в нем еще одно горькое осознание: в его доме не было ничего, достойного кражи. Равно как не было и никаких следов восхитительных тайн или тайных грешков, укрытых в ящике стола или под бельем в комоде, от которых он покраснел бы, попадись они на глаза посторонним. Они с женой занимались любовью в спальне и почти всегда ночью. В столах не было порнографических журналов или распутных игрушек, какие, смущаясь и краснея, покупают в секс-шопе, а потом тайно приносят домой, чтобы тайно наслаждаться ими из ночи в ночь. «Тайное» – это слово не входило тогда в его лексикон. У него не было ничего интересного. Хотим ли мы узнать такое о себе? Он не хотел, потому что ему в эти дни хватало неприятностей и без того, чтобы жизнь, надев тяжелые солдатские сапоги, пинала его в пах своими безобразными открытиями.

Но теперь с этим уже ничего не поделаешь, и потому он уселся на дешевую коричневую кушетку и слушал, как двое молодых людей ходят по его дому, вспоминая старые добрые времена, любящих родителей и, может быть, большого пса, который сидел у их ног и всех обожал.

Сидя в одиночестве, прислушиваясь к шагам наверху, он пытался представить стоящую в этой комнате огромную рождественскую елку и подарки, от которых дети восторженно визжали. Наверное, здесь устраивались и большие приемы. Комнаты наполнялись людьми, бокалы – вином, пепельницы – сигаретами гостей. Они с женой не были большими любителями приемов. Оба не выносили шум и суету и по большей части проводили время перед телевизором или в тихих разговорах о вещах, которые теперь совершенно забылись. Некоторые люди, сделав подобное открытие, подскакивают на стуле, воздевая кулаки к небу, и решают тут же найти способ заставить жизнь снова двигаться вперед. Но он с содроганием понял, что, сознавая всю важность этого, не имеет ни достаточной энергии, ни средств. Когда эти двое уйдут, он послоняется денек-два, еще более подавленный, чем обычно, но потом это переживание поблекнет и в конце концов исчезнет с жизненной карты, и все пойдет как прежде.

Женщина вошла в комнату, и в выражении ее лица было нечто примечательное – страстное желание, грусть и исполнение надежд одновременно. Если бы такое было возможно, после этих нескольких минут хождения по воспоминаниям она показалась бы еще прекраснее.

– Огромное вам спасибо! Не знаю, счастлива я или мне стало грустно после этого. Столько чувств! Каждая комната хранит целый мир воспоминаний о том, что я совершенно забыла. Во всяком случае, это было очень любезно с вашей стороны, что пустили нас.

Открылась входная дверь. Там, спиной к ним, стоял ее брат. Мужчина проводил их по маленькой лужайке перед домом. На подъездной дорожке они пожали друг другу руки. Рядом стояла их безобразная серая японская машина. Это немного подняло ему настроение – он ожидал, что у них дорогой красный кабриолет или блестящий черный внедорожник, у которого кнопок внутри больше, чем в самолете. По крайней мере, отъезжая прочь, эти двое не выглядели богами, что радовало.

Он посмотрел им вслед, а потом вернулся в дом. Наверное, он проголодался, а поскольку заняться было больше нечем, решил, что надо пойти на кухню и сделать бутерброд или что-нибудь в этом роде. Бутерброд и пиво, и, может быть, по телевизору покажут какую-нибудь хорошую передачу.

Идя через комнату, мужчина снова вспомнил их голоса наверху – их, переживающих заново былые дни. Он не обладал воспаленным воображением, но на мгновение ему представилась эта женщина оформившимся подростком, расхаживающая голышом по спальне. Или внизу, в детской на первом этаже, кувыркающаяся на кушетке со счастливым дружком.

С такими мыслями он толкнул дверь в кухню и сразу же заметил на кухонной стойке оливку. Он терпеть не мог оливок, ни в каком виде. Эту их почти горечь и смутную непристойность, с какой они проскальзывают в рот, их сильный запах, когда вскрываешь стеклянную или жестяную банку. Оливки у него на кухне смотрелись чьей-то шуткой или несуразностью. Но печальная правда заключалась в том, что в эти дни никому не было до него дела, чтобы подшутить. Так откуда же она взялась? Большая, жирная зеленая оливка посреди покрытой белым пластиком кухонной стойки.

