Текст книги "Сомнамбулист"

Автор книги: Джонатан Барнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

– Зачем? – прорычал Дэдлок. Маккензи-Купер, бешено вращая глазами, ничего не ответил. Старый регбист ударил его ладонью по лицу.– Зачем? – Пленник, казалось, вот-вот расплачется. На него обрушилась новая пощечина.– Зачем?

Лицо задергалось, а в горле родился клокочущий звук. Фальшивый китаец начал пускать слюни, словно ребенок, у которого режутся зубы. Дэдлок не отпускал его.

– И что теперь?

Он слишком поздно сообразил. Кадык Маккензи-Купера шевельнулся в глотательном движении, лицо пошло лиловыми пятнами, а меж губ потекла пена. Через секунду его тело согнулось в дугу, несколько раз дернулось и фальшивый китаец окончательно затих. Дэдлок исторг досадливый рык. Отшвырнув труп в сторону, он с трудом поднялся на ноги.

– Капсула с цианидом,– произнес он.

По мнению Скимпола, необходимость в данном пояснении отсутствовала. Человек со шрамом обмакнул палец в пролитый чай и тщательно обнюхал.

– В чайнике хватило бы яду на нас обоих. Сколько ты выпил?

– Нисколько,– солгал альбинос.

– Умерен?

– Конечно,– слишком поспешно заверил Скимпол.– Я не пил.

Дэдлок рассеянно кивнул.

Альбинос, окинув взглядом скорчившееся тело, потянул мертвеца за волосы. Под париком и гримом скрывался вовсе не неоперившийся птенец из Ориэл-колледжа, а лысый незнакомец средних лет. Мрачный и хилый.

– Что-то не похож он на выпускника Итона, – прокомментировал Скимпол.

Наверное, вам будет небезынтересно узнать, что настоящего Маккензи-Купера, искреннего, симпатичного итонца, имевшего слишком доверчивый нрав, чтобы преуспеть в качестве агента Директората, через три дня обнаружили запертым в ванной в одном из самых жалких доходных домов. С проломленным черепом. На его лице застыло выражение животного ужаса. Не слишком счастливый конец.

– Кто это?

– Ты его не узнаешь? – изумился Скимпол.

– Уж просвети меня.

– Диклан Слаттери. Прежде был агентом фениев, пока не ушел в свободное плавание несколько лет назад. Почти легенда. Хотя, конечно, поизносился. Лучшие годы позади. Судя по всему, его наняли впервые после очень долгого перерыва.

– Но кто? Кто так хочет нашей смерти? Скимпол пожал плечами.

– Боюсь, список выйдет длинным.

Церковь Летней Страны управлялась из маленького, пропахшего пылью и гнилыми зубами офиса на четвертом этаже в « Ковент-Гарден ». По прибытии туда Мерривезера, мистера Муна и Сомнамбулиста их встретил джентльмен, чье пухлое, кирпичного цвета лицо куда больше годилось для паба, нежели для кафедры.

– Дональд Макдональд,– представился он, протягивая мясистую лапищу, и добавил, подмигивая: – Моя матушка была дама с юмором.

Иллюзионист бросил на него презрительный взгляд, и тот поспешно убрал руку.

– Чем могу помочь, джентльмены?

– Мы хотели бы поговорить с вами кое о ком из вашей паствы,– сказал Мерривезер.– О миссис Хонимен.

– О, наконец хоть кто-то стал хоть что-то делать. Мы тут все ужасно взволнованы. Я просто с ума схожу.

Инспектор вынул из кармана записную книжку.

– Как часто вы ее видели?

– Она одна из наших самых благочестивых прихожанок. Служила, так сказать, одним из краеугольных камней в основании нашей маленькой церкви.

– Простите мой вопрос, – Мерривезер бешено записывал,– но какова конкретно ваша роль в церкви?

– О, да ничего особенного,– произнес Макдональд с неубедительной скромностью.– Я молюсь помаленьку... помогаю где могу... помогаю нашему пастору в его благом деле.

– А кто он?

– По-хорошему, вам бы с ним поговорить. С нашим главой, сэр. С нашим пастырем. Преподобным доктором Таном.

Мерривезер прилежно записал имя.

– И когда же мы сможем поговорить с этим самым Таном?

