Текст книги "Самое главное приключение"

Автор книги: Джон Тэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

– Я с удовольствием вытащил бы одного из больших зверей, но у нас не хватило бы места на палубе. К тому же и свет почти померк.

– Вы сказали, капитан, – начал доктор Лейн, – что ваше животное скончалось незадолго до того, как вы его выловили. Как вы это установили?

– Я всадил ему в горло нож – нужно было убедиться, что оно сдохло. Брызнула густая теплая кровь. Сейчас, я покажу вам.

Андерсон снова поднял чешуйчатого, топорщившего перья монстра. Капитан не солгал. На левой стороне шеи существа зиял глубокий порез.

– Да уж. странный улов и странная история, – заметила Эдит, неодобрительно поглядывая на бедное засоленное чудище.

Доктор Лейн согласился с дочерью.

– Тем не менее, несмотря на всю ее странность, я намерен рискнуть. Капитан Андерсон, я готов вложить десять тысяч долларов в ваши нефтяные акции. но выдвигаю условие: вы должны отвезти меня точно на то же место, где вы обнаружили это замечательное существо. И даже не думайте, что я уверовал во все детали вашего рассказа. Вполне возможно, что в смятении вам что-то померещилось. Вы и сами сказали, что света почти не было.

– А помощник? – запротестовал капитан Андерсон. – Он что, тоже спятил?

– Не исключено. Любой психолог скажет вам, что такое случается довольно часто. В науке подобные явления называются коллективной галлюцинацией. И вы и он, я полагаю, видели изображения или реконструкции вымерших животных, похожих на тех, каких вы заметили в кипящей нефти – динозавров, огромных ящеров длиной в триста футов, цератопса и так далее. Вы, капитан, наверняка видели их изображения, когда изучали горное дело.

– Не стану спорить. – признался капитан. – Помощник весь ушел в свои увлечения, на берегу вечно пропадает в библиотеках и читальных залах – и ему тоже могли привидеться динозавры, что верно, то верно. Но вам не убедить меня, что все это нам почудилось. Я видел их своими глазами.

– Команда тоже видела? – спросила Эдит. – Утром, я имею в виду.

– К тому времени главная часть представления уже закончилась. Все большие звери утонули. На поверхности плавали лишь останки искалеченных насекомых.

– Странно все это, – честно сказала Эдит.

– И в самом деле, капитан, – согласился Лейн. – Вот что я думаю по этому поводу. Это птицу или рептилию вы действительно нашли, так как она лежит перед нами. Мне не кажется, – с улыбкой прибавил он, – что даже я могу найти удовлетворительное объяснение ее появления. В то же время, за густую теплую кровь, вытекавшую из пореза на шее, вы приняли обыкновенную смолу.

– Допустим, – прищурился капитан. – И что это доказывает?

– Абсолютно все. И дает нам вполне логичное объяснение. Я готов согласиться с подводным извержением нефти. Ваша команда это видела?

Капитан кивнул.

– Очень хорошо. Тогда все ясно. Прежде всего, разрешите рассказать вам о схожем событии, которое произошло в южной Калифорнии, менее чем в двухстах милях отсюда. Там, на ранчо Ла-Брея, существует знаменитый асфальтовый провал. Несколько лет назад геологи из Калифорнийского университета обнаружили и начали выкапывать из вязкой толщи всевозможные кости и другие останки вымерших животных – черепа саблезубых тигров, которые исчезли в этой части света сто тысяч лет назад, и другие не менее интересные находки.

Объясняются они достаточно просто. Тысячелетия тому назад на вязкой поверхности битума возникали лужицы пригодной для питья дождевой воды. Доисторические животные, не сознавая опасности, приходили на водопой. Пытаясь затем выбраться на твердую почву, они быстро увязали в битумном озере, как мухи на полоске клейкой бумаги. Можем ли мы предположить, что на целом континенте асфальтовых озер Ла-Брея стала для животных единственной ловушкой?

– И вы считаете, что моя рептилия… или как ее там… была выброшена извержением из какого-то доисторического асфальтового озера, похороненного на дне Атлантического океана?