Он взял оливку и уставился на нее, как на археологическую находку или ключ от великой тайны. И даже произнес вслух: «Что она здесь делает?» Но никто не ответил. Он открыл дверцу под раковиной и аккуратно бросил жирного зеленого обидчика в мусорное ведро. Звук от падения на дно был таким громким и гулким, что он непроизвольно заглянул в ведро: что там? Почти ничего. Он не мог вспомнить, когда последний раз выносил мусор. Но ведро было пусто, или почти пусто. И это встревожило его. Да живет ли он в этом доме? Ведь даже мусорное ведро не говорит о его присутствии! Резко повернувшись, он ринулся в комнату.

На стенах висело несколько картин, но это были скучные, стандартные вещи, которые они с женой много лет назад купили на барахолке. Барахло. Он критически огляделся в поисках следов собственного присутствия. Ничто в комнате не указывало однозначно на него. Ничто не говорило: здесь живет человек, отличный от других. Коричневая кушетка, невыразительные картины на стенах, на полках книги, бывшие когда-то бестселлерами, но теперь всеми забытые… А было ли что-нибудь по-другому, когда здесь жила его жена? Вряд ли.

Он вернулся на кухню и подошел к холодильнику, чтобы сделать бутерброд с ветчиной и выпить пива, купленного по дороге с работы. На хрен эти мысли! На хрен вопросы, почему его присутствие в этом мире так незаметно, тем более – почему он не большая шишка. Он таков, каков есть, и он живет в этом доме, где раньше жили другие ничтожества. Ну и что? Ну и что, если эта прекрасная женщина…

Холодильник оказался забит продуктами. Здесь была иранская икра (хотя он не знал, что это такое, так как никогда ее не видел, не говоря уж о том, чтобы пробовать), pâté de foie gras[15]15
  Паштет из гусиной печени (фр.).


[Закрыть] из Страсбурга, dreikornbrot[16]16
  Трехзерновой хлеб (нем.).


[Закрыть] из Австрии. Его холодильник был весь забит разноцветными банками и бутылками с надписями на всевозможных языках, даже кириллицей. Это напоминало один из тех жутко дорогих нью-йоркских магазинов с экзотическими продуктами, где буханка хлеба стоит десять долларов. Но все это было у него в холодильнике, и каким образом, к дьяволу, оно здесь оказалось? Он был так потрясен, что оставил дверцу открытой и таращился на все это необычайное изобилие, теребя, сам того не замечая, нижнюю губу.

Не сразу он связал это с оливкой, имевшей наглость оказаться у него на кухонной стойке несколько минут назад. Сначала одна оливка, а теперь вот это? Что-то случилось, но, подобно примитивным аборигенам, впервые оторопело разглядывающим свое изображение в зеркале, он не мог оторвать глаз от буйства цветов и многообразия в своем домашнем холодильнике, когда сам ничего подобного не покупал. На боку тонкой черной бутылки он прочел: «Каперсы» – и подумал, что припоминает, для чего они используются, но смутно. Здесь были чилантро, и эстрагоновый уксус, и много всего другого с незнакомых гастрономических планет.

Когда он, сумев наконец отвести глаза от холодильника, обернулся, он увидел, что кухня вдруг тоже преобразилась. На стенах висели внушительные медные кастрюли. На стойке лежали три ножа с деревянными ручками и другие кухонные принадлежности, каких он никогда не видывал. На окошке над раковиной висело черное радио «Филко». Такой стиль он помнил с детства – большое и пузатое, со шкалами цвета старой слоновой кости. Такое радио было у отца в мастерской.

