Текст книги "Поправки"

Автор книги: Джонатан Франзен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Гари! Нельзя было постучать?

– Я выходил во двор. Был в пятидесяти футах от двери. С какой стати ты включила сигнализацию?

– Ты не понимаешь, через что я сегодня прошла, – пробормотала она и, хромая, вернулась в открытый космос. – Мне тут довольно-таки одиноко, Гари. Очень одиноко.

– Я ведь дома, не так ли? Я вернулся.

– Да, теперь ты дома.

– Па, а что на обед? – спросил Кейлеб. – Может быть, гриль-ассорти?

– Ага, – съязвил Гари, – сейчас я приготовлю обед, и помою посуду, и заодно подстригу изгородь. Я один тут здоров, да, Кэролайн? Тебя это устраивает?

– Да, конечно, будь добр, приготовь обед, – промурлыкала она, уставившись на экран.

– Хорошо, я приготовлю обед! – Гари хлопнул в ладоши и снова откашлялся. Ему казалось, будто в груди и в голове отваливаются от осей изношенные шестеренки, врезаются в другие части внутреннего механизма, а ведь он требовал от своего тела энергии и легкости, даже бравады, каковых давно уже не имелось в наличии.

Ему бы поспать хорошенько хотя бы часиков шесть. Для этого Гари замыслил выпить два стакана мартини с водкой и завалиться в десять. Он нахально подливал и подливал водку в шейкер со льдом: чего стыдиться важной шишке из «СенТраста», когда охота расслабиться после трудного дня?! Потом разжег в гриле мескитные угли, выпил первую порцию мартини. Описав большую дугу по параболе, словно брошенная монета, вернулся в кухню и сумел нарезать мясо, но мясо еще надо было приготовить. Он налил себе вторую порцию мартини, рассчитывая на прилив энергии и оживления, и, благо Кэролайн и Кейлеб не смотрели в его сторону, когда он наливал предыдущий коктейль, решил официально считать эту дозу первой. От водки глаза слегка остекленели, но, справившись с собой, Гари вышел во двор и положил мясо на решетку гриля. Усталость, полный дефицит благоприятных факторов вновь одолели его. На глазах у своих близких он совершенно открыто смешал третий (официально второй) мартини и выпил до дна. Гриль за окном был объят пламенем.

Схватив тефлоновую кастрюльку с водой, Гари ринулся во двор, расплескав по дороге лишь часть жидкости, остальное донес до цели и вылил в огонь. Поднялось облако пара, дыма, обратившегося в аэрозоль жира. Гари отодрал от решетки куски мяса – нижняя их сторона почернела, обуглилась. Пахло сырым и паленым, как после пожара. В углях осталось слишком мало тепла, и с сырой стороны мясо лишь слегка зарумянилось, хотя Гари продержал его на решетке еще десять минут.

Удивительно тактичный сын Джона тем временем накрыл на стол, достал масло и хлеб. Наименее обгоревшие и наименее сырые куски мяса Гари уступил жене и детям. Неуклюже орудуя ножом и вилкой, набил рот сырой, вывалянной в золе курятиной. Сил разжевать и проглотить ее не было, как не было сил и отойти от стола, выплюнуть эту гадость. Он так и сидел с непрожеванной курицей во рту, пока по подбородку не потекла слюна – право же, не лучший способ демонстрировать душевное здоровье. Тогда он проглотил разом весь ком. Словно теннисный мяч упал в горло. Все семейство таращилось на него.

– Папа, ты хорошо себя чувствуешь? – встревожился Аарон.

Гари утер подбородок.

– Отлично, Аарон, спасибо. Тыпленок немного шесткий. Немного жесткий. – Он закашлялся, пищевод полыхал огнем.

– Ты бы пошел прилег, – словно ребенку, посоветовала Кэролайн.

– Лучше займусь изгородью.

– Вид у тебя усталый, – заметила Кэролайн. – Лучше бы прилег.

– Я не устал, Кэролайн. Просто дым в глаза попал.

– Гари…

– Я знаю, ты всем рассказываешь, будто у меня депрессия, но на самом деле ничего подобного у меня нет!

– Гари!

– Ведь правда, Аарон? Правда? Она говорила вам, что у меня депрессия? Говорила?!