– Без сомнения, капитан.

Андерсон улыбнулся в седую бороду.

– Весьма и весьма научная теория, доктор. Она делает вам честь. Если так, моя рептилия должна быть наполнена смолой, а не высохшей кровью и тому подобным. Предлагаю вам разрезать ее и заглянуть внутрь.

– Испытание практикой? – Лейн поднялся и направился за инструментами. – Если у существа окажется внутри что-либо, кроме смолы, как у небрежно изготовленной мумии, я удвою плату.

– В таком случае, можете выписать мне чек на двадцать тысяч прямо сейчас. Принимаю вашу ставку. Если внутри вы найдете египетскую начинку, подарю вам свою историю бесплатно.

Доктор ответил не сразу. Он осторожно проделал разрез, стараясь не испортить внешний вид экземпляра – и отшатнулся с удивленным вздохом.

– Как! – воскликнул он. – Да ваш зверь свеж, как только что выловленный лосось!

– Разумеется. Помощник очистил его с помощью рома и скипидара, и я тут же засыпал уродца солью.

– Черт возьми! какая находка! Эдит, принеси мне самый вместительный сосуд и наполни его на треть спиртом. Ничего не понимаю. Миновали тысячелетия, но существо чудесно сохранилось. Мое предложение остается в силе, капитан. Отвезите меня на место, где вы нашли его. В день начала экспедиции двадцать тысяч станут вашими.

– Двадцать тысяч превратятся во все пятьдесят, стоит мне рассказать вам остальное, – уверенно предрек капитан.

– У вас есть и другие образцы?

– Нет, но имеется набор первоклассных фотографий.

– Вы же сказали, что помощнику ничего не удалось заснять?

– Ему больше повезло в другой раз, когда я за ним присматривал.

– Доисторические животные?

– Кое-что получше, если я не ошибаюсь.

– Продолжайте, – взмолилась Эдит, – и расскажите, что еще вы нашли.

– Погодите. Может быть, мне стоит позвонить помощнику и попросить его привезти фотографии?

– Да, да! – хором вскричали слушатели. Эдит пододвинула к Андерсону настольный телефон.

Капитан дождался соединения и спросил, на месте ли Оле Хансен. Видимо, ответ был положительным, так как он попросил Хансена к телефону.

– Все в порядке, Оле! – завопил капитан, словно его верный помощник все еще находился где-то возле Южного полюса. – Доктор заглотал все – наживку, крючок и леску. Хватай прочее барахло и дуй сюда. Кристенсен объяснит тебе, как добраться. Прыгай в трамвай, да поживее!

Глава II
ТАЙНА СКАЛ

– Пока мы ждем Хансена, – продолжал капитан, – я могу рассказать вам, как он получил свои фотографии. Поскольку этот неуклюжий идиот, вероятно, сумеет заблудиться между воротами и задней дверью, времени у меня достаточно.

– Неужели ваш помощник Хансен так глуп, каким вы его описываете? – с неподдельным интересом спросила Эдит. – Если так, то его, должно быть, стоит изучить.

– Еще глупее, мисс Лейн. Второго такого любителя дурацких теорий на всем свете не найти. Что ж, предоставим ему искать дорогу сюда и займемся нашими делами. Я скажу вам, чего я хочу от вас, доктор, когда дойду до конца своей истории.

– Хотя вы, возможно, и не осознаете этого факта, – проницательно заметил доктор Лейн, – вы мне уже все сказали. Вы хотите, чтобы я оплатил счет за экспедицию по разведке этих новых нефтяных месторождений. Я не против. Мне достанутся окаменелости и все остальное в этом роде, а вы можете взять себе нефть. Убедите меня, что я должен сделать серьезное вложение, и вам не придется беспокоиться о финансах.

– Фотографии Хансена внесут последние штрихи в картину. Разрешите мне начать. Итак, утро после встряски было таким же, как и любое другое идеальное утро в южных полярных морях, однако море все еще покрывал густой слой мазута толщиной в несколько футов. Долгая, размеренная зыбь покачивала его на волнах длиной в милю.