Останься он на кухне, он бы заметил перемены повсюду: по-другому окрашенные полки, объемистые желтые и оранжевые суповые чашки из Португалии, японский нож для разделывания мяса, такой острый, что мог нарезать ломтиками ветер. На стойке лежал желтый блокнот с детским рисунком Санта-Клауса. Вместо двух дешевых пластмассовых стульев оказались четыре хромированных; они стояли вокруг стола, который он тоже не узнал бы, если бы остался, но, поскольку к тому времени он уже вышел, это не имело значения.

Из кухни-то он вышел, но, вернувшись в комнату, он увидел, что и там дела обстоят не лучше. Из огня да в полымя.

Хотя календарь утверждал, что на дворе июль, в его комнате явно было Рождество. Как он и представлял несколько минут назад, комната преобразилась в счастливейшую, совершеннейшую рождественскую сцену, какую он только видел. Здесь была огромная, великолепно наряженная елка, прекрасный вертеп с фигурками Марии, Иосифа и младенцем в яслях, чулки, которые аккуратно свисали бы из трубы над камином, будь здесь камин. Это была комната из простодушной сентиментальной кинокартины, обстановка для последней сцены фильма сороковых годов, где все в итоге кончается хорошо и все добрые персонажи собираются вместе, чтобы отметить Рождество. В такой гостиной можно было бы снимать «Эту чудесную жизнь».

Но это была не его комната, она выглядела совсем не так. Он ходил по ней, как космонавт, исследующий Венеру, нерешительно щупая разные предметы, словно в любую секунду они могли подпрыгнуть и укусить его. Ничего в этой принадлежавшей ему комнате ему не принадлежало. Ни мебель, ни елка, ни занавески. Ни ковер, ни подушечка на полу, ни журналы на кофейном столике. Да и кофейного столика у него никогда не было! Ему было жутко, но и как никогда интересно. Что за чертовщина? В его дом вторглись инопланетяне? Или это съемки скрытой камерой для новой версии «Сумеречной зоны», где съемочная группа проникает к тебе в дом, все меняет за несколько секунд, и ты, переходя из комнаты в комнату, думаешь, что спятил?

Он был так поглощен этими мыслями, что не услышал дверного звонка. Он не услышал его и во второй, и в третий раз, не услышал, как дверь отворилась и раздались чьи-то шаги. Он был так поражен, что не слышал ничего, пока женщина не вскрикнула. Только тогда он с трудом начал выбираться из своего оцепенения.

– О боже! Боже мой!

Он услышал это, но все еще не очнулся, пока медленно не обернулся и снова не увидел в дверях ту красавицу. Она стояла, прижав ладони ко рту, и диким взглядом озирала комнату, охватывая ее всю, одновременно веря и не веря увиденному.

– Ах! О боже, боже!

Он знал, что все это сумасшествие, но она-то здесь при чем? И почему она так напугана? Он оглядел комнату, нет ли в ней какого-нибудь вырвавшегося чудовища или еще чего-либо, чего он пока не заметил.

Нет, все было по-прежнему, но только тут он заметил то, что ускользало от него с того момента, как он вошел в гостиную: все предметы были из прошлого. Может быть, десяти-двенадцатилетней давности, как то веселенькое радио на кухне. Все было в прекрасном состоянии, но все было из прошлого. Его взгляд перескочил на журнал «Тайм», лежащий на кофейном столике. Дата на обложке была двенадцатилетней давности. Он заметил фотографии в рамках на стене и хотел рассмотреть их, но тут женщина заговорила:

– Мамины рождественские фигурки! Ой, посмотрите! – Замолчав, она пересекла комнату и, подойдя к вертепу, взяла одну из фигурок и поднесла к глазам. – Это агнец! Невероятно! Тот самый, которым я запустила в Конора, вот сломанная ножка! Я думала, мама умрет, когда сказала ей о поломке. – Она посмотрела на мужчину так, как будто он должен был точно знать, о чем она говорит.

Он вырвался из паутины, опутавшей его мозг, и тихим понимающим голосом задал самый правильный вопрос:

– Вам знакома эта комната?

– Конечно знакома! Вот такой она и была. Именно такой. Все в точности так, как было раньше. Просто не верится. Как вы это сделали? Откуда вы взяли в точности такого агнца?.. Откуда вы узнали? – Она бы продолжала и продолжала, но, увидев, что он качает головой, осеклась.