Аарон, застигнутый врасплох, оглянулся на мать. Та медленно, многозначительно покачала головой.

– Ну?! Говорила?! – настаивал Гари.

Аарон уткнулся взглядом в тарелку и покраснел. Судорожный приступ любви к старшему сыну, к этому прелестному, искреннему, кокетливому, краснеющему подростку, тотчас сменился яростью, выбросившей Гари из-за стола, он даже не успел понять, что произошло, не заметил, как выругался в присутствии детей.

– Пошла ты на хрен, Кэролайн! – орал он. – Пошла ты на хрен с твоими перешептываниями. Всё! Иду стричь эту чертову изгородь!

Джона и Кейлеб низко опустили головы, словно под обстрелом. Аарон, похоже, изучал свою биографию и гадал о будущем, всматриваясь в таинственные линии на покрытой жиром тарелке.

Ровным, негромким, чуть дрожащим голосом несправедливо обиженного человека Кэролайн ответила:

– Ладно, Гари, очень хорошо! Только позволь нам спокойно пообедать. А ты иди себе.

И Гари ушел. Выбежал из дому, пересек задний двор. Листва возле дома казалась почти белой в струящемся из окон потоке света, но на западной стороне сумерки окутывали деревья, превращая их в силуэты. В гараже Гари снял с кронштейнов восьмифутовую стремянку, потерял равновесие, зашатался и едва не выбил ветровое стекло «стомпера», прежде чем совладал с ношей. Оттащил лестницу к передней двери, включил наружные фонари, вернулся за электрическим секатором и стофутовым удлинительным шнуром. Шнур был грязный, он поволок его по земле, чтобы не запачкать дорогую льняную рубашку (слишком поздно спохватился, что рубашку-то следовало снять), и тот безнадежно запутался в траве и цветах. Тогда Гари скинул рубашку и остался в футболке, но брюки переодевать не стал, боясь утратить инерцию движения, улечься на лужайку, еще излучавшую накопленное за день тепло, прислушаться к стрекоту сверчков и цикад, уснуть. Физическое усилие немного прочистило мозги. Он влез на стремянку и принялся срезать зеленые, клонившиеся долу верхушки тисов, стараясь потянуться до самых дальних веток – насколько хватало храбрости. Наверное, когда Гари обнаружил, что последние двенадцать дюймов изгороди, у самого дома, находятся вне пределов досягаемости, ему следовало выключить секатор, спуститься и передвинуть лестницу, но речь шла всего-навсего о двенадцати дюймах, а запасы энергии и терпения, понятное дело, небезграничны, и потому он попытался дойти до дома на стремянке – раскачать ее и прыгнуть вместе с ней, сжимая при этом в левой руке работающий секатор.

Легкий удар, почти безболезненный толчок, скорее даже прикосновение к мясистой части правой ладони пониже большого пальца, на поверку оставил глубокую, обильно кровоточащую рану, которую в этом лучшем из миров следовало бы показать хирургу «Скорой помощи». Но уж чего у Гари не отнимешь, так это сознательности. Он понимал, что слишком пьян, чтобы самому сесть за руль, а обратиться к Кэролайн с просьбой отвезти в больницу значило вызвать крайне нежелательные вопросы насчет того, стоило ли взбираться на стремянку и включать электрический инструмент в состоянии алкогольного опьянения, что влекло за собой необходимость признаться, сколько именно водки он выпил перед обедом, и в итоге могла сложиться картина, весьма далекая от того образа полного душевного равновесия, какой он пытался создать, принявшись за треклятую изгородь. Итак, стая москитов и моли беспрепятственно влетела в распахнутую дверь, привлеченная светом фонарей, когда Гари торопливо пробежал в глубь дома; странно прохладная кровь стекала в сложенные ковшиком ладони. Он уединился в ванной на первом этаже, слил кровь в раковину, насыщенная железом струя напоминала гранатовый сок, шоколадный сироп или отработанное моторное масло. Подставил порез под холодную воду. С другой стороны незапертой двери Джона спросил, не поранился ли папочка. Гари отмотал левой рукой побольше туалетной бумаги, прижал ее к ране, а затем одной рукой попробовал приклеить сверху пластырь, но безуспешно – вода и кровь промочили повязку. Кровь на сиденье унитаза, кровь на полу, кровь на двери.

– Папа, жуки налетели, – предупредил Джона.

