Текст книги "Сомнамбулист"
Автор книги: Джонатан Барнс
Жанр:
Детективная фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)
Миссис Гроссмит снова проснулась уже ко времени завтрака, несколько часов спустя после того, как ее жених ушел из дому. Она сонно потерла глаза, яростно почесалась и готова была уже выбраться из постели и приготовить чашечку чая, когда услышала доносящиеся с кухни непонятные звуки – детский смех и мужские голоса, грубые и незнакомые. Она вооружилась первым попавшимся под руку тяжелым предметом (не найдя ни кочерги, ни вазы, она была вынуждена взять ночной горшок) и на цыпочках вошла в соседнее помещение.
Перед плитой сутуло сновали две невероятные фигуры – взрослые мужчины, одетые как школьники. Они играли с мягким, круглым предметом, пиная его друг другу, будто футбольный мяч. Предмет при этом хлюпал.
Тот, что был покоренастее, ухмыльнулся ей, когда она вошла.
– Привет, миссис Гро!
– Привет, миссис,– сказал второй, повежливее.
– Надеюсь, мы не разбудили вас? Мы тут немножко поиграли в мячик.
– Погоняли мяч самую малость!
И туг миссис Гроссмит увидела, что же это был на самом деле за мяч. Странно, подумала она, глядя словно издалека, как будто что-то отвлекло ее от ужаса зрелища, странно, что, отделенная от тела, человеческая голова кажется намного меньше, чем когда сидит на плечах. Она попыталась закричать, но не сумела выдавить ни звука.
– Увы, дурные новости, миссис,– вежливо сказал Бун.– Ваш жених был профессиональным убийцей, известным своим хозяевам под кличкой Мангуст. Боюсь, нам с Хокером пришлось хорошенько отлупить его.
– Мы ему башку отпилили,– хихикнул Хокер.– Чуть не сдохли от хохота.
– Но я не стал бы беспокоиться,– просиял Бун.– Это дело житейское.
Где-то в это время я совершил первую свою ошибку.
Мун изменился. Цинизм его растаял прямо на глазах. Логик, прозелит рационализма и основательности – всего, что делало его самим собой,– испарился. На его месте стоял новообращенный, новый святой Павел, явившийся из Дамаска Кэннон-стрит.
В такой реакции на встречу с председателем не было ничего необычного. Спейт, Крибб и сама сестра Муна узрели истинный свет только после того, как увидели спящего.
– Я вижу,– тихо сказал Мун.– Я вижу.
Я пытался не показать удовлетворения – так же, наверное, как некогда Иисус, после того, как Фома перестал совать пальцы в его раны.
– Теперь вы поняли?
Мун смотрел на меня со странным почтением. Все признаки его прежней презрительности исчезли. Может, мне следовало понять, что я принимаю желаемое за действительное, но в тот момент все казалось мне таким правильным.
Потрясенный резким преображением своего друга, Сомнамбулист был готов уже написать какое-то возражение, какие-то жалкие слова сомнения, но, по здравом размышлении, придержал свое мнение при себе.
– Я польщен,– сказал Мун, затем с большим нажимом, словно я мог усомниться в его искренности, продолжил: – Правда. Я польщен. Все, что вы сделали для меня... Поставив меня лицом к лицу с этим... Такие усилия, чтобы показать мне правду. Я в долгу перед вами.
Я облизал губы.
– У меня есть миссия для вас.
Дрожа от возбуждения, я объяснил, что он должен сделать. Я хотел, чтобы иллюзионист стал гласом Пантисократии во внешнем мире, главным вестником нового порядка, оратором Летней Страны. Как и все великие вожди, я сознавал пределы своих возможностей. Кто станет слушать меня – неудачливого вора, бывшего заключенного, серийного неудачника? Я на собственной шкуре испытал жестокость общественного мнения, его извращенность, тупую глухоту, когда не слышат вести и смеются над вестником.
Мун был иным человеком. Его они послушают – прославленного детектива, звезду Театра чудес, былой столп общества!
Загвоздка таилась только в этом «былом». Я надеялся, что он сохранил достаточное влияние, чтобы его услышали, но меня интриговало сползание этого человека к краю. Он превращался в отброс общества. Осознанно или нет, Эдвард Мун становился одним из нас.