Ночью я распорядился погасить топку: с пропитанными нефтью палубами и такелажем, мы не осмеливались рисковать. С первыми лучами солнца мы с помощником вывели людей навести порядок. Мы подгоняли их, как негров, чтобы они не думали о нефти. Не хотелось, чтобы они разболтали это дело первой попавшейся в порту акуле. Позже мы решили привлечь к нашей схеме всю команду. Мы пообещали нм треть всей прибыли, если они будут держать рот на замке. Похоже, это был единственный безопасный способ. С тех пор они немы, как мидии.

Весь тот день мы трудились, пытаясь смыть или скрыть следы нефти: не хватало еще, чтобы их заметили, когда мы вернемся к цивилизации. К ночи мы проделали довольно основательную работу. Я придумал, как объяснить пропитанный нефтью корпус – в случае чего я собирался сказать, что Хансену вздумалось использовать сырую нефть вместо краски для защиты от непогоды. Звучит точь-в-точь как одна из его теорий.

Далее вставал вопрос о том, как выбраться из нефтяного супа. С работающим котлом, конечно, это было бы легко. Но мы с помощником согласились – в кои-то веки – что было бы глупо устроить пожар. В воздухе пахло природным газом и нефтяными парами. Одна искра, и все море превратилось бы в ад. Оставалось только довериться парусам. К наступлению темноты мы подняли все паруса и стали ждать ветра.

Ветер налетел, как громовой удар, сразу с семи сторон. Это был худший шторм, который я пережил за двадцать лет жутких шквалов от экватора до мыса Горн. У помощника, конечно, появилась теория, объясняющая внезапность урагана. И, как всегда, она возникла на пять минут позже, чем нужно. Позже я вас с ней ознакомлю.

В тот момент мне было наплевать на теории – меня больше интересовало спасение наших мачт. Паруса исчезли, за исключением нескольких обрывков, болтавшихся, как тряпки на бельевой веревке. Грязный мазут разливался по палубе ведрами и бочками, захлестывая нас всякий раз, когда мы пытались закрепить конец. Все наши палубные снасти полетели за борт, сбитые ударами ветра и волн.

После первого безумного рывка ураган перешел в устойчивый штормовой ветер, с хрипением накатывавший с севера. Судно шло прямо на ледяной барьер в ста двадцати милях к югу от нас. Ничего нельзя было поделать. Нам оставалось только ждать столкновения. Если ветер не утихнет, рассчитал я, мы должны будем на полном ходу протаранить ледяные утесы где-то между полуночью и рассветом. Ветер не утихал.

Устав ждать, Хансен предложил всем взяться за руки в молитве. Он всегда молится: перед едой, во время еды и после еды. Я велел ему идти к черту и забрал штурвал из его лилейно-белых рук. В вое ветра он неправильно понял приказ. Очевидно, он подумал, будто я хочу устроить молебен на баке. Во всяком случае, именно там я нашел его на рассвете вместе с половиной команды – они орали норвежские гимны, чтобы одолеть дьявола.

Ближе к полуночи я впервые заметил вишневое свечение, появляющееся и исчезающее в небе перед кораблем. Если я вообще думал в безумной гонке к последнему удару о лед, то списал это мерцание на полярное сияние и попытался проложить курс, который смягчил бы столкновение.

По моим подсчетам, мы должны были разбиться около трех часов ночи. Но прошло четыре часа, а корабль все еще, раскачиваясь, шел сквозь нефть в ужасающем шторме. Я начал думать, что, вероятно, переоценил нашу скорость. В пять часов, с первыми лучами солнца, ветер начал стихать. Через полчаса над морем, покрытым лишь маслянистой пленкой, разгорался ясный день, а впереди не было видно ни малейшего признака ледового барьера. Я оставил штурвал, чтобы вбить немного здравого смысла в этих идиотов, распевающих хансеновские гимны.

Когда они наконец показались на палубе, шторм уже окончательно утих и судно стало управляемым. Хансен заявил, что нас спасли его вопли на баке. Примерно час спустя он увидел вулкан и воздал ему честь и хвалу за все, включая ветер.