– Ладно, Джона, может, закроешь входную дверь и пойдешь наверх принять душ? Я скоро поднимусь, сыграем в шашки.

– А можно лучше в шахматы?

– Конечно.

– Ты дашь мне фору: королеву, офицера, коня и ладью.

– Ладно, иди мойся!

– Ты скоро придешь?

– Да!

Гари оторвал еще кусок пластыря и улыбнулся своему отражению в зеркале – только чтобы убедиться, что еще способен растянуть губы. Кровь проступала сквозь туалетную бумагу, стекала по запястью, не давая пластырю прилипнуть. Гари обмотал руку гостевым полотенцем, намочил второе гостевое полотенце и вытер кровь в ванной. Приоткрыл дверь, прислушался: голос Кэролайн доносился со второго этажа, в кухне работала посудомоечная машина, Джона принимал душ. Кровавый след тянулся по коридору к входной двери. Согнувшись, двигаясь боком, словно краб, прижимая к животу раненую руку, Гари подтер гостевым полотенцем и эти лужицы. Еще кровь – на сером деревянном настиле переднего крыльца. По соображениям конспирации Гари крался на цыпочках. Зашел в кухню за ведром и шваброй – и наткнулся на бар.

Само собой, он открыл бар. Зажав бутылку водки под мышкой, ухитрился левой рукой отвернуть крышку. И в тот самый миг, когда, запрокинув голову, подносил горлышко к губам, чтобы избавиться, наконец, от последних остатков душевного равновесия, взгляд его скользнул поверх дверцы бара и он увидел камеру.

Габаритами она не превышала колоду карт и была укреплена на вертикальном штативе над задней дверью.

Футляр из матового алюминия, глаз светится пурпурным огоньком.

Гари поставил бутылку обратно в бар, направился к раковине и наполнил ведро водой. Камера повернулась на 30 градусов, наблюдая за ним.

Ему хотелось сорвать камеру с потолка, но раз уж это невозможно, подняться наверх и втолковать Кейлебу, почему шпионить за родными – аморально, а если и этого нельзя, то хотя бы выяснить, как давно появилась тут камера, но, поскольку теперь ему и впрямь было что скрывать, любые нападки на камеру, любые возражения против ее присутствия в кухне будут свидетельствовать не в его пользу.

Он уронил в ведро грязное, окровавленное полотенце и двинулся к задней двери. Камера повернулась на штативе, не выпуская Гари из виду. Он стоял точно под ней, смотрел прямо в глаз. Покачав головой, одними губами произнес: «Не надо, Кейлеб». Разумеется, ответа не последовало. Только теперь Гари сообразил, что где-то здесь есть и микрофон. Он мог напрямую беседовать с сыном, но побоялся: если, глядя в этот глаз-протез, он заговорит, услышит собственный голос и эхо его разнесется по комнате Кейлеба, все происходящее сделается невыносимо реальным. Гари ограничился тем, что вновь покачал головой и левой рукой дал отмашку, словно режиссер: «Снято!» После чего вытащил ведро из раковины и отправился мыть крыльцо.

Он был совершено пьян, и проблемы, связанные с камерой – Кейлеб видел, что отец ранен, видел, как он тайком лезет в бар, – не складывались в мозгу в последовательность тревожных соображений, а присутствовали внутри как некое физическое тело, сбились в плотный комок и опустились из желудка куда-то в кишечник. Ясно, что проблема никуда не денется, так и останется там. Но сейчас она не поддавалась анализу.

– Папа! – донесся из окна второго этажа голос Джоны, – я готов играть в шахматы.

К тому времени, как Гари вернулся в дом, бросив наполовину обкромасанную изгородь и оставив стремянку среди плюща, кровь уже проступила сквозь три слоя полотенца и расцвела на поверхности повязки розовым пятном плазмы, очищенной от всех входящих в нее частиц. Гари боялся столкнуться в коридоре с Кейлебом, с Кэролайн и особенно с Аароном. Аарон спрашивал его, хорошо ли он себя чувствует, Аарон не сумел ему солгать, и почему-то эти маленькие знаки сыновьей любви более всего смутили и напугали Гари в тот вечер.

– Почему у тебя на руке полотенце? – спросил Джона, проворно убирая с доски половину отцовских фигур.

