Текст книги "Самое главное приключение"

Автор книги: Джон Тэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Доктор завороженно глядел на чудовище. Он видел только похожую на гору сливу существа, одну огромную заднюю лапу с пятидесятидюймовыми когтями и толстый сорокафуговый хвост, сужающийся к тупой шишке на конце. Какой праздник для глаз! Доктор рассматривал неровный гребень мясистых горбов монстра и толстую, как у слона, кожу, лишенную брони из роговой чешуи и прогнившую от гноящихся колоний паразитов. Ему страстно хотелось соскрести с этой шкуры живой образчик болезней, пожиравших чудовище с головы до кончика хвоста. И он это сделал.

Опустошив свою коробку из-под табака, Лейн осторожно выбрался из пещеры. Затем доктор приблизился к ближайшему очагу болезни на хвосте животного и поскреб его острым краем открытой коробки. Огромный зверь никак не отреагировал. Бережно закрыв коробку, Лейн оценил на глаз расстояние до входа в пещеру, изо всех сил пнул самое болезненное на вид место на хвосте и рванул с места. Он юркнул в пещеру в тот миг, когда хвост ударил по скале с грохотом пушечного залпа линкора.

– Какого дьявола вы это сделали? – набросился на доктора Андерсон.

– Вы с ума сошли?

– Мы хотели заставить существо двигаться дальше, не так ли? – невинно спросил доктор.

– Но не таким же образом! Если бы не ваша чертова глупость, мы могли бы выбраться отсюда незамеченными.

– По правде говоря, я хотел посмотреть, сколько времени потребуется нервному импульсу, чтобы преодолеть расстояние от хвоста животного до его головы.

– Вот и увидели, черт возьми. Теперь вы запустили механизм. Выйдите и прекратите это.

– Я сделал очень интересное открытие, – восторженно произнес Лейн.

– Зоологи давно подозревали, что у самого большого из доисторических чудовищ было два главных нервных центра: один в голове, другой где-то сзади. Один известный палеонтолог даже утверждал, что рептилии, примерно подобные этой, могли рассуждать одновременно a priori и a posteriori. Его теория блестяще подтвердилась. Этот безмозглый тупица зафиксировал мой удар своим хвостом. Потребовалась бы неделя, чтобы новость дошла до его сознания.

– О, к черту ваши теории!

У капитана были веские основания для раздражительности. Энергичный удар Лейна решил проблему монстра. Вся тупая масса теперь медленно отступала. Через несколько мгновений безмозглая голова зверя должна была оказаться против входа.

– Отойдите подальше, – посоветовал Лейн. – Он. вероятно, захочет заглянуть внутрь. Своего рода обратное рефлекторное действие, знаете ли. Куда движется хвост, туда последует и голова.

Доктор был прав. Последние несколько ярдов костлявой шеи скользнули мимо, и плоская голова рептилии загородила вход. Чудовище наклонило голову вбок и просунуло ее внутрь. За ней медленно, оставляя достаточные промежутки между собой и стенами, тянулась тридцатифуговая шея. Слышалось тяжелое, медленное дыхание.

Затем монстр заметил в тусклом свете людей. В мгновение ока летаргия зверя исчезла. Напряженная шея моталась из стороны в сторону и рассекала воздух, как хлыст. Вся огромная туша гиганта бешено билась о выступающие камни в попытке последовать за головой.

Огромные хлопья черного цемента начали осыпаться по обе стороны быстро расширяющегося входа, когда сдерживаемый голод монстра перерос в вопли ярости.

Его оглушительные крики, похожие на пронзительный вой стада диких верблюдов, сотрясали пещеру ужасающими раскатами грома, а прерывистое дыхание поднимало удушливые облака серо-зеленой пыли.

Сейчас или никогда! Пока Дрейк чиркал спичками, Андерсон быстро, но хладнокровно приготовил еще две динамитные шашки. Дождавшись удобного момента, он зажег все три фитиля сразу и ловко раскатал шашки по полу пещеры так, что одна оказалась посередине, а другие – на обоих концах дуги, в центре которой находилась огромная змеиная голова. Он догнал остальных прежде, чем они достигли конца пещеры.

Когда ужасающий грохот взрывов наконец прекратился и исследователи поняли, что их груз динамита остался цел, они в онемении, спотыкаясь, вернулись через темноту к входу. В замешательстве они наткнулись прямо на обезглавленный обрубок шеи, из которого, как из гидранта, хлестала кровь.