Дело в том, что на протяжении по меньшей мере двадцати миль огромный ледяной барьер был стерт с лица земли: то ли он затонул, то ли его целиком подняло извержение и отбросило обратно на континент. Хансен утверждает, что скалы и лед просто раскололись во время землетрясения. Так или иначе, двадцать миль сплошного льда и скал исчезли. На их месте простиралась длинная широкая бухта, прямая, как улица, и уходящая далеко вглубь континента.

Ветер резко перешел в легкий бриз, и остатки нефтяной пленки растворились у нас за спиной. Вода вокруг нас была белой, как молоко, густой и похожей на суп.

Полностью придя в себя, мы ощутили необычное тепло. Воздух был благоуханным, как весенний день в Калифорнии. Мне пришло в голову измерить температуру воды. Один из матросов принес полное ведро молочного супа. Вода была тепловатой.

Крик этого истеричного идиота Хансена заставил меня бросить ведро.

Он указывал вперед, на огромный черный столб, вздымающийся вверх, как дым из горящей нефтяной скважины. Я прикинул, что этот дымный столб возник милях в пятидесяти от нас, но тогда я мог сделать лишь грубое предположение.

Пока мы стояли и смотрели, разинув рты, что-то внезапно высосало с неба всю чернильную массу. Только грязно-коричневый туман отмечал место, где только что колыхался дым.

– Это извержение, – любезно объяснил Хансен. Он хотел как лучше, но кто когда-нибудь видел, чтобы извержение было направлено вниз, а не вверх? У меня не было времени спорить с ним по этому поводу, потому что, пока мы дивились, представление началось всерьез.

Сперва огромное кольцо черного дыма, покачиваясь, бешено ринулось вверх, превратилось в гриб и повисло над землей, как зонтик. Вслед за дымом поднялся сплошной столб красного пламени. Мой мозг работал сам по себе, так как я вдруг понял, что отсчитываю секунды. Когда я добрался до пятьдесят восьмой, взрывная волна, будто кулак, со всей силой обрушилась на нас. Я был к этому готов и прижался к трубе, зажав уши руками. Хансен, как обычно, излагал какую-то теорию и готов не был. Как и матросы. Очнувшись, они еще целый час бродили, уставившись друг на друга, точно совы.

Если мои подсчеты были верны, вулкан должен был находиться на расстоянии от двухсот пятидесяти до трехсот миль от берега. На таком расстоянии я не испытывал опасений за судно, однако следовало, конечно, удрать до того, как что-то произойдет у нас под килем.

Но прежде я не смог устоять перед искушением спустить шлюпку и посмотреть, что произошло на берегу – если можно будет что-нибудь увидеть, не задерживаясь слишком долго. Я решил взять Хансена и посадить двух матросов на весла. Когда Хансен понял мой план – он все еще был глух, как и остальные теоретики, – он побежал вниз за своей вечной камерой и кучей пленок.

Пробираться сквозь это мерзкое теплое молоко к берегу было одновременно приятно и отвратительно. Как могут светские женщины купаться в горячем молоке – я читал в воскресных газетах, что они это делают, – уму непостижимо! Но это так, замечание в сторону: я вижу, что мисс Лейн краснеет. Все прошло легко, как пикник на реке. Мы высадились и сразу же отправились дальше по ровным снежным полям.

Хансен увидел это первым. Примерно в миле впереди нас он разглядел на снегу черную точку. Мы добрались до нее так быстро, как позволял чуть смерзшийся снег, и обнаружили обломок черной скалы величиной с корову. По крайней мере, это было все, что виднелось выше уровня льда и снега. Остальное было погребено в звездообразной яме, которую скала проделала при падении во льду и скальном фундаменте.

Одна сторона скалы была гладкой. Другая сторона представляла собой просто массу зазубренных граней. Хансен сфотографировал гладкую сторону.

Я не виню его за то, что он захотел найти еще один из черных обломков. Я также не критикую его за то, что он остановился и сфотографировал его. Будь та камера моей, я вел бы себя так же глупо. Хансен таскал нас по этой Богом забытой пустыне из снега и льда целых десять проклятых часов, охотясь за черными скалами. Мы вернулись на корабль лишь после того, как он отснял последнюю пленку. В общей сложности он получил двенадцать дюжин первоклассных негативов.