– Я порезался. Приложил лед к ране.

– От тебя пахнет ал-ко-го-лем, – пропел Джона.

– Алкоголь – обеззараживающее средство, – вывернулся Гари.

Джона двинул пешку на Е4.

– Нет, это ал-ко-голь, который ты выпил.

В десять часов Гари улегся в постель, якобы в соответствии с первоначальным планом, якобы все еще на пути к… к чему? Он толком не знал. Но если немножко поспать, быть может, удастся вновь разглядеть путь. Чтобы не замарать простыни кровью, Гари засунул раненую руку вместе с полотенцами в целлофановый пакет из-под хлеба. Выключил ночник и повернулся лицом к стене, пристроив руку в пакете на груди, натянул на плечо простыню и легкое летнее одеяло.

Ненадолго он провалился в сон и проснулся в темноте, руку сильно дергало. Плоть по обеим сторонам раны выкручивало так, словно в ней завелись черви, боль веером расходилась в пальцы. Рядом ровно дышала во сне Кэролайн. Гари пошел в туалет, освободил мочевой пузырь и принял четыре таблетки адвила. Вернувшись в постель, он убедился, что и последний, пораженческий план не сбудется: сегодня ему не уснуть. Как бы кровь не просочилась сквозь пакет. Гари прикинул, не лучше ли встать, тихонько пробраться в гараж и двинуть в травмопункт. Сосчитал, сколько времени уйдет на это, прибавил часы бессонницы, через которые предстоит перевалить после возвращения, вычел сумму из ночных часов, оставшихся до тех пор, когда все равно придется вставать и идти на работу, и заключил: лучше уж поспать до шести, а потом, если припрет, заехать б травмопункт по дороге на работу, однако такое решение имело смысл лишь в том случае, если Гари сумеет снова провалиться в сон, а поскольку заснуть ему как раз и не удавалось, он принялся заново планировать и пересчитывать, но в ночи осталось куда меньше минут, чем в тот миг, когда он впервые надумал встать и прокрасться в гараж. Жестокий обратный отсчет. Он снова пошел отлить. Кейлеб установил камеру, чтобы следить за ним, – эта проблема непереваренным комом давила на желудок. Ужасно хотелось разбудить Кэролайн, наброситься на нее. Раненая рука пульсировала. Ее словно бы поразила слоновья болезнь: размерами и весом она напоминала подлокотник кресла, каждый палец как бревно, мягкое бревно, на редкость чувствительное.

Сестра смотрит на него с ненавистью. Мать все мечтает о Рождестве. Сам не заметив как, Гари очутился в комнате, где привязанный к электрическому стулу, с металлическим шлемом на голове сидел отец, и рука Гари, его собственная рука лежала на старомодном рубильнике в форме подковы, на который он, видимо, уже надавил: Альфред одним прыжком соскочил со стула, гальванизация вдохнула в него подобие жизни, жуткая улыбка, пародия на веселье, он пляшет, задирая негнущиеся ноги, кружит по комнате все быстрее и внезапно падает лицом вниз – бух! – глухой стук, точно стремянка сложилась и упала, распростерся на полу пыточной камеры, каждый мускул еще дергается, плавится под воздействием тока…

Серый свет проник в окно, когда Гари то ли в четвертый, то ли в пятый раз побрел в туалет. Влажное, теплое утро – июль, а не октябрь. Дымка, или туман, над Семинол-стрит искажала… развоплощала… преломляла карканье ворон, поднимавшихся над холмом, над Навахо-роуд и Шони-стрит и напоминавших местных подростков, собиравшихся покурить на парковке у гастронома «Вава» (они называют это место «Ва-клуб», по словам Аарона).

Гари снова улегся, дожидаясь сна.

– …ница пятое октября, среди главных новостей этого утра, при том что до его казни остается менее суток, адвокаты Келли… – пробормотало радио Кэролайн, прежде чем она успела отключить встроенны будильник.

В течение следующего часа, пока Гари прислушивался к пробуждению сыновей, к звукам семейного завтрака на кухне и к нескольким тактам марша Сузы[47]47  Суза, Джон Филип (1854-1932) – американский композитор, капельмейстер духового оркестра, автор многих популярных маршей.