Они взорвали проем. Когда кровавая работа была закончена, они были алыми от ботинок до волос. Выползая из-под дымящихся плеч растерзанного гиганта, они увидели, как Эдит кружит в опасной близости от скал, рискуя собой и самолетом в стремлении помочь, если представится такая возможность. Они просигналили, что все в порядке, и она отлетела подальше от разрушенной стены.

Во время их долгого спуска Эдит потеряла четверку из виду среди огромных глыб, усеивавших стенки кратера. Она вновь заметила их через секунду после того, как увидела монстра – тот пятился после удара ее отца. В бинокль она разглядела Лейна, выглядывавшего из пещеры. Надо сказать, что до этого момента она просто не видела монстра – с высоты он был незаметен, как муравей в нагромождении камней, и необходимо было точно знать, куда смотреть.

Можно представить себе чувства Эдит, когда она наблюдала за гигантским зверем, пытавшимся прорваться в пещеру. Последовавшие один за другим три приглушенных взрыва, третий из которых снес чудовищу голову, успокоили ее. Люди в пещере были живы и сражались. Она увидела, как животное в приступе невероятной боли рухнуло на выступ с глухим шлепком, эхом разнесшимся по кратеру; огромная задняя нога массивной туши конвульсивно задергалась, мощный хвост ударил по разлетающимся цементным блокам, и с последним содроганием от плеч до крупа монстр замер. Шея существа по-прежнему тянулась в пещеру. Догадавшись, что произошло, Эдит благодарно вздохнула и принялась кружить рядом.

– Ну что, – спросил Андерсон, – работа на сегодня закончена? Кто-нибудь хочет спуститься еще ниже?

– Давайте спустимся еще на сотню футов, – предложил Дрейк. – Пока что мы видели всего полдюжины цементных блоков со следами надписей. Я хотел бы, если возможно, получить фотографию цельной надписи. У Оле есть с собой карманный фотоаппарат.

– Очень хорошо, – согласился капитан. – Только не забирайтесь далеко. Мы с Лейном пока что осмотрим пещеру. Кажется, в задней ее части просачивается нефть. Разве вы не почувствовали запах, доктор, когда мы ждали взрыва?

– Трудно сказать, мои мысли были заняты другим… Дрейк, почему бы вам не попробовать тот откос слева? Если наша теория верна и надписи вообще сохранились, вы найдете их либо на тех плоскостях, что представляют собой изначальную поверхность цемента, либо на скрытом слое на несколько дюймов глубже. Неповрежденный участок даст вам новые данные о доисторической битве. Нам нужно оригинальное описание. Ищите место, где после взрыва отслоилось всего несколько дюймов внешнего пласта.

Пока Лейн и Андерсон исследовали пещеру, Дрейк и Оле спустились ниже в поисках надписей. Эдит парила над альпинистами, как встревоженная малиновка над своими птенцами.

– Это все ради вас, – с усмешкой заметил Оле.

– Не лезьте не в свое дело, – отрезал Дрейк.

Добравшись до откоса, на который указал Лейн, они не обнаружили никаких надписей.

– Там есть еще один, – с надеждой заметил Оле, указывая на гладкую вертикальную поверхность примерно в тысяче ярдов слева.

– Да, но если мы направимся туда, нас не будет видно с уступа.

– Это достаточно безопасно. – Оле взглянул на кружащий самолет. – Только послушайтесь моего совета и не попадайтесь ей на глаза.

С невнятным комментарием по поводу назойливой глупости норвежца. Дрейк начал перепрыгивать через попадавшиеся на дороге камни, как возбужденный краб. Его порывистость была вознаграждена.

– Поторопитесь с вашей камерой, – крикнул он. – Это как раз то, что нам нужно.

Оба страшно сожалели, что Оле не упаковал вместо динамита сто фунтов пленок. Пять или шесть акров скалы были покрыты изображениями чудовищ во всех мыслимых позах. Очевидно, это была важная хроника.

На скале сохранились оба слоя надписей. В нескольких местах под ударами падавших во время извержения блоков от внешнего слоя цемента откололись большие пластины, обнажив первоначальные надписи. На неповрежденном пласте видна была исправленная версия. Посовещавшись, они решили сфотографировать весь утес, разбив его на три десятка участков – на большее пленок Оле не хватило бы. Это казалось более удачным вариантом, чем концентрироваться на отдельных надписях. Дрейк надеялся, увеличив три дюжины снимков, получить изображение каждого знака на откосе.