– Отпустите меня,– сказал он.– Прошу вас. Позвольте мне распространить весть. Люди должны быть готовы. Город должен быть готов принять Пантисокра-тию.
Это была убедительная игра, и, не сомневаюсь, она далась ему легко. Возможно, вы считаете меня глупцом, но момент был такой, я верил, что иначе и быть не может, так что вам придется меня простить.
Я отпустил его.
Я дал ему четырнадцать дней на возглашение вести миру, две недели на то, чтобы воспламенить город. Но даже в своем возвышенном состоянии духа и веры я не мог полностью обманываться – в закоулках моего разума таилось сомнение.
– Вы пойдете один,– сказал я, и, когда Мун было запротестовал, я жестом перебил его.– Сомнамбулист еще не обратился. Он останется с нами, пока не познает истинную суть вещей.
Мун еще немного поспорил, но в конце концов сдался и согласился оставить друга под землей. Возможно, они обменялись какими-то тайными знаками, жестами, что успокоило тревоги великана и убедило его в притворстве Муна.
Мне хотелось бы думать, что он хотя бы отчасти поверил мне, что, как бы цинична ни была его игра, в нем оставалась хоть какая-то порядочность и он все же признавал мою правоту. Наивно, я понимаю. Я был слишком наивен и доверчив. Но вот такой я дурак. Мне всегда нелегко было сладить с циничными предателями вроде Муна.
Я оставил председателя спящим и велел проводить детектива наверх (я поручил эту честь Дональду Мак-дональду и Элси Бэйлис, однорукой уборщице). Мы тепло пожали друг другу руки перед расставанием.
– Четырнадцать дней? – спросил он, видимо все еще кипящий, переполненный верой.
– Две недели. Даю слово.
Он поблагодарил меня и пошел прочь. Сомнамбулист смотрел ему вслед, и в его молчаливых глазах мелькали искорки страха.
– Не бойтесь,– сказал я, легко прикоснувшись к его плечу.– Вы вскоре познаете истину.
Мы вернулись к председателю. Несмотря на его сон, я был уверен, что он осознает мое присутствие, понимает, кто я такой, и питает ко мне благодарность. Иногда я даже надеялся, что он любит меня. Я тихо проговорил в окошечко:
– Четырнадцать дней. И ты вступишь в Летнюю Страну.
В дверь коротко постучали.
– Преподобный доктор!
Я повернулся к видению в шифоне и кружевах.
– Шарлотта.
Она изобразила тонкую улыбку.
– Зови меня Любовь.
– Конечно,– сказал я, немного растерянный.
– Я взволнована. – Ее чарующий музыкальный голос, думается мне, в прежние времена заманивал моряков в сети смерти, в течение долгих поколений увлекал мореплавателей на скалы.– Мой брат. Ты его отпустил?
– Теперь он один из нас. Тысячная Любовь вернулась на поверхность, дабы распространить добрую весть.
Шарлотта встревожилась.
– Он прикидывался. Он солгал!
– Что?
– Я знаю своего брата. Он вернулся не для того, чтобы нести весть. Он приведет сюда полицию, армию! Он уничтожит нас! Ты унизил его, и он жаждет мести!
– Я не сомневаюсь в его искренности,– настаивал я, хотя уже видел трещины в своей уверенности, и они с каждой минутой становились все шире. – Он изменился!
– Чушь,– отрезала Шарлотта.– Он предаст тебя! Ты послал в мир не Крестителя, а нового Иуду!
Как я заметил, верные, узревшие председателя, после этого в качестве побочного эффекта становились более красноречивыми и многословными.
– Ты уверена?
– Бесспорно.
На какое-то мгновение я растерялся.
– Что же нам делать?
– Привести план в действие. Забудь о четырнадцати днях. Сделай это сейчас.
– Но мы не готовы!
– Ты планировал это в течение долгих лет. Конечно же, мы готовы! Кстати, я уже отдала команду остановить поезда.
– Без моего позволения?
– Извини. Мне показалось, что так будет лучше. Времени нет. Поезда подземки сегодня не станут нам помехой.– Она посмотрела на моего спутника.– Еще вот что. Сомнамбулист. Мой брат вернется за ним. Он может оказаться нам полезным в качестве... рычага.