[Закрыть] (Аарон играл на трубе), в его мозгу оформился совершенно новый план. Лежа на боку в позе зародыша, отвернувшись к стене, прижав к груди упакованную в пакет руку, он затих. Совершенно новый план состоял в том, чтобы совершенно ничего не делать.

– Гари, ты проснулся? – окликнула его Кэролайн с небольшого расстояния, от двери должно быть.

Он не шелохнулся, не ответил.

– Гари!

Может, она захочет узнать, с какой это стати он не двигается? Но нет, шаги удалялись по коридору, Кэролайн на ходу окликнула:

– Джона, быстрей, опоздаешь!

– А папа где? – спросил Джона.

– Он еще в постели. Пошли!

Топот маленьких ног, и в совершенно новом плане появилась первая трещина: где-то невдалеке – не в дверях, ближе – прозвучал голосок Джоны:

– Папа! Мы поехали! Папа!

А Гари должен лежать неподвижно. Должен притворяться, будто ничего не слышит или не хочет слышать, должен травмировать своей забастовкой, своей клинической депрессией единственное существо, которое хотел бы пощадить. Если Джона подойдет ближе – если, к примеру, попытается обнять отца, – Гари вряд ли выдержит обет молчания и пассивности. Но снизу вновь раздался призыв Кэролайн, и Джона поспешил прочь.

В отдалении запищал код, дата их бракосочетания включила охранную сигнализацию. Пропахший тостами дом затих; Гари придал своему лицу выражение безграничного страдания и жалости к себе, которое сутками, не снимая, носила Кэролайн, когда повредила спину. Только теперь он обнаружил, как утешает такое выражение лица.

Встать, что ли? Но ему ведь ничего не нужно. Когда вернется Кэролайн, в точности не известно; если сегодня она работает в благотворительном фонде, то не вернется до трех. Да не все ли равно. Он будет тут.

Но Кэролайн вернулась уже через полчаса. Звуки, сопутствовавшие отъезду, повторились в обратном порядке. Гари слышал приближение «стомпера», попискивание отключающего кода, шаги на лестнице. Почувствовал присутствие жены – стоит в дверях, молча, наблюдая за ним.

– Гари? – тихо, ласковей прежнего окликнула она. Он опять не пошевелился. Просто лежал. Кэролайн подошла, опустилась на колени возле кровати.

– Что такое? Ты заболел?

Он не ответил.

– К чему этот пакет? Господи! Что ты натворил?!

Он не ответил.

– Гари, скажи хоть что-нибудь! У тебя депрессия?

– Да.

Вздох облегчения. Неделями копившееся напряжение испарялось из комнаты.

– Сдаюсь! – объявил Гари.

– В каком смысле?

– Не езди в Сент-Джуд. Никто не обязан ехать туда, если не хочет.

Нелегко было выговорить эти слова, однако награда не заставила себя ждать. Приближение тепла Гари ощутил еще прежде, чем жена дотронулась до него. Восходит солнце, прядь ее волос касается его лица, когда Кэролайн наклоняется над ним, овевает своим дыханием, ласково скользит губами по его щеке.

– Молодец! – сказала жена.

– Мне, наверное, придется поехать на Сочельник, но к Рождеству я вернусь.

– Молодец!

– У меня тяжелая депрессия.

– Молодец!

– Сдаюсь! – повторил Гари.

Вот парадокс: едва он выкинул белый флаг, чуть ли не в ту самую минуту, когда признал депрессию, во всяком случае когда показал Кэролайн больную руку и она как следует перевязала рану, и уж тем более к тому времени, когда он с мощью игрушечного локомотива (да-да, и длиной, и твердостью, и тяжестью он не уступал большому модельному паровозику) ворвался во влажные, нежно сжимающиеся туннели, которые и после двадцати лет путешествий все еще казались ему неведомыми (они прижимались друг к другу, лежа на боку, точно две ложечки, он вошел в нее сзади, чтобы Кэролайн могла слегка оттопырить поясницу, а он мог безопасно пристроить забинтованную руку у нее на боку, – что поделать, оба участника акта травмированы), – к тому времени Гари испытывал не депрессию, а эйфорию.

Его осенила мысль – совершенно неуместная, разумеется, в разгар супружеского соития, но такой уж он человек, Гари Ламберт, его часто посещают неуместные мысли, сколько можно извиняться! – так вот, теперь он вполне может обратиться к Кэролайн с просьбой насчет 4500 акций «Аксона», и она охотно их купит.