– Сейчас его нет в городе. Я понимаю, что я жалкая замена, но ему приходится держать заместителя. Кстати, приношу свои извинения за жалкое состояние нашей конторы. Обычно тут поопрятнее.

Мерривезер посмотрел на толстый слой пыли, лежавшей повсюду, и тактично решил не комментировать.

– Но где ваша церковь, сэр? Вы ведь не здесь службы проводите.

– О... – Казалось, Макдональд а немного разозлила такая постановка вопроса.– Мы служим... неподалеку.

Устав ходить вокруг да около, мистер Мун сам, без разрешения, с откровенным любопытством и наглостью принялся осматривать помещение, совать нос в шкафы, на полки, раскрывать книги. Над дверью висело распятие, под ним – маленькая неброская пластинка с черным цветком о пяти лепестках. Ниже виднелись слова: «Если человек бродит во сне по раю и получает цветок в знак того, что его душа была там, а проснувшись, видит его в своей руке – что тогда?»

Дональд Макдональд подошел к нему.

– Вижу, вы заметили наш девиз.

– Девиз? Боюсь, я не вижу смысла.

– Рай, мистер Мун. Элизиум. Состояние, к которому мы все стремимся.

– Это не из Писания.

– Это С. Т. Колридж. Преподобный доктор большой его поклонник. Наша церковь почитает его и его труды.

– Колриджа? – недоверчиво переспросил Эдвард.– Могу я поинтересоваться, что же это за церковь такая, где преклоняются перед столь мирским поэтом?

Макдональд самодовольно улыбнулся.

– Я не сомневаюсь, что вам это кажется странным. Но смею вас заверить, любой, кто оказывается среди нас, вскоре начинает понимать нашу точку зрения.

– Цветок под распятием.– Мерривезер попытался снова встрять в разговор.– Что он символизирует?

– Это символ, который мы взяли из греческой мифологии.– Дональд Макдональд изобразил отсутствующий вид.– Бессмертный цветок, который цветет в раю поэтов,– амарант.

– Но суть-то ваша в чем? – выпалил мистер Мун.– Чем вы занимаетесь?

– Мы миссионеры.

– Миссионерство? В «Ковент-Гарден»?

– Преподобный не видит резона уезжать из Англии, когда прямо у нас на пороге столько духовного убожества, страданий и лишений. Лондон остро нуждается в очистительном свете откровения. Даже больше, чем самые глухие закоулки Конго. Мы трудимся здесь, среди покинутого народа, среди людей, забытых городом, выброшенных гнить в грязи в самых безнадежных трущобах.

– Мы достаточно услышали.– Мистер Мун резко повернулся на каблуках и направился к двери. – Идемте, инспектор.

– Вы дадите нам знать, если будут хоть какие-то подвижки? – спросил Макдональд. Его голос прямо сочился фальшивой тревогой, поддельным сочувствием.– Я постоянно молюсь за миссис Хонимен.

Инспектор последовал за Эдвардом.

– Я ни единому слову не поверил,– произнес он, едва они вышли на улицу. – Он знает куда больше, чем говорит. А вы?

– Не совсем в этом уверен,– признался мистер Мун.– Это последнее откровение, признаюсь, было неожиданным.

– А что это за чушь насчет таблички?

– Колридж,– загадочно улыбнулся Эдвард.

– Это имеет какое-то значение?

– Вы любите поэзию, инспектор?

– Со школы ни строчки не читал.

– Тогда сегодня вы получили один ценный урок.

– Какой?

– Читать надо больше.

В тот же вечер, убаюканный ритмическим похрапыванием супруги, уже почти засыпая, инспектор Мерривезер придумает замечательное возражение. Но он поймет, что уже поздно, повернется на бок и погрузится в сладостный сон.

– Вы узнали цветок под распятием? – возбужденно поинтересовался мистер Мун.

– Он показался мне совершенно непримечательным.

– Мы видели тот же знак на фургоне Человека-Мухи.

Мерривезер пожал плечами.

– Может, совпадение? – Он осмотрелся по сторонам – Кроме того, вы ни о ком не забыли?

– О ком это?

– О Сомнамбулисте.

Мистер Скимпол с превеликим сожалением отодвинул в сторону четвертую чашку, выпитую им с тех пор, как он покинул штаб-квартиру Директората. Звяканье ее фарфорового донышка о блюдечко представилось альбиносу одним из небольших, но совершенных удовольствий. Звук сей порождал в душе неопределимое чувство уюта, в нем было что-то успокаивающее, теплое и истинно британское.