Как только Хансен очутился на борту, наши нормальные отношения возобновились. Он пришел в себя и начал подчиняться приказам – и мы благополучно, без всяких дополнительных снимков, уплыли из этого фотографического рая.

– Вы уверены, капитан Андерсон, – улыбнулась Эдит, – что ваш помощник занимается фотографией не по вашему приказанию?

– О, вполне. Тем не менее, я признаю, что Хансен держит в узде мой артистический темперамент. Иначе я расхаживал бы по Рио-де-Жанейро в бледно-лавандовых лайковых перчатках, а не топил жир на Кергелене, как добрый христианин.

– Как Хансен объяснил шторм? – спросил доктор Лейн.

– На удивление здраво. Дескать, внезапное повышение температуры над сушей привело к тому, что холодный воздух с моря устремился к вулкану и понес нас с собой.

– Узнаю в Хансене собрата, – рассмеялся доктор.

– Вы не признаете в нем собрата, когда увидите его, – мрачно предсказал капитан. – Он похож на толстую, крепко сколоченную бочку. О, вот и один из ваших мандаринов.

Дипломатичный Вонг объявил на безукоризненном английском о прибытии джентльмена по имени Оле Хансен, желавшего видеть доктора Лейна.

– Впусти его, Вонг.

Вошел Хансен – красный, как вареный рак, и напоминавший телосложением бочонок с бренди.

– Я привез фотографии, – сообщил он, будучи представлен.

– Вываливай их на стол. Пусть доктор поглядит на них сам. Они не нуждаются в объяснениях.

– Но у меня есть теория, – принялся увещевать Хансен, раскладывая на столе сотню с лишним фотографических шедевров. – Если позволите…

– Не позволю – даже не проси.

Наградив капитана возмущенным взглядом, Хансен покорно умолк. Бог знает, какие теории роились в перегретом котле его мозга! Человек менее дюжий и выдержанный давно засыпал бы окружающих тысячами гипотез. Но бочкообразный Хансен просто сидел, раздуваясь и мирно храня молчание.

Тем временем доктор Лейн с лихорадочным интересом рассматривал фотографии черных скал. Время от времени он передавал тот или другой снимок Эдит, коротко произнося: «Вгляни-ка на это». Все фотографии изображали гладкую черную поверхность, нередко испещренную глубокими трещинами – следами яростного взрыва, оторвавшего ее от материнской породы – и густо покрытую высеченными в камне пиктограммами.

– Вызови Дрейка, – распорядился доктор, просмотрев половину фотографий. – Скажи ему, что мы столкнулись с загадкой, по сравнению с которой его боливийские надписи покажутся детским лепетом.

Переговорив с Дрейком, Эдит положила телефонную трубку и заверила, что тот спешит со всех ног.

– Капитан Андерсон, – произнес доктор, вставая, – я с вами и готов вложить в дело все свободные средства. Нефть можете оставить себе – я возьму остальное. Это куда ценнее нефти.

Худощавый и долговязый Дрейк ворвался в кабинет без шляпы, задыхаясь, с растрепанными волосами.

Эдит встретила его аплодисментами и смехом.

– Где ты позабыл галстук и носки, Джон?

Дрейк прорычал что-то невнятное. Телефонный звонок оторвал его от размышлений о древностях Южной Америки, и впопыхах он забыл привести себя в порядок. Эффектные неглиже на публике были его специальностью. Еще десять лет холостяцкой свободы, и он мог превратиться в идеального рассеянного профессора, какие часто мелькают на киноэкранах и в юмористических журналах, но очень редко встречаются в деловой атмосфере настоящих университетов. Дрейк был одним из таких чрезвычайно редких исключений. Подобно многим другим смертным, страдающим тем же недостатком, Дрейк всегда с негодованием отвергал намеки на то, что он чем-то отличается от других людей. Только повторяющиеся наглядные доказательства, о которых он быстро забывал, убеждали его, что он был ходячим анекдотом. Эдит относилась к этому восторженному эмбриону немного обывательски. Ей следовало бы поощрять его ради искусства. Право, было бы жаль лишить его всех уникальных качеств и заставить играть идиотскую роль практичного человека. И какова была бы чистая выгода от ее материнских усилий? К тридцати пяти Дрейк стал бы внешне похож на любого обычного ученого – за исключением, конечно, профессиональных шарлатанов – и сделался бы совершенно неотличим от любого администратора универсального магазина или банковского кассира.