Она приподнялась и точно крышечку, почти невесомо насадила всю себя, сгусток сексуальной сущности, на увлажненный кончик его члена.

И он пролился, обильно и славно. Обильно и славно, обильно и славно.

Они все еще лежали обнаженные в половине десятого утра, во вторник, когда на ночном столике Кэролайн зазвонил телефон. Услышав голос матери, Гари был поражен – поражен реальностью ее присутствия в жизни.

– Я звоню с парохода! – возвестила Инид.

В первую минуту, пока Гари не сообразил, как дорого стоит звонок с корабля, а стало быть, новости хуже некуда, совесть шепнула ему, что мать звонит, потому что знает: он ее предал.

В море

Двести часов, темнота, чрево «Гуннара Мирдала» – вокруг старика вода поет таинственную песнь в металлических трубах. Пароход режет черные волны к востоку от Новой Шотландии,[48]48  Новая Шотландия – полуостров на восточном побережье Канады.


[Закрыть] слегка покачиваясь в горизонтальной плоскости, от носа до кормы, словно мощная металлическая конструкция все-таки не вполне надежна и одолеть жидкую громаду волны может, лишь разрубив ее насквозь, словно остойчивость судна зависит от того, как быстро оно проскользнет сквозь морские кошмары. Там, внизу, иной мир – вот в чем беда. Иной мир, у которого есть объем, но нет формы. Днем море – голубая поверхность и белые барашки, бросающие вызов штурманам, однако вполне реальные и понятные. А вот ночью разум устремляется вниз, в податливое, пугающе сиротливое ничто, по которому плывет тяжелый стальной корпус, и в дрожи этого движения видятся искаженные сетки координат, становится ясно, что в шести морских саженях от поверхности человек исчезает навсегда, безвозвратно.

На суше нет вертикали, нет оси z. Там все реально, все осязаемо. Даже в лишенной ориентиров пустыне можно упасть на колени, стукнуть по земле кулаком, и почва не расступится. Конечно, у океана тоже есть осязаемая поверхность, но в любой точке этой поверхности можно провалиться и, провалившись, сгинуть.

Трясет и качает, качает и трясет. Остов «Гуннара Мирдала» дрожит, беспрестанно вибрируют пол, и койка, и березовые стенные панели. Синкопированный тремор неотъемлем от судна, он постоянно нарастает и так похож на симптомы «паркинсона», что Альфред искал его источник в себе самом, пока не услышал жалобы других пассажиров, помоложе и поздоровее.

Он лежал в состоянии почти-бодрствования в каюте В-11. Бодрствуя в металлической коробке, которая качалась и дрожала, в темной металлической коробке, движущейся неведомо куда сквозь ночь.

Иллюминатор отсутствовал. За каюту с иллюминатором пришлось бы доплачивать несколько сот долларов, и Инид рассудила: поскольку каюта предназначена главным образом для сна, с какой стати выкладывать такие деньги за иллюминатор?! Она глянет-то в него, дай бог, раз шесть за всю поездку. Пятьдесят долларов за один взгляд!

Сейчас она спала, очень тихо, словно притворялась спящей. Сон Альфреда – симфония присвистов, храпа, пыхтения, этакий эпос, построенный на аллитерации «с» и «s». Сон Инид бальше походил на хайку, она часами лежала вытянувшись, а потом распахивала глаза, будто ее включили, как лампочку. Бывало, на рассвете в Сент-Джуде, в ту долгую минуту, когда секундная стрелка описывает последний круг, прежде чем раздастся звонок, во всем доме двигались только глаза Инид.