Для того чтобы усмирить Сомнамбулиста, понадобилось двадцать человек. Поняв, что мы задумали, он начал бешено сопротивляться, но в конце концов мы загнали его в главный зал и повалили наземь. Конечно, он был практически неуязвим, и мы понимали, что одни веревки да цепи его не удержат. В конце концов решение нашел мистер Спейт.
Мы двадцать четыре раза пронзили Сомнамбулиста насквозь, всадили в его тело две дюжины шпаг и вбили их в землю. Стоически, без единого звука он выдержал эти мучения, и я снова задумался – что же он такое на самом деле, кто же может выдержать такую пытку и не пролить ни капли крови? Глядя на него, я вспомнил о Гулливере, связанном и пригвожденном к земле лилипутами, о Галилеевом изображении человека, изуродованного, пригвожденного, низведенного до статуса насекомого в коллекции.
«Любовь» окружила великана с любопытством и немалым страхом. Я призвал их к порядку – все девять сотен девяносто девять человек, воинство Летней Страны, рядовых Пантисократии. Я понимал, что слова, которые я сейчас произнесу, самые важные в моей жизни, кульминация мечты, лелеемой десять лет.
Я начал с покаяния.
– Я признаю,– крикнул я,– что меня обманули! Меня предал человек, который, как я считал, стал одним из нас! И из-за моей недальновидности он ускользнул от нас и отправился предупредить наших врагов! Хвала председателю, а также Любови девятьсот девяносто девять, которая открыла мне глаза, прежде чем стало поздно! – При этих словах толпа разразилась хвалебными криками.– Но даже предательство может привести к чуду. Наши планы изменились. Пантисократия начнется сегодня. Летняя Страна восстанет раньше, чем мы смели надеяться! – Снова улюлюканье и крики.– Вперед! – сказал я, повысив голос до крещендо.– Захватим город, уничтожим символы нечестивости и зла! Выпустите на волю разрушение – но очистительное и священное разрушение! Обнажите меч – но действуйте им избирательно, чтобы он стал не оружием, а скальпелем хирурга, который отсекает ткани только больные и заразные, ибо мы идем по новому Раю! Я верю в вас!
Я посмотрел вниз на почти тысячу отдельных лиц, на осадок, на вышвырнутых из нашего общества, и ощутил огромный прилив мощи и любви.
– Я люблю вас всех,– сказал я, затем добавил с силой: – Да пребудет с вами Господь.
И со страшным ревом они хлынули прочь из зала в туннели, чтобы выплеснуться в город как антитела, предназначенные сражаться с раковой опухолью города.
Оставшись в одиночестве, я направился к председателю совета директоров и молча стал рассматривать его сквозь стекло заключавшего его материнского чрева, пока восторг не сделался невыносим.
И наконец я совершил это. Я потянул красный рычаг.
Механизм выбросил сноп искр, которые фейерверком рассыпались по комнате. Сфера наполнилась пузырьками, и слепящий свет хлынул из нее, настолько пронзительно-яркий, что перед глазами моими заплясали не то что звезды – целые галактики.
Старик резко поднял голову, тело его содрогнулось и замахало руками, он схватился за внутреннюю поверхность сферы. Я едва мог поверить, что вижу это, что являюсь свидетелем этого подобия первых в мире родов, когда из вздымающегося чрева растерянной Евы выползал Каин.
Лицо старика было всего в нескольких дюймах от моего, когда его глаза вдруг открылись, и мне показалось, что он улыбнулся, увидев меня.
Спящий проснулся.
Охваченный радостью, я отвинтил иллюминаторы в сфере. Волны жидкости хлынули на меня, и я торжествующе закричал, когда старик нырнул вперед. Я подхватил его прежде, чем он упал, и старик навалился на меня, пытаясь глотнуть ртом воздуха. Я похлопал его по спине, он закашлялся и наконец глубоко вдохнул. Он ничего не говорил, только булькал и шипел, как пара дырявых мехов, жидкость, пенясь, текла у него изо рта, а я крепко обнимал его.