Андерсон и Лейн тем временем осматривали пещеру. К большому разочарованию капитана, они не обнаружили никаких следов нефти.

– У вас есть то озеро за колодцами, – заметил Лейн. – Разве этого не достаточно?

– Нет. Я хочу загарпунить косяк китов.

– За этот гнилой каламбур вы заслуживаете потерять все, от последней рубашки до души. Давайте выйдем на свежий воздух. Я задыхаюсь от этой омерзительной пыли.

– Пахнет плесенью, не так ли?

– Вы правы, – согласился доктор. – Любопытно, что это такое.

– Возьмите немного с собой и посмотрите при дневном свете. Эти дьявольские спички только обжигают мне пальцы.

Лейн зачерпнул двое пригоршни пыли и поспешил ко входу.

– Споры, – взволнованно объявил он.

Еще не сознавая этого, он встретил врага.

– Я что-то не стал мудрее, – отозвался капитан.

– Это массы семян какого-то похожего на папоротник растения. Господи, как бы я хотел иметь сейчас под рукой микроскоп. Вы что, никогда не видели изнанку листа папоротника? Так вот, коричневое вещество на нем – это миллионы семян, более мелких, чем пыль.

– Понимаю. Но это вещество серовато-зеленого цвета.

– Что делает его еще более интересным. Это споры, зародыши жизни какого-то неизвестного растения. Я уверен в этом. Мы должны забрать все. что сможем унести. Набейте карманы.

Лейн нырнул в пещеру и подал пример. Андерсон довольно неохотно последовал этому примеру.

– Там, у стены, где мы все не растоптали, должно быть хорошее место, – продолжал Лейн. – Просейте споры сквозь пальцы и оставьте все частицы не больше пылинок.

Вскоре Лейн вскочил на ноги с возгласом восторга.

– Смотрите, что я нашел!

Андерсон вышел вслед за ним на свет. Доктор был погружен в созерцание крошечного высохшего листика какого-то растения, которое напоминало папоротник, но совершенно определенно им не являлось. Высохшие листья, больше похожие на гнилую плесень, чем на листву уважающего себя растения, были тоньше волоса.

– Где же я видел нечто подобное раньше? – забормотал Лейн себе под нос. – Оно было живым. Где же, черт возьми, это было?

– На небесах, до того, как вы родились, – предположил капитан. Прочитав потрепанную «Синюю птицу» Оле, он также стал поклонником Метерлинка.

– Гниль, – сказал доктор. Он не восторгался романтичным бельгийцем. – Закон гласит, что действие и реакция равны и противоположны, и ваше предположение напомнило мне место, где я видел это растение. Это было в гнили, по соседству с адом.

– Сан-Франциско? – снова рискнул предположить капитан.

– Нет. На этом пляже монстров. У одного Оле вскрыл живот; в процессе желудок разорвался и наружу выпал ком листьев этого растения, свежих, как только что срезанный салат. Да, теперь я вспомнил. Мы планировали собрать немного на обратном пути к кораблю. Но по возвращении у нас оказалось слишком много груза, и к тому же начинало темнеть. Так что нам пришлось отложить это мероприятие до следующего дня. К утру нефть и грязь просочились в ледяную яму, где лежало растение, и превратили все в суп. Что ж, это более чем компенсирует нашу потерю. У меня будет шанс установить, может ли жизнь при правильных условиях неопределенно долго сохраняться в покое.

– А, ваша теория о бессмертных китах?

– Смеяться я буду над вами, когда заставлю эту зеленоватую пыль расти. Ведь живое растение, вероятней всего, исчезло с лица земли миллионы лет назад.

Первое утверждение Лейна было ошибочным. Менее чем через двадцать четыре часа он обнаружил, что мироздание посмеялось над ним. И то был мерзкий, сардонический смех.

Он не обладал достаточными знаниями.

Вдвоем они с Дрейком реконструировали историю исчезнувшей расы, чьи записи сохранились в суровых условиях антарктического безлюдья. Дрейк как дешифровщик и Лейн как биолог, работая вместе, представляли, что располагают сведениями о всех существенных деталях катастрофы, которая унесла разум с Земли, когда полюса были областями вечного лета. Но в свете того, что произошло менее чем через сутки после обнаружения Лейном зеленоватых спор, ни он, ни Дрейк сейчас не желают заявлять об окончательности своих выводов.