– Ничего страшного, Дрейк, – утешил его доктор. – Когда придет время обеда, я одолжу вам все необходимое. А пока что – вот вещь более важная.

Он протянул взъерошенному молодому археологу карманную лупу и одну из фотографий Хансена. Кивнув капитану Андерсону и помощнику, представленным доктором, Дрейк уселся у открытого окна и углубился в изучение фотографии.

Пятнадцать минут молчания перетекли в двадцать; в кабинете начала ощущаться тревожная напряженность. Полчаса полнейшей тишины… Наконец Дрейк поднялся и отдал фотографию доктору Лейну.

– Ну, что скажете? – требовательно спросил Лейн.

– Хотите знать правду?

– Конечно.

– Хорошо. Мне не хотелось бы обидеть кого-либо из ваших гостей, – беспокойно и неуверенно начал Дрейк. – Тем более что меня только что представили, – добавил он, опасливо глянув на плотного, крепкого Хансена. – Но вы хотели услышать правду… Лучше мне высказать ее сейчас, прежде чем я узнаю, какую роль в этом деле играют мистер Хансен и капитан Андерсон. Фотография, которую вы показали, по моему мнению, является искусной подделкой.

– Что?! – взорвался капитан, высвобождаясь из кресла. – Вы с ума сошли! Скажи ему, Оле.

Но оскорбленный до глубины души Хансен от возмущения не мог произнести ни единого внятного слова. Один из его снимков, а следовательно, и всю сотню с лишним шедевров, объявили фальшивкой! И кто – этот хлипкий хлыщ без гроша в кармане и приличного воротничка!

– Я загоню эти слова вам в глотку! – яростно выдавил он, надувшись, как индюк.

Дрейк, в чьей голове уже замелькали светлые мечты о безвременной мученической гибели во имя Истины, храбро уставился на приближавшийся к нему бочонок с порохом.

– Джентльмены! – резко произнес доктор. – Здесь вам не кубрик. Сядьте, мистер Хансен. Дрейк, не забывайте, где вы находитесь. Нечего превращать мой кабинет в боксерский ринг. Садитесь и объяснитесь.

Ошеломленный Дрейк, по характеру пацифист до мозга костей, опустился на стул. Хансен, отпустив несколько изысканных комплиментов на норвежском, последовал его примеру. Капитан Андерсон тотчас бросился в атаку.

– Вы сильно ошибаетесь, мистер Дрейк. Как разумный человек, неужели вы предполагаете, что у какого-нибудь фокусника хватило денег, чтобы изготовить сто двадцать четыре подделки весом от пятидесяти до пятисот тонн каждая? Вряд ли, правда? Вот и я так не думаю. Вы видели только одну фотографию. Покажите ему остальные, доктор Лейн.

Дрейк снова удалился к окну с увеличительным стеклом в руках и поспешно просмотрел всю серию фотографий. После нескольких первых снимков откровенно скептическое выражение на его лице быстро сменилось удивлением, а затем острейшим интересом. Он снова, на этот раз медленнее, просмотрел всю стопку и отложил четырнадцать фотографий для дальнейшего просмотра.

– Ну, – спросил капитан, – что вы теперь думаете?

Дрейк походил на большинство экспертов: все на свете напоминало ему о любимом предмете.

– Пиктограммы, – отрывисто сказал он.

– Настоящие или поддельные? – вопросил Хансен с зловещей гримасой.

– Настоящие, я бы сказал.

– В чем состоит их значение и есть ли в них смысл? – спросил доктор.

– Этого я не знаю. Собственно говоря, на решение подобной загадки может потребоваться лет пятьдесят, даже целое столетие.