– Я ничего не знаю. Я сам не понимаю, что происходит. Вы с вашим братом вышли, и тут же весь дом превратился вот в это… – Он обвел рукой вокруг.

– Но как…

– Не знаю! – Он облизнул губы. – Может быть, дом вспоминает вас.

Странно было говорить такое, но, конечно же, так именно это и было.

Женщина смотрела на него, глаза ее расширились, до нее начало доходить.

– Что? Что вы хотите сказать? Как дом может вспоминать?

И словно в ответ на ее слова, откуда-то донеслась музыка, заставив обоих замолкнуть. Они прислушались, но особенно напрягаться не пришлось, так как трудно было не узнать с первых тактов эту глупенькую музыку: «Элвин и бурундуки» вместе с Дэвидом Севиллом пели рождественскую песенку. Эти раздражающе высокие, ускоренные голоски, визгливо певшие про рождественское веселье.

Женщина взглянула на мужчину и без всякого выражения пробормотала:

– Я купила эту пластинку для моего отца. В магазине старых записей за нее взяли пять долларов, но он так ее любил, что я искала несколько недель, пока не нашла.

– Вашему отцу она нравилась?

– Да, у него было хобби – всякие странные записи. У него их была куча.

Снова воцарилась тишина, и они молча дослушали песенку до конца.

Какая-то мысль отразилась на лице женщины.

– Моя комната! Мне нужно взглянуть на мою комнату!

Не успел он ничего сказать, как она со всех ног бросилась к узкой лестнице и бегом поднялась по ней. Не зная, что еще делать, он последовал за ней. Да и конечно, не оставаться же в гостиной с Элвином и чертовыми «Бурундуками»!

Когда он добрался до спальни, дверь там была открыта, и комната, где раньше его жена шила, теперь преобразилась в спальню молодой девушки. Кровать была застелена атласным розовым покрывалом, на стенах висели плакаты любимых исполнителей рок-н-ролла, по всей комнате в беспорядке были разбросаны мягкие игрушки. Женщина сидела на кровати с розовым телефоном «Принцесса» и набирала номер.

– Что вы делаете?

– Звоню Мэдлин Генри. Она была моей лучшей подругой в старших классах. Она умерла в год выпуска. Хочу проверить. Мне нужно проверить. – Ее глаза умоляли отнестись с пониманием к безумию такой попытки.

Телефон на другом конце прозвонил раз двадцать, прежде чем она сдалась и, повесив трубку, снова посмотрела на него.

– Это наш дом. Именно таким он и был, когда мы жили здесь. В точности. Что вы имели в виду, когда сказали «он вспоминает»?

Он на мгновение задумался: он так сказал? Да, пожалуй.

– Не знаю. Может быть, он вспомнил вас, когда вы пришли сюда с братом. И хочет вам это показать.

Она не стала спорить, а только посмотрела на него так, словно он понимал что-то недоступное ей.

– Это невозможно.

– Знаю, но, похоже, так оно и происходит. Это не мой дом. Я прожил здесь пять лет, но все эти вещи не мои. Эти мягкие игрушки, мебель, пластинка с «Бурундуками».

Женщина посмотрела на него, потом на пол:

– Здесь я жила счастливее, чем где-либо еще в моей жизни. И вся семья тоже. Казалось бы, домик и домик – но для нас здесь все было великолепно. Папа работал менеджером на авиационном заводе. Мама преподавала в начальной школе, Конор еще не стал таким чудаком. – Она говорила сама с собой, а может быть, с собой и домом. По ее тону он понял, что он тут ни при чем. – Наверное, в жизни бывает время, когда все – твои друзья и все поддерживают тебя. И с тех пор как мы уехали, такого больше не было ни у кого из нас. Даже не знаю, почему мы уехали. Зачем нам было уезжать? – Она взглянула на него, как будто он знал ответ.