В то утро, когда был зачат Чип, ее сон лишь с виду казался притворным; вот в другое утро, семь лет спустя, когда они сотворили Дениз, она и впрямь прикидывалась. К среднему возрасту Альфред стал падок на такие невинные уловки. Десяток с лишним лет супружеской жизни превратили его в испорченного цивилизацией хищника, о которых рассказывают в зоопарках, в бенгальского тигра, который забыл, как убивать, в обленившегося льва. Чтобы привлечь его внимание, Инид должна была прикидываться инертным, безобидным предметом. Стоило ей потянуться к мужу, закинуть ногу ему на бедро, он отталкивал ее, отворачивался; если она выходила из ванной неодетая, он отводил глаза, следуя золотому правилу мужчины, который терпеть не мог появиться голышом. Лишь на рассвете, при виде замершего рядом белого плечика, хищник отваживался выйти из логова. Неподвижность ушедшей в себя жертвы – она затаила дыхание, она вся перед ним, уязвимая в своем объективном физическом существовании, – провоцирует к атаке. Когтистая лапа ощупывает ребра, плотоядное дыхание касается шеи, и Инид обмякает, якобы обреченно (умирать так умирать), хотя на самом деле эта пассивность вполне продумана, она знает: покорность воспламеняет зверя. Он брал ее, словно животное, и она не возражала: акт совершался немо, насильственно, отчужденно. Она не открывала глаз, оставалась лежать на боку, только слегка изгибала бедро, приподнимала колено, словно ей ставили клизму. Затем, так и не показав жене своего лица, муж удалялся в ванную, мылся и брился, а вернувшись, заставал постель прибранной, на первом этаже уже булькал кофейник. Тем временем Инид в кухне могла воображать, что не муж, а лев мял ее тело или один из тех молодых людей в форме (за которого ей бы и следовало выйти замуж) прокрался к ней в постель. Не слишком счастливая жизнь, но женщина способна питаться самообманом и воспоминаниями о тех первых годах, когда он с ума по ней сходил, глаз от нее не отрывал (да и эти воспоминания со временем каким-то образом превращаются в самообман). Главное – молчать. Не обсуждать соитие, тогда не будет причины отказываться от него до тех пор, пока она опять не забеременеет, а после родов можно будет возобновить эти отношения, лишь бы только никогда о них не говорить.

Инид всегда мечтала иметь троих детей. Чем дольше природа отказывала ей в третьем, тем острее Инид завидовала соседкам. Беа Мейснер – а она толстая и гораздо глупее Инид! – обнималась с Чаком даже на людях; дважды в месяц Мейснеры приглашали няню и ездили на танцы. Каждый год в октябре Дейл Дриблет на годовщину свадьбы устраивал экзотический отпуск для своей Хони, ни разу не пропустил, и у всех многочисленных юных Дриблетов день рождения приходился на июль. Даже Эстер и Кёрби Рут на барбекю поглаживали друг другу изрядно оттопыренные задницы. Нежности этих супружеских пар пугали Инид и повергали в смущение. Умная, толковая девчонка, она сразу же перешла от глажки простынь и скатертей в пансионе своей мамы к глажке простынь и рубашек в доме Ламбертов, но в глазах каждой соседки Инид читала немой вопрос в том, главном, Ал хотя бы дает ей нечто особенное?

Как только новая беременность сделалась явной, появился и ответ на этот невысказанный вопрос. Изменения в ее теле служили неопровержимым доказательством, и Инид столь отчетливо воображала лестные выводы о своей интимной жизни, на которые эти изменения должны были натолкнута Беа, Эстер и Хони, что в скором времени и сама пришла к тем же выводам.

Беременность осчастливила Инид, вскружила ей голову, и она завела с Альфредом разговор на запретную тему. Нет, не о сексе конечно же, не о своей неудовлетворенности и его несправедливости. Но хватало и других тем, не менее опасных, и однажды утром Инид легкомысленно переступила черту и предложила купить акции некоей компании. Альфред ответил: фондовая биржа – штука опасная, лучше оставить ее богачам и праздным спекулянтам. Инид настаивала: акции этой компании все-таки стоит приобрести. Альфред ответил: «черный вторник» он и сейчас помнит, словно это было вчера. Инид настаивала: тем не менее акции надо купить. Альфред ответил: покупать акции этой компании было б крайне опрометчиво. Инид настаивала: давай все-таки купим. Альфред ответил: лишних денег в доме нет, и третий ребенок на подходе. Инид предложила занять денег. Альфред сказал «нет». Сказал «нет» громче обычного и поднялся из-за стола. Сказал «нет» так громко, что медное блюдо, висевшее на стене для украшения, загудело в ответ, и, не поцеловав жену, покинул дом на одиннадцать дней и десять ночей.

Кто бы мог подумать, что крошечная ошибка Инид изменит все?