– У меня есть теория… – начал было Хансен, но грубый капитан жестоко растоптал его поползновения в самом зачатке.

– Держи свою теорию при себе! – рявкнул он. – Послушаем, что скажет нам мистер Дрейк.

– Возможно, – помедлив, сказал Дрейк, – если бы вы сообщили мне, где были сделаны эти фотографии, я сумел бы высказать более веское суждение.

– Нет, – возразил Лейн, – нам нужно беспристрастное мнение эксперта. Мистер Дрейк, – пояснил он морякам, – вероятно, лучший в мире специалист и прекрасно для этого подходит. Его оценка несомненно будет объективной и достойной внимания. Мы вас слушаем, мистер Дрейк. Не торопитесь.

Дрейк взял четырнадцать отобранных фотографий.

– Эти, по всей видимости, составляют некоторую последовательность. Они, как мне думается, представляют собой часть более пространной надписи, – сказал он. – Надписи на прочих фотографиях, похоже, разрозненны – но необходимо изучить их внимательней, прежде чем делать выводы. Я отметил, однако, весьма любопытный факт. Вся серия снимков демонстрирует две противоположности, два резко отличающихся друг от друга художественных стиля. Это крайне загадочно, и вот по какой причине. Любой археолог скажет вам, что две различных манеры никогда не достигают в искусстве одинакового расцвета. Но на этих пиктограммах, с точки зрения художественного мастерства, они равноценны и свидетельствуют об очень высоком уровне развития. Эти четырнадцать. – продолжал он, указывая на фотографии. – далеки от полноты. Здесь лишь отдельные фрагменты. И тем не менее, они дают нам единственное указание на какую-то цельность всего остального. С них, если уж на то пошло, должны начаться наши попытки окончательной дешифровки.

– Говорил я тебе, что нужно остаться еще на недельку и поискать другие надписи. Почему ты потащил меня обратно на судно? – проревел капитан Андерсон, обращаясь к возмущенному Хансену.

– Вы сами начали ныть, как старуха, и потащили меня обратно, – возразил Хансен и грозно раздулся. – Я-то знал, что у нас маловато…

– Ну ладно. Продолжайте, мистер Дрейк.

– Как я уже сказал, эти четырнадцать снимков составляют некую последовательность, но далеки от полноты, – снова заговорил Дрейк. – Однако их достаточно для доказательства того, что здесь присутствует единая схема. Сумею ли я распугать этот клубок – другой вопрос… В настоящее время я даже не уверен в том, имеем ли мы дело с текстами либо же простыми изображениями. И если так, каково назначение всех этих превосходных изображений тысяч и тысяч невероятных монстров?

– Они не столь невероятны, как вам кажется, – возразил Лейн. – Не будь ваше образование таким односторонним, вы узнали бы во многих из них первоклассные и на редкость удачные реконструкции вымерших животных, которые изображены с поразительной жизненностью.

– Не могу с вами согласиться, – ответил Дрейк. – Я вполне способен оценить тот очевидный факт, что чудовища на этих ярких изображениях выглядят, словно живые, хотя никогда не видел подобных им животных. Но в более существенном смысле, поражает их искусственность и даже – позволю себе высказать предварительную гипотезу – намеренная искусственность. Люди, которые высекли на скалах эти бесконечные ряды изображений, вне всякого сомнения были представителями высокоразвитой цивилизации. Само совершенство их мастерства изначально вызвало у меня подозрение. Наши резчики по камню, оснащенные всеми современными приспособлениями. не сумели бы их превзойти. И я задаюсь вопросом: не странно ли, что художники, способные проделать такую выдающуюся работу, преднамеренно постарались придать некоторым аспектам своего искусства атмосферу нежизненности? Я не хочу сейчас вдаваться в доказательства того, что искусство их было нарочито фантастическим. Все свидетельства перед вами; вы можете убедиться в этом и без моей помощи. Еще одно обстоятельство также заронило семена подозрений. Мы нигде не видим ни единой попытки изобразить человеческую фигуру. Чем это объяснить? Скажу честно – я не знаю. Однако изображения людей встречаются в искусстве всех народов, и отсутствие их беспрецедентно.