– Вы уверены, что не знаете, когда он вернется?

Миссис Гроссмит еле справилась с глубоко нехарактерным для нее порывом выплеснуть в крике ярость и возмущение. Отчасти виной тому послужило доводящее до бешенства общество мистера Скимпола, а кроме того, ее одолевала с трудом сдерживаемая усталость. Экономку вымотала извечная необходимость повиноваться капризам несносных мужчин. Она взяла себя в руки.

– Нет,– ответила она, пытаясь не выказать раздражения.– Я понятия не имею, дома ли мистер Мун и когда он вообще изволит заявиться. Мистер Мун вполне способен исчезнуть без предупреждения на несколько дней, а то и недель. Однажды, когда он расследовал дело того Горбуна, я вообще не видела его дома большую часть года.

После утренних неприятностей Скимпол собирался перекинуться парой слов с иллюзионистом, однако обнаружил лишь полное его отсутствие. В такие времена он жалел о сдержанном обещании не висеть на хвосте у подопечного.

– Еще чая? – поинтересовалась миссис Гроссмит, втайне надеясь услышать отказ.

Скимпол отказался, и экономка тут же просияла.

– Я не слишком злоупотребляю вашим гостеприимством?

– Вовсе нет.– Улыбка домоправительницы, хотя и натянутая, по-прежнему не сходила с ее лица. Странно подумать, некогда бледноволосый коротышка в пенсне являлся для нее олицетворением угрозы.

Альбинос скорбно вздохнул и поудобнее устроился в кресле.

– Я передумал. По здравому размышлению, я решил выпить еще чашечку. Могу ли я...

– Конечно,– устало произнесла миссис Гроссмит. Сделав очередной глоток, Скимпол пробормотал:

– Я чуть не погиб сегодня.

– То есть? – спросила экономка с откровенной заинтересованностью.– Как это?

Альбинос не успел ответить, поскольку в гостиную заглянул Артур Бардж.

– Все еще здесь?

– Сам видишь.

– Я хотел взять миссис Гро прогуляться в город. Малость поухаживать за ней. Думаю, она заслужила. Мы оба люди бывалые, мистер Скимпол. Уверен, что вы меня понимаете.

– Не совсем.

– Одному богу ведомо, придет ли Мун сегодня вечером. Будь я на вашем месте, я бы отправился домой.

Скимпол неохотно поднялся.

– Тогда я пошел.

– Я скажу ему, что вы приходили,– заверила его миссис Гроссмит.

– Первым делом я навещу вас завтра утром. Мне необходимо поговорить с ним.

Бардж проводил гостя до дверей.

– Тогда мы еще увидимся. Я позабочусь об этом.

Лишь только альбинос покинул гостиную, а дверь едва успела захлопнуться у него за спиной, помещение наполнилось криками и сладострастными стонами. Подобные звуки, исторгаемые двумя пожилыми людьми, почему-то сильно коробили слух Скимпола. Он закатил глаза и отправился восвояси.

Дом его, как выяснилось, располагался в Уимблдоне. От роскоши покинутого отеля жилище сотрудника Директората отделял целый час пути и целый мир жизни.

В отличие от мистера Дэдлока, Скимпол никогда не считал себя обаятельным или властным джентльменом. Человек со шрамом любил рисоваться, он окутывал свою работу дымкой экзотичности и восхитительной тайны, альбинос же был счастлив и даже горд выглядеть тем, кем он и являлся на самом деле – государственным служащим, причем чертовски хорошим. Его коллега важно ступал по земле, словно представлял собой величайшую личность на свете, а Скимпол всегда оставался доволен собственной жизнью, полной спокойного чувства долга и рутинной работы. И неважно, если в понятие долга и рутинной работы включались поджоги, шантаж, шпионаж, а также оплачиваемые государством убийства.

Сотрудники Директората получали весьма приличное, если не сказать солидное, жалованье, а потому Скимпол мог позволить себе обзавестись скромным домиком, расположенным в паре улиц от Коммон. Итак, оставив миссис Гроссмит в дрожащих руках ее ухажера, альбинос добрался до дома, где, взойдя на крыльцо, поморщился от звуков пьянки, доносящихся из соседней двери. Стены здешних построек не отличались толщиной, а соседи любили шумные компании и популярную музыку гораздо больше, нежели скромный государственный служащий.