Мун не победит меня. Я превратил провал в победу. Спящий проснулся, председатель среди нас, и Любовь наконец вырвалась на улицы Лондона.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Морис Тротмен завтракал, когда судьба постучалась в его дверь. Мистер Тротмен, как вы помните, был тем самым человеком из министерства, государственным служащим, который преуспел там, где до него потерпели поражение многие,– он закрыл Директорат. Пунктуальный педант, типичный представитель своего сорта – бесстрастный, пустолицый автомат, неустанно вращающий мрачную машину государственного аппарата. Амбиции его были ограниченны, перспективы скромны, и на жизнь он смотрел прозаически: как на лестницу, удобную регулярную последовательность повышений и продвижений по службе.
Он занимался яйцом в мешочек, когда в переднюю дверь решительно постучали. Поскольку он был все еще холост – несмотря на то что без всякого чувства ухаживал за дочерью одного своего коллеги,– он не держал слуг и спал и ел в одиночестве. Поэтому, даже не сняв бежевого халата, он сам отворил дверь собственной смерти.
– Что вам угодно? – резко спросил он. Как любой приличный джентльмен, он редко бывал в хорошем настроении до восьми утра.
Его гости представляли собой эксцентричную пару. Взрослые люди, один коренастый, другой хлипкий, они были одеты во фланелевые шорты, из-под которых торчали смешные голенастые ноги.
– С утречком,– сказал Бун.
– Надо же,– сказал Хокер.
– Мы страшно извиняемся, что побеспокоили вас так рано.
– Да тут уж ничего не поделаешь.
– Боюсь, мы как бы deus ex machine[32]32
Deus ex machine (лат.) – бог из машины (имеется в виду театральная декорация). В переносном смысле – внешнее вмешательство, выполняющее функцию Провидения.
[Закрыть].
– Ты кончай по-латыни трепаться, старина! Сам знаешь, для меня это все равно что китайская грамота!
Бун послушно фыркнул.
– У Хокера чертовски новый перочинный ножичек. Там и штопор, и открывашка, и еще хреновинка, чтобы камни из конского копыта выковыривать. Посмотреть хотите?
За всю свою невероятно долгую и кровавую карьеру Старосты редко попадали впросак. Потому странно, что их так легко обвел вокруг пальца заурядный, пусть и напыщенный клерк.
Морис Тротмен никогда не поднялся бы так высоко по служебной лестнице, не усвоив по ходу дела изрядного вероломства. Он сразу же узнал Старост, и, пока они стояли перед ним, забавляясь привычной болтовней, перебрасываясь тщательно подготовленными репликами и шуточками, в голове у него зрел план спасения. В дом бежать толку нет, там его загонят в угол и прикончат в момент. Но на улице у него остается шанс.
Пока Хокер и Бун болтали (что-то о каштанах), Тротмен осторожно просунул руку за дверь и схватил подставку для зонтов, откуда искусно извлек фамильное наследство – тонкий черный зонтик, переживший три поколения и передававшийся от отца к сыну в течение шестидесятилетней славной службы государству.
Он снова посмотрел на Старост. Хокер достал нож и стал бесшумно подходить к нему, когда с невероятной ловкостью Тротмен выхватил из-за спины зонтик и выбил нож из руки убийцы. Воспользовавшись мгновенным преимуществом, он проскочил между Старостами, вылетел на улицу и, едва веря своей удаче, сломя голову припустил к центру города, где, как он ошибочно полагал, будет в безопасности.
Хокер взвыл от удивления и разочарования, а Бун просто кипел от бешенства.
– Черт! – орал Хокер.– Он сорвал банк! Этот мерзавец удрал и скрылся! Что же нам теперь делать?
Бун натянул на лицо маску мрачной решимости.
– Мы пойдем за ним. И когда поймаем, забьем хама насмерть его же собственным зонтиком!
Старосты молча пустились в погоню за своей жертвой, словно гончие по кровавому следу, неумолимые, как судьба.
Думаю, лучше рассказать вам о Муне. Насколько я понимаю, мои предупреждения вы проигнорировали и привязались к этому человеку, так что, наверное, вам не все равно, что случилось с ним.
Несомненно, он был весьма доволен собой, когда покинул штаб-квартиру «Любви» и вышел на поверхность возле путей станции «Кинг-Уильям-стрит». О, он наверняка полагал, что обдурил меня своей игрой, своим лживым обращением. Но, как мы уже увидели, он забыл о прозорливости своей сестры.