– Но вы ведь не ожидаете найти портреты, скажем, в книге о крабах?

– Вот именно, – быстро и неожиданно отозвался Хансен, пристально глядя на капитана.

– Погоди, вот вернемся на судно, – пообещал капитан. – Твой стиль улучшается, Оле, но ты не должен прерывать оратора. Здесь тебе не заседание профсоюза.

– Резонный довод, доктор, – признал Дрейк. – Но какая раса человеческих существ затратит столько усилий, чтобы высечь на камне научное исследование о доисторических животных, учитывая дешевизну бумаги и типографской краски?

– А если предположить, что в те времена, когда были высечены эти изображения, книгопечатание еще не было изобретено?

– Какая фантастическая гипотеза! Однако…

– У меня есть теория… – с отчаянной настойчивостью прервал его Хансен.

– Оле! – зашикал капитан.

– Раз уж Дрейк совсем заплутал, – улыбнулся доктор, – отчего бы нам не выслушать мистера Хансена?

– Ну хорошо. Оле. Высказывайся побыстрей и не тяни до следующего воскресенья.

– Значит, так, – произнес Оле и поднялся на ноги, дабы подкрепить свою речь внушительным видом округлой фигуры. – Я согласен с доктором Лейном и, следовательно, не согласен с мистером Дрейком. Эти изображения словно живые. Да они сама жизнь! И я объясню вам, почему.

Два года назад, в читальне для моряков в Рио-де-Жанейро, мне попалась на глаза книга с рисунками вымерших животных из каких-то французских и испанских пещер. И кто нарисовал эти картинки? Тот вонючий дурак, что их нашел?

– Оле!

– Простите, капитан. Я позабыл о даме. Нет, воню… я имел в виду, тот дурень, что их нашел, конечно, ничего не нарисовал. У него не хватило бы ни мозгов, ни так называемого художественного гения, чтобы рисовать настолько хорошо. Сегодня никто не обладает таким гением. Эти рисунки были сделаны людьми, которые никогда не видели так называемого современного искусства. Они слишком уж хороши и так похожи на природу, только лучше – ну, вы меня понимаете. Разве великий Майкл Анджело когда-нибудь изображал стада диких буйволов? Нет, он только рисовал из головы толпы ангелочков. Затем пришел Рубенстайн. И разве он…

– Время не ждет, Оле. Убери подальше диких ослов и справки из энциклопедии и поведай нам свою теорию.

– Я к этому подхожу, капитан. Следственно, вот что я думаю: эти давно вымершие буйволы были нарисованы людьми, которые видели буйволов и жили с ними, как говорят французы, еп famille[3]3
  Здесь: одной семьей (фр).


[Закрыть]. И отсюда из сказанного вытекает, таким образом, – преподнес он геометрический цветок риторики, почерпнутый из изысканного круга чтения. – что люди, которые вырезали на скалах изображения чудовищных животных, сами жили рядом с ними. Они срисовывали их с натуры. Вот почему эти животные выглядят такими похожими, почти живыми! И разве нашим забытым гениям требовалось отложить свои шедевры в долгий ящик в ожидании Гутенберга? Нет, им не нужны были типографии. Что и следовало доказать, не так ли?

– Полнейший абсурд! – заметил Дрейк, когда Оле с самоуверенным поклоном вновь опустился на затрещавший стул.

– Разве? – насмешливо спросил Лейн. – И почему же теория мистера Хансена кажется вам абсурдной?

– Да потому, что она ставит искусство, созданное за миллионы лет до каменного века, выше искусства двадцатого столетия!

– Суть в том, Дрейк, – продолжал доктор, – что вам столь же мало известно об искусстве первобытных времен, как и мне. Подумайте, еще лет тридцать назад вы. археологи, твердили нам, что истинное искусство зародилось в Греции. Затем обнаружили наскальную живопись каменного века, о которой упоминал мистер Хансен. И с тех пор мы не так много слышим о «Греции, этом чуде веков». Вы непредвзято относитесь к собственным находкам; справедливость требует отнестись точно так же и к фотографиям мистера Хансена.