Сквозь смех и бренчание пианино альбинос различил куда более приятное для его слуха настойчивое звяканье, сопровождаемое вздохами и сопением. Он повесил шляпу и впервые за весь день улыбнулся по-настоящему. Навстречу ему через прихожую хромал рыженький мальчик восьми-девяти лет, болезненный и бледный. Тонкие металлические штанги на шарнирах крепились к его ногам наподобие самодельного экзоскелета, а два тяжелых деревянных костыля служили опорой при ходьбе.

– Папа! – плаксиво позвал он дрожащим и хриплым от напряжения голосом. Мальчик остановился и, жалко раскашлявшись, на мгновение утратил равновесие. Альбинос наклонился, подхватил ребенка и нежно поцеловал в лоб.

– Привет,– ласково сказал он.– Извини, что задержался.– Скимпол снял пенсне и сунул в карман пиджака.

– Я соскучился,– прошептал мальчик.

– Ну так я уже дома, – весело парировал отец, поднимаясь на ноги.– Проголодался?

– Да! Да! Да! – разнесся по дому смех сына.

Скимпол взъерошил волосы мальчика и уже направился было на кухню, когда вдруг его пронзила боль, ослепительно вспыхнувшая где-то внутри. Яд подействовал. На мгновение утратив власть над собой из-за невыносимых страданий, каких доселе не ведал, альбинос прикусил язык. Лишь так ему удалось не закричать. К счастью, приступ отступил столь же быстро, как и нахлынул.

Все произошедшее с ним могло означать лишь одно. Сраженный горем и страхом, мистер Скимпол, удивившись сам себе, горько заплакал. Сотрясаемый шумными рыданиями, он стоял в холле второсортного дома. Горячие, постыдные слезы бежали по его щекам, а сын таращился на отца в тихом изумлении.

Мейрик Оусли был доволен собой. Он долго ждал грядущего мгновения. Считал дни и часы, надеясь и молясь о его скорейшем приближении. Он ждал много месяцев, и вот наконец для Чудовища настал смертный час. Сегодня ему в последний раз предстояло увидеть Варавву живым.

– Сэр?

Узник лежал в углу камеры, слоноподобный, едва ли не голый, наслаждаясь пропитавшей его порочностью и греховностью. Он только что извлек из тайника коллекцию и разложил на полу перед собой с десяток самых любимых безделушек – колец, монет и даже булавку для галстука, что подарил ему этот Мун.

– Входи же.– Толстяк даже не сподобился повернуть голову.– Я любуюсь моим собранием. Отблески, осколки красоты в мире ничтожества и неволи.

Оусли с презрением скользнул взглядом по жалкой кучке.

– Я позабочусь, чтобы после вашей смерти они пошли на нужды благотворительности.

– Моей смерти... Значит, срок все-таки настал.

Бывший адвокат ухмыльнулся. Внезапно на его лице появилось голодное, жестокое выражение, и маска раболепия спала.

– Можно и так сказать.

Боюсь, я не был полностью откровенен касательно мистера Оусли.

Варавва, казалось, не заметил перемены, произошедшей с учеником.

– Когда? – выдохнул он. Оусли облизнул губы.

– Сейчас.

Узник не сделал ни малейшей попытки отпрянуть или вскочить. Напротив, Варавва еще больше растекся на полу. Он лишь сгреб коллекцию и прижал к колыхающейся, жирной груди.

– Значит, это ты? – спросил заключенный, хотя уже знал ответ.

– Я,– отрезал Оусли.– Это всегда был я. Он склонился над Вараввой, исходя мерзкими черными волнами злобы.– Вы должны были принять наше предложение. Вы могли получить Элизиум! Но вы предпочли вот это!

– Я знаю мой уровень,– прошептал смертник. Затем, почти как бы между прочим, поинтересовался:

– Могу я кое о чем тебя спросить?

– Думаю, да.

– Почему именно сейчас? Я надеялся посмотреть, что из этого всего выйдет.

– Вы не должны были отдавать ему эту книжку.

– Эдвард поймет. Его способности почти не уступают моим.

Оусли рассмеялся. Из кармана он вынул длинный тонкий хирургический нож, холодный и жестокий. Совершенное орудие убийства.