Снова оказавшись наверху, он подозвал первый же кеб и приказал вознице везти его прямо в Скотленд-Ярд, обещая соверен, если тот домчит его туда в четверть часа.
Получилось так, что путешествие заняло в два раза больше времени. Детектив все время нетерпеливо барабанил пальцами. Как только они прибыли на место, он стрелой рванулся в кабинет старого приятеля, без стука распахнул дверь и крикнул:
– Мерривезер!
Инспектор удивленно поднял взгляд от стола.
– Эдвард, что случилось?
Торопясь рассказать обо всем побыстрее, но не зная, с чего начать, Мун затараторил, будто телеграф, отрывочно и бессмысленно:
– Заговор... под землей... «Любовь» в сборе... Спящий... Сомнамбулист...
– Успокойтесь и расскажите все по порядку. Мун сделал глубокий вдох.
– Под землей человек, называющий себя преподобным доктором Таном, собрал армию. У него есть какой-то безумный план по уничтожению города. Он хочет разрушить его до основания, а затем отстроить заново.
Думаю, называть мой план «сумасшедшим» как минимум неуважительно. Но я выше этого. В конце концов, нет пророка в своем отечестве.
Когда Мун кончил рассказывать, из тени в углу комнаты вышла крупная фигура.
– Значит, началось.
Мерривезер встал. Мун позже говорил, что это был один из немногих моментов, когда инспектор некоторое время не смеялся, не улыбался или не подпускал какой-нибудь неуместной шуточки. Перед лицом жутких преступлений и страшных убийств, кровавых мятежей и безумной вакханалии смерти инспектор Мерривезер никогда не терял чувства юмора. То, что сегодня на его лице не мелькало даже намека на улыбку, видимо, свидетельствовало о серьезности ситуации.
Он представил Муну незнакомца.
– Это мистер Дэдлок.
Человек со шрамом ответил еле заметным кивком.
– Я работаю вместе со Скимполом.
Мун уставился на него и, казалось, принюхался, словно лиса, чующая приближение охотника.
– Опять этот ваш Директорат, – зло выпал ил он. – Что вы тут делаете?
– Бывший Директорат,– пробормотал Мерривезер.
– Наше агентство прикрыли,– признался Дэдлок.– Этим утром на меня покушались. Скимпол пропал. Я пришел в полицию за помощью.– Он с отвращением поморщился.
– « Любовь » вас перехитрила, – сказал Мун (и я должен признать, что ощущаю некоторую гордость в том, как небрежно он это заявил). – Они готовы сделать ход. Через две недели они вырвутся из-под земли и уничтожат все на своем пути. Город в страшной опасности.
– Звучит невероятно,– сказал Мерривезер.
Его прервал короткий стук в дверь. Полицейский констебль, раскрасневшийся и запыхавшийся, нервно сунулся в комнату.
– Извините, сэр...
– В чем дело?
– Мы получили донесение... беспорядки в финансовом районе. Схватки на улицах. Пожары и грабежи. Это похоже на...– Парень сглотнул.– На вторжение.
Дэдлок недобрым взглядом воззрился на Муна.
– Вас обманули. Две недели! Вы, чертов дурак! Это началось уже сегодня!
Мерривезер выкрикивал приказы.
– Всех людей сюда. Немедленно. Мун был в ужасе.
– Вы не понимаете масштаба! Эти люди вооружены до зубов. Вы посылаете дубинки и свистки против армии!
Инспектор выругался.
– Мы должны были подготовиться.– Он повернулся к Дэдлоку.– Сколько народу вы можете поднять?
– Двадцать. Может, тридцать. Из тех, кто еще остался верен.
– Двадцать или тридцать! – воскликнул Мун.– Господи, да их же перебьют!
У Дэдлока был испуганный вид.
– Простите,– прошептал он.– Больше у меня нет людей.
Детектив повернулся к дверям.
– Сделайте что сможете. Я возвращаюсь. Мерривезер заступил ему дорогу.
– Эдвард, в одиночку вам их не остановить.
– У них остался Сомнамбулист. И моя сестра. Я обязан попытаться спасти обоих.– Он пожал инспектору руку и протиснулся мимо него.– Удачи.