Он прошел через комнату к ее детскому столу и взял фотографию в рамке. Это был портрет всей семьи перед домом. Мама и папа стояли позади, обнявшись и улыбаясь в объектив. Впереди стояли девочка с братом, и Конор сжимал ее голову, как шар в боулинге. Она смеялась. Фотография буквально лучилась теплом и добротой. Как счастливо было это семейство, как хорошо им было вместе!

Все еще глядя на фото, он сказал:

– Может быть, дом скучает по вам. Он столько времени ждал вас, чтобы сказать об этом. Ваша мать прекрасно готовила, а отец помогал делать уроки, да? – Подняв глаза, он увидел, как она кивнула и ее губы приоткрылись. – Ваш брат был не подарок, но с ним было действительно забавно, и он постоянно всех вас смешил.

Она все кивала, но он уже снова смотрел на фотографию и не видел этого. Теперь он понял, что больше никто никогда так не любил этот дом и никто никогда так не любил в этом доме. Конечно, дом скучал по ней и по ее семье.

Мужчина хотел спросить, зачем она вернулась во второй раз, но тут услышал нечто, заставившее их обоих замолкнуть и переглянуться.

Это мог быть ветер. Сильный порыв ветра, тряхнувший дом, дешевые доски, из которых он был построен. Ветер может вызвать в деревянном доме нечто вроде стона. Стона или плача – чего-то человеческого и очень печального, более печального, чем сердце старого человека.

Это мог быть просто ветер, но оба поняли, что это не так. Оба поняли, что это сам дом плачет над своей историей. Стонет от пережитой печали, от невнимания и тупости людей, живших здесь, ненавидевших друг друга и распространявших свою ненависть и тупость, как болезнь, на весь дом. А что сказать о печали тех, кто жил здесь, не мечтая ни о чем, ни на что не надеясь? О том, какая тяжесть наваливалась на дом от злости детей на своих родителей, от разочарования родителей в своих детях. От ссор, лжи, криков и слез, не вызывавших ничего, кроме новых слез.

Мужчина знал, что и сам добавил тяжести дому. Знал, что его серая жизнь составляла значительную часть этого горя – и когда они жили здесь с женой, и когда он остался один.

Много лет этот небольшой дом принимал семью за семьей – семьи неудачников, подлецов и аферистов, которые поколачивали своих жен, не платили по счетам, не любили своих детей, ни о чем не заботились, кроме собственной жалкой шкуры.

А потом вдруг сюда въехала одна семья, и все сразу переменилось. Эти люди любили друг друга, любили свою жизнь, любили свой дом. И почти все было хорошо. Все окрасилось по-новому, прекрасные дети распевали за завтраком, а родители клали руки им на голову, когда все вместе смотрели телевизор. И еще многое другое.

На это потребовалось какое-то время, но дом начал выздоравливать. Семья провела ремонт и обставила комнаты уютной мебелью, обзавелась хорошими ножами, принесла приятные запахи. И вот, как привыкшая к побоям собака, принятая в добрую семью, этот исстрадавшийся дом начал поднимать голову и завилял бы хвостом, если бы имел таковой. Люди были милые, заботливые, веселые. Их жизнь обладала особым качеством, и это качество распространялось на все вокруг, даже на душу их дома. И дом давал взамен все, что мог, чтобы выразить свою благодарность. Он не позволял бурям разбить его окна; а когда над спальней родителей потекла крыша, дом не давал воде капать на кровать и портить лоскутное покрывало, которое было в семье сто лет. Он делал все, что мог, потому что любил их всех и был так им благодарен.

Но потом отец получил новую работу, лучше старой, или матери захотелось дом побольше. В общем, однажды они продали дом и уехали. И его купила новая команда неудачников, и дом опять превратился в то, чем был всегда, – в крышу и четыре стены над печалью, ничтожеством, поражением и всем самым худшим.

Ничего удивительного, что теперь дом плакал. Ничего удивительного, что мужчина и красивая женщина молчали. Он – поняв, что был одной из причин этого плача, она – поняв, что ее жизнь больше никогда не будет так хороша, как была когда-то здесь.