– Ваш приговор вынесен,– прорычал он, наслаждаясь драматизмом момента.– И этот приговор – смерть!

Варавва зевнул, вяло махнув жирной рукой.

– Тогда покончим с... – начал было он, но не успел договорить.

Оусли с перекошенным от восторга лицом глубоко всадил в него нож. Узник влажно ахнул. Бывший адвокат повернул ланцет, вырвал его, затем вонзил снова. Толстяк застонал, кровь хлынула у него изо рта потоком раскаленной лавы, окрасив губы и зубы темно-алым, разбрызгалась по подбородку.

Все еще живой, Варавва прохрипел последнюю просьбу. Оусли, бесчисленное множество раз проигравший в уме сцену вожделенной расправы, ничего подобного не ожидал, а потому на мгновение впал в легкий ступор.

– Поцелуй меня.

Мейрик никогда прежде не убивал людей. Мощь происходящего момента буквально оглушила его. Наслаждаясь греховностью содеянного, он не устоял перед головокружительным безумием душевного перерождения. И конечно, в силу всего вышеперечисленного, бывший адвокат возомнил, будто ему ничто не угрожает. Уверенный в собственной неуязвимости, он склонился к Варавве, прильнув губами к его губам. Торжествующий, опьяненный убийством, Оусли уже вознамерился подняться на ноги, когда тело умирающего пришло в движение. Огромной рукой Варавва крепко прижал голову ученика-изменника к груди, а второй дотянулся до груды сокровищ и схватил булавку, подаренную Эдвардом. Острую, специально заточенную для этого неизбежного мгновения. Собрав последние силы, узник вонзил ее в горло отчаянно сопротивлявшегося Оусли и безжалостно надавил. С удовлетворением ощутив, как лопаются артерии, он устало закрыл глаза. Кровь бывшего адвоката хлынула ему на лицо липким потоком. Мейрик Оусли пытался закричать, смешав воедино ярость, боль и отчаяние, однако лишь забулькал. Он беспомощно завалился на тело учителя-убийцы, и они так и остались лежать, заключив друг друга в смертельные объятия.

Изуродованные грязные твари, вместе отправившиеся в ад.

Следует заметить, что прямо перед смертью Варавва попытался прошептать имя человека, которого любил. Ему всегда казалось, что именно так и следует поступить, перед тем как отправиться в небытие. Проигрывая на досуге собственную гибель, он всегда представлял ее себе в несколько пафосных тонах. Словно некую странную, трагическую сцену, способную вдохновить какого-нибудь художника на этюд в багровых тонах или поэта на пару горестных стансов. К собственному разочарованию, он лежал, захлебываясь кровью, и жизнь уходила из него по капле, но с ужасающей скоростью. Кроме того, от слабости Варавва не мог даже пошевелить губами.

А потому Чудовище умерло молча.

Мерривезер и мистер Мун нашли Сомнамбулиста в первом же заведении, куда удосужились заглянуть. Паб «Удавленник» от пожара не пострадал, однако здание театра напротив него по-прежнему высилось закопченным скелетом, черным свидетельством провала его владельца.

Иллюзионист купил другу пинту молока и спросил как можно вежливее, почему он исчез. Сомнамбулист взял доску.

УВИДЕЛ СПЕЙТА

– Спейта? – Мерривезер заглянул через плечо мистера Муна.– Бродягу?

Великан кивнул.

– И как он? – немного удивленно спросил Эдвард.

КОСТЮМ

– Он был в костюме? – осторожно уточнил мистер Мун.

ЩЕГОЛЬСКИЙ

– Ты уверен?

Сомнамбулист кивнул, явно сокрушенный.

БАНК

– Он был возле банка? – предположил инспектор. Сомнамбулист помотал головой.

– Он служит в банке? – недоверчиво спросил Эдвард.

Сомнамбулист кивнул. Мерривезер фыркнул.

– Чушь собачья.

МАСКИРОВКА

– Маскировка? – Иллюзионист уже собрался приступить к более подробному расспросу, когда снаружи послышался крик мальчишки – разносчика газет.

Услышав его, мистер Мун выскочил из паба на улицу.

– Ужасное убийство в Ньюгейте! – снова выкрикнул юнец.– Чудовище мертво!