Он бегом покинул Скотленд-Ярд и направился в центр города.
Поблизости не было ни единого кеба. Ему пришлось нанять двухколесный экипаж и править самому. Он гнал как сумасшедший, не задумываясь о том, что подвернется ему под колеса. Ближе к центру дорогу ему перекрыли толпы бегущих в панике людей, и дальше он проехать не смог. Бросив кеб, он побежал вперед навстречу опасности.
Когда я вышел наверх со станции «Кинг-Уильям-стрит» вместе с председателем, я увидел то, что немногим из нас выпало счастье видеть,– мои самые заветные мечты воплощались, мои надежды становились явью у меня на глазах!
Пожары освещали небо вспышками алого, переливаясь даже в бледном свете утра, – прямо ежегодное сожжение чучела Гая Фокса[33]33
Гай Фокс (1570-1606) – католик-фанатик, участник т. н. Порохового заговора (попытка взорвать Парламент во время выступления короля) 5 ноября 1605 года. В этот день в Англии ежегодно проходит карнавал, на котором сжигают чучело Фокса.
[Закрыть]. Солдаты «Любви», адепты Церкви Летней Страны, хлынули на улицы, верша правосудие везде, где могли, наслаждаясь свободой, эпохальной переменой, которую им предстояло совершить в этом городе.
Утро выдалось морозное, наше дыхание висело в воздухе облачками пара, и, к моему изумлению, я увидел, что дыхание моего спутника подсвечено ярко-зеленым, – я по недомыслию списал этот феномен на игру света или небольшую галлюцинацию из-за возбуждения или слишком напряженной работы без отдыха. Старик окинул окружающее мутным взглядом, ошеломленный звуками и яростью.
– Нэд? – с надеждой позвал он.
– Да,– солгал я.– Я здесь.
– Что происходит?
– Идемте со мной. Нужно выбрать точку обзора получше.
Я взял его за руку и повел на Монумент, по винтовой лестнице на самый верх. Гибкий и легкий, как газель, я быстро бежал вверх, но мне часто приходилось останавливаться, чтобы дать старику передохнуть. Последний отрезок пути я почти тащил его на себе. Наконец мы вышли на воздух, в необычное утро понедельника, самое выдающееся за сотни лет долгой жизни города.
– Узрите же,– воскликнул я (вы, конечно, простите мне некоторую высокопарность – момент был такой),– рассвет Летней Страны!
И из нашего орлиного гнезда работы Рена мы увидели все целиком. Вокруг нас грохотала война, и воздух полнился криками умирающих. Умирающих? Боюсь, что так. Когда на поле битвы сталкиваются две идеологии, кровопролитие неизбежно. Несомненно, такой вид показался бы вам ужасным, но здесь присутствовали люди, которые не могли исправиться. И если мы захватываем город, нет иного выбора, кроме как предать их мечу.
Рабочий день едва начался, но его резко и кроваво сократили. Банкиры, брокеры и клерки, бизнесмены и дилеры, бухгалтеры и заимодавцы – всех выволакивали из их комнат и кабинетов. Мало кого пощадили, большинство были истреблены. Хотел бы заверить вас в том, что смерть их была быстрой и безболезненной, что с ними обходились хотя бы с минимальным милосердием, но, честно говоря, сомневаюсь в этом. Под нами развернулась оргия жестокости и кровавого воздаяния за несправедливость, творившуюся в течение долгих поколений, и обездоленные акционеры «Любви», мои лондонские вакханки, наконец захватили улицы.
Что до банкиров и их присных, то некоторых из этих бедняг забили до смерти, других зарубили топорами, закололи пиками и зарезали косами. Третьих утопили в реке, и я сам видел по меньшей мере одного подавившегося серебряными монетами, которые ему забили в глотку.
Конечно, я готов услышать обвинения. Но почему эти люди ожидали милосердия, когда сами ни чуточки не жалели свои бесчисленные жертвы? Они слишком долго угнетали город. Их время прошло, вокруг наступал новый век, и самая топография Лондона словно менялась согласно ему.