В августе «Мидленд-Пасифик» назначила Альфреда помощником главного инженера (в его ведении находились пути и строения), и теперь его послали на Восток, инспектировать миля за милей «Эри-Белт-рейлроуд». Тамошнее начальство предоставляло инспектору для разъездов небольшие вагоны с бензиновым двигателем – они сворачивали на боковую ветку и замирали, словно жуки, когда мимо проносились динозавры «Эри-Белт». Как региональная система, «Эри-Белт» в грузоперевозках не выдержал конкуренции с грузовым автотранспортом, а частные легковые автомобили свели на нет пассажиропоток. Хотя его магистральные пути были пока в хорошем состоянии, боковые ветки и подъездные пути дышали на ладан. Альфред просто глазам своим не верил. Поезда тащились со скоростью 10 миль в час по рельсам, кривым, как старая бечевка. Миля за милей – безнадежно провисший Пояс-Белт.[49]49  Belt – пояс (англ.).


[Закрыть] Шпалы годились разве что для трамбовки перегноя, костыли в них болтались. Головки анкеров отвалились, их стержни погибали под коркой ржавчины, будто креветки, запекаемые в собственном панцире. Балластный слой давно вымыло, шпалы висят на рельсах, вместо того чтобы служить им опорой. Балки шелушатся, темнеют, словно немецкий шоколадный торт, словно выбритые щеки к вечеру.

По сравнению с неистовым локомотивом заросшая сорняками колея, тянущаяся по краю поля с поздним сорго, кажется такой ничтожной! Но без этих рельсов поезд – десять тысяч тонн неуправляемой массы. Воля дороги сосредоточена в рельсах.

В глубоком тылу «Эри-Белт» Альфред то и дело слышал, как молодые служащие повторяют друг другу: «Смотри на жизнь проще!»

«Пока, Сэм! Не перетрудись!»

«Смотри проще!»

«И ты, друг! Расслабься».

Вот она, зараза восточная, вот достойная эпитафия некогда великому штату Огайо, который паразиты из профсоюза водителей грузовиков высосали досуха! Попробовал бы кто-нибудь в Сент-Джуде посоветовать ему смотреть проще! Там, в прерии, где он вырос, эдакое легкомысленное создание не сочли бы настоящим мужчиной. Теперь народилось новое, изнеженное поколение, для которого беззаботность – жизненное кредо. Альфред наблюдал, как работнички «Эри-Белт» разбазаривают казенное время, как изысканно одетые кассиры прерываются минут на десять попить кофе, как молокососы-чертежники покуривают с постыдным наслаждением, а некогда прекрасная дорога разваливается на куски у них под носом! «Смотри проще!» – пароль этой сверхдружелюбной молодежи, символ сверхфамильярности, знак ничего не значащего спокойствия, позволяющего им не видеть запустения вокруг.

Вот «Мидленд-Пасифик» – это блестящая сталь и белый бетон. Шпалы новехонькие, синий креозот аж в лужицы собирается на поверхности. Все достижения техники – вибротрамбовка, предварительно напряженная арматурная сталь, детекторы движения, сварные швы. «Мидленд-Пасифик» имела штаб-квартиру в Сент-Джуде и обслуживала не самые восточные, трудовые регионы страны. Не в пример «Эри-Белт» его дорога гордилась тем, что и боковые ветки содержала по первому разряду. Тысячи городков и городишек зависели от «Мидленд-Пасифик».

Чем дольше Альфред инспектировал «Эри-Белт», тем отчетливее ощущал в себе самом превосходство «Мидленд-Пасифик» по всем статьям – по размеру, мощи, морали. В рубашке с галстуком, в туфлях с дырчатыми союзками, он ловко прошел по узкому мосту через реку Моми, в сорока футах над баржами со шлаком, над мутной водой, ухватился за нижнюю опору фермы и вниз головой высунулся далеко наружу, чтобы с маху вдарить по главной опоре этого пролета здоровенным молотком, который всегда возил с собой в портфеле; ошметки краски и ржавчины размером с листья платана, кружась, полетели в реку. На мост с отчаянным трезвоном въехал ремонтный дизель, но Альфред, не страдавший высотобоязнью, перелез через ограждение и поставил ноги на торчавшие наружу узкие балки. Балки подпрыгивали, ходили ходуном, а он тем временем набрасывал в блокноте приговор этому сооружению.