Эдвард, буквально выхватив у него газету, принялся бешено листать ее. Когда друзья подбежали к нему, он тупо глядел на бумажные листы полными слез глазами. Инспектор с великаном тихонько отступили. Газета выпала из рук мистера Муна под ноги прохожим, где ее тут же затоптали, размесили в грязь, превратив в очередную песчинку среди пены городского прибоя. Иллюзионист стоял в полном одиночестве, ощущая с особой остротой, как силы, ответственные за совпадения в реальном мире, дружно ополчилась против него. Затем, неожиданно для самого себя, он рассмеялся. Смех его нельзя назвать радостным, но на фоне всего, произошедшего с ним, подобная реакция представляется мне более чем закономерной. Правда, сторонний наблюдатель вполне мог решить, будто разум мистера Муна, подобно пересохшей земле, пошел трещинами, не выдержав последней нагрузки.

Все это время под городом спит старик.

Какая-то часть его сознания понимает, что наверху, на улицах, происходят перемены. Что события катятся к неминуемому кризису. Возможно, он догадывается, что ему вскоре придется пробудиться ото сна и вернуться в мир бодрствующих. Но пока он вяло колышется в болоте сновидений.

В первом из них он снова молод, снова в компании друзей. Они еще не столкнулись с подлинными испытаниями жизни, С ним Саути[27]27
  Роберт Саути (1774-1843) – поэт, входивший в «озерную школу», в молодости близкий друг Колриджа. С 1813 года поэт-лауреат.


[Закрыть], отважный, славный Саути, еще до предательства и раздоров. Они ведут горячий спор, наверное чересчур серьезный, но тогда казавшийся им нормой.

Старик вздыхает и тревожно шевелится во сне, вспоминая более счастливые времена.

Молодые люди делятся своими надеждами и стремлениями, говорят о великом эксперименте. Саути высокопарно упоминает о каком-то братстве, об их планах удалиться от мира, чтобы совершенствовать себя.

А вот и он сам – с огнем в глазах горячо вещает о поэзии и метафизике. О необходимости создания лучшего мира.

Сасквеханна. Слово неожиданно всплывает в памяти. Оно ничего не значит для старика, но ему нравится звук, ему приятен его ритм. Спящий повторяет его – Сасквеханна.

Затем рядом с Саути появляется Эдит. В руках у нее вино и печенье. Она прерывает их разговор, и старик видит, как пропасть между ними сделалась еще шире. Рядом с ним оказывается Сара, и он отвлекается. Сон снова ускользает.

Теперь он старик, его дружеские связи усохли подобно виноградинам на гнилой лозе. Ясное зрение молодости затуманилось и угасло с годами. Он совсем другой человек. В тисках нужды, сраженный жалким существованием. Он обнажен до пояса, брюки его спущены ниже колен, он сидит в нужнике, тужится и стонет, больной от осознания того, что сам стал причиной своих мучений и что его нынешнее состояние – лишь его собственная вина.

– Мое тело больно,– пишет он.

Его безумие есть последствие пристрастия к некоему снадобью, предательской привязанности, в сетях которой он запутался слишком надолго. Все это старик бормочет самому себе, униженно тужась.

Наконец он возвращается в мансарду в Хайгейте, к Джиллмену и тому мальчику. Нэд здесь, но уже не такой юный. Он протягивает руку. Умирающий, охваченный лихорадочным жаром старик хватает ее. Он приказывает Джиллмену оставить их, и доктор, повинуясь капризу давнего пациента, уходит.

Теперь, когда смерть смотрит из глаз старика, Нэд не боится его. Старик хочет сказать мальчику, как много он значит для него, как он снова вернул его к жизни и возродил мечты. Удивительно, но настолько красноречивый в жизни, он не может подобрать слов. Он некоторое время что-то бормочет, заикаясь, затем удовлетворяется тем, что просто сжимает руку мальчика. Тем не менее старик уверен, что мальчик – этот особенный, избранный мальчик – понимает. Он завещал ему наследство. Нэд будет его преемником, его поборником. Он стискивает его руку, смаргивая последние слезы.

Всхлипывая во сне, тревожно ворочаясь на железной койке, спящий понимает, как близок конец.

Возможно, если бы старик чувствовал ход времени, знал истинный срок своего заточения, он мог бы поинтересоваться, сколько же в точности ему осталось до пробуждения.

Но я уверен в вас. Я уверен, что вы уже все поняли. Четыре дня. Четыре дня до пробуждения. Старик проснется, и город падет.