Великие храмы алчности и стяжательства были преданы огню. Банки спалили дотла, дорогие рестораны и бары, цирюльни для богатых джентльменов и галантерейные магазины – все охватил очистительный огонь. Золотовалютные резервы Банка Англии были разграблены, и мои люди беспечно швыряли золотые слитки в черные воды Темзы или в глубокие сливы канализации.
Одного богатея забили насмерть таким золотым бруском. Воздух пропитался чадом горящих купюр.
Голос старика звучал хрипло и глухо. Он булькал, словно говорил из-под воды, но все же умудрился произнести пару стихотворных строк – не его собственных, увы, но не совсем неуместных.
Король сидел считал казну в каменном подвале,
А королеве хлеб и мед на блюде подавали...
Я сжал его руку, он сжал мою (« Нэд », – прошептал он), а под дами бушевал ужас.
Мун прокладывал себе путь сквозь толпу, отбиваясь от нападений верных, переступая по возможности через окровавленные трупы убитых. Он ни разу не остановился, чтобы помочь, но шел вперед, выискивая в свалке только одкого человека.
– Шарлотта! – звал он.– Шарлотта!
Наконец он нашел ее, скромно стоявшую перед каким-то исполнительным директором крупной брокерской фирмы, которому выворачивали руки из суставов. Мун предоставил его судьбе и схватил сестру.
– Шарлотта! Ты что делаешь?
Она одарила его своей очаровательной улыбкой.
– Привет, Эдвард.– Она помолчала.– Ты сам понимаешь, не надо было врать нам.
– Что с тобой случилось?
– Ты не поймешь.
– Ты права. Я не понимаю.
Несчастный брокер испустил последний жалкий стон, прежде чем упасть в расползающуюся алую лужу. Шарлотту этот вид привел в восторг.
– Это начало чего-то волшебного! Нового века! Второй шанс!
Мун показал на убитого.
– Для него второго шанса не будет.
– Но он будет у тебя, – настаивала Шарлотта. – Ты все еще можешь спастись.
Мун с отвращением оттолкнул ее.
– Где Сомнамбулист?
– Под землей. Мы связали его. Мун не сдавался.
– Ты знаешь, что я спасу его. Она пожала плечами.
– Пытайся на здоровье. Сейчас это уже вряд ли имеет значение.
– Где Тан?
Шарлотта показала наверх, на Монумент, на вершину, где стояли мы с председателем, и наши силуэты рисовались на фоне неба. Мы – императоры Пантисократии. Мун оставил сестру и побежал к нам, казалось, готовый к очередной схватке.
Он вынырнул через несколько минут, сипя, хрипя, задыхаясь. Он ожег меня бешеным взглядом.
– Эдвард! – поманил его я. – Вы как раз вовремя. – Мы с председателем смотрели вниз через парапет.– Похоже, прибыла кавалерия.
Под нами к денежным мешкам прибыла помощь. Несколько десятков полицейских во главе с грозным инспектором Мерривезером и с горсткой лжекитайцев Директората хлынули в финансовый район.
Хотя я и сказал «хлынули», это описание не подходит. Мои люди, «Любовь, Любовь, Любовь и Любовь», эти войска действительно хлынули на улицы. Это был гигантский прилив, наконец накрывший город, сносящий дамбы, вырывающийся на свободу после долгих лет заточения. Но полицейские силы, люди Директората не хлынули. Они просочились, как жалкий ручеек, в схватку, капая на булыжник, словно вода из текущего крана.
Но тут Мун недовольно сказал, вдруг снова проникшись лицемерием.
– Они обречены.
– По моим оценкам, наше превосходство примерно десять к одному,– мягко сказал я.– Вы правы. Их перебьют.
Под нами полицейского в синем накрыл неудержимый потоп « Любви ». Его вопли донеслись до нас на высоту двухсот двух футов над землей. Мун, конечно, был чувствителен до занудства,
– Эта кровь на ваших руках!
– Напротив. Это вы предали меня.
– Я не мог позволить вам совершить такое преступление против города!
– Это естественный процесс,– укорил его я.– Разве не сказано, что должно отделить агнцев от козлищ? Скромные, слабые, обездоленные и забытые – нас слишком долго угнетали. Это наша месть.
– Но почему она должна быть такой? За нами старик пробормотал:
– Вы узнаете? – спросил я, словно горделивый отец.– Это его собственная работа.
Мун повернулся ко мне.
– Думаете, он рад? Думаете, ему приятно то, что вы сделали?
– Так спросите его,– просто сказал я.
Мун оттащил председателя от парапета, грубо приволок его ко мне и поставил лицом к лицу. Я попятился от дурного, какого-то электрического запаха изо рта старика.
– Эта тварь – неживая,– сказал Мун.– Это труп, едва оживленный твоей извращенной наукой!
– Сейчас он почти как ребенок. Он растерян. Мун заставил старика посмотреть вниз на бойню и
глумливо ухмыльнулся:
– Скажите, сэр, вы одобряете это? Это достойное воздаяние?
Проснувшийся смотрел остекленевшим, застывшим взглядом на улицы.
Лежат красавцы моряки:
О, сколько, сколько их!
А слизни мерзкие живут,
И я среди живых.
– Все это,– продолжал Мун,– сделано ради вас! Впервые старик заметил нас и проявил более-менее
настоящее осознание того, что происходит вокруг.
– Ради меня? – прошептал он.– Меня? Со слезами на глазах я бросился к его ногам.
– Да! – всхлипнул я.– Все это ради вас! Ради Пантисократии!
– Подумайте как следует,– сказал Мун.– Все, что происходит внизу, все эти страдания и муки совершаются вашим именем!
Председатель покачал головой.
– Нет-нет,– прошептал он.– Нет, нет, нет. Не так!
– Прошу вас, сэр. У вас есть власть. Вы можете прекратить это!
Старик словно бы вырос у нас на глазах, стал выше ростом и шире в плечах, будто его поддерживала какая-то незримая опора.
– Председатель! – воскликнул я.
Он посмотрел на меня, словно я был чужим ему.
– Я не ваш председатель.
Разъяренный словами Муна, он словно ожил от собственного гнева.
– Нет! – крикнул он (действительно крикнул, а не что-то маразматически пробормотал, как до того).– Это не моя вина!
– Ваша,– прошептал Мун, словно Клавдий, вливающий яд в ухо человека, превосходящего его во всем.– Вас будут винить в этом.
И тут случилось нечто невероятное. С учетом того, что день вообще был не совсем обычный, вы, наверное, понимаете, что я не просто так это говорю.
Председатель взревел от бешенства, и, по мере того как гнев разгорался в его груди, тело его начало меняться. Гангренозные зеленые потеки появились на его лице и руках, словно все его вены вдруг стали видны, пульсируя не здоровым красным цветом жизни, а чем-то жутким, заразным и мертвенным. Его лицо начало фосфоресцировать.
Эдвард Мун в ужасе посмотрел на меня.
– Что вы наделали!
Должен признаться, я тоже был удивлен этой эволюцией. Околоплодная жидкость, оживившая старика, обладала какими-то особыми свойствами, которых я не предугадал. Сейчас я не могу вспомнить ее точного состава. Может, оно и к лучшему – никому не желал бы повторения этих мерзких экспериментов.
Когда я откопал старика, его левая рука оказалась сильно поврежденной, и мне оставалось только ампутировать ее и пришить вместо нее руку, некогда принадлежавшую одному из его ближайших друзей и соратников, Роберту Саути.
Но у меня на глазах швы начали расползаться, и рука повисла на культе старика, будто детская варежка.
Один за другим стежки начали лопаться, и там, где должны были быть кровь и хрящи, показалась густая липкая слизь.
Примерно тогда я заподозрил, что все может пойти не по плану.
Поскольку ярость старика подпитывалась болью и гневом, я начал опасаться, что и другие швы на нем разойдутся. Взбешенный видом драки внизу, он покинул парапет и стал, размахивая руками, приближаться к Муну. Иллюзионист по глупости попытался остановить его. Это было так жебесполезно, как тормозить разгоняющийся локомотив.
– Подождите,– сказал он.– Пожалуйста!
Одним взмахом здоровой правой руки председатель отшвырнул Муна в сторону, выказав куда большую силу, чем можно было предположить. Как боксер, чувствующий головокружение, но решительно настроенный выиграть раунд, Мун встал, шатаясь, на ноги, но старик снова ударил его, причем по руке его в этот момент прошло зеленое свечение. На сей раз Мун упал и неподвижно скорчился на земле.