До схватки, чуть не погубившей всю экспедицию, оба были уверены в правильности своей теории. Она рационально объясняла все известные им факты.

Отчаянная борьба за жизнь показала им, что они не представляли себе и половины правды. То, о чем они догадались, было самым очевидным. Неспособность восстановить хотя бы одну менее очевидную деталь научила их скромности. Ни Дрейк, ни Лейн теперь не признают, что знают больше, чем малую часть этой стертой с лица земли истории.

Более того, Лейн в настоящее время не склонен размышлять о темной науке, стоящей за этой историей. Фундаментальные теории и объяснения он предпочитает оставлять Оле. И можно мимоходом сказать, что самая амбициозная теория Оле уже привлекла многочисленных последователей. Однако его слава довольно неоднозначна. Да, последователей у него немало, но за Лейном идут избранные. Ибо пресловутый консерватизм профессиональных ученых удерживает их от вылазок в те сферы, куда радостно бросается более предприимчивый дилетант.

Лейн был так поглощен своими зеленоватыми спорами, что не заметил исчезновения Оле и Дрейка. Они появились в поле зрения как раз в тот момент, когда Андерсон начал ругаться. Все решили, что поработали достаточно, крепко пристегнули свои рюкзаки и начали тысячефуговый подъем к краю кратера. Достигнув цели незадолго до захода солнца, они двинулись быстрым маршем и оказались на месте своей последней ночной стоянки еще до наступления сумерек. Затем к ним присоединилась Эдит.

– Мы разобьем лагерь здесь? – спросила она.

– Почему бы и нет? – ответил Андерсон. – Отсюда близко до кратера. Есть ли у вас какие-либо причины желать отправиться дальше, к нефтяному озеру?

– Возможно, и нет. Вам виднее. Кажется, ветер усиливается. На высоте трех тысяч футов дует слабый штормовой ветер – тридцать миль в час с севера. Здесь, на открытом месте, у нас могут возникнуть проблемы с самолетом, если воздушный поток ночью спустится ниже.

– В настоящее время мы видим только четырех– или пятимильный бриз с юго-востока, – отметил капитан. – Насколько я могу судить, погода точно такая же, какой была последние девять дней.

– Хорошо. Если вы удовлетворены, то и я тоже. Просто я подумала, что было бы предпочтительней поставить самолет в укрытие на южном берегу нефтяного озера, если существует какая-то опасность, что ночью ветер усилится.

– Я уверен, что никакой опасности нет. Этот бриз не превысит шести миль в час на протяжении всей ночи. Кстати, разговор об озере мне кое о чем напомнил. Не слетаете ли вы с Оле к тайнику на южном побережье за новыми спичками? Он поможет их откопать.

– Конечно. Мы вернемся через полчаса.

– И пока ты там, – взмолился доктор, – найди для меня что-нибудь вроде консервной банки. Только с крышкой. Я хочу надежно упаковать эти драгоценные споры.

– Очень хорошо. Я привезу свежую банку галет, и мы сможем устроить настоящий пир. Я знаю, как приготовить божественную похлебку с галетами и солониной. А ты получишь банку.

– Я получу банку, а все остальные похлебку?

– Если поделишься своими благословенными спорами, – засмеялась Эдит, – мы поделимся похлебкой.

Когда она вернулась, Андерсон с благодарностью освободил свои карманы от зеленовато-серого месива.

– Будьте осторожны, – предупредил Лейн, взволнованно суетясь вокруг на замерзшем снегу. – Вы теряете половину спор. Ветер уносит их прочь, как дым.

Капитан действительно потерял примерно фунт и три четверти. Наконец, вывернув карманы наизнанку, он тщательно вытряхнул их на ветру. Хотя Лейн был более осторожен, он также потерял из-за ветра полфунта спор.

– Что ж, – сказал он, – у меня в любом случае достаточно. – Он захлопнул крышку. – С помощью этого я смогу установить, может ли жизненный принцип оставаться в бездействии неопределенно долго.

– Великий шведский химик Аррениус[15]15
  Сванте Аррениус (1859–1927) – шведский ученый, одни из основателей физической химии, лауреат Нобелевской премии по химии (1903). Пытался обосновать принципиальную возможность переноса бактериальных спор с планеты на планету под действием давления света.


[Закрыть] близок к утверждению, что это возможно, – сообщил всем Оле. – У него есть теория, согласно которой жизнь на планетах зарождается благодаря семенам жизни с других планет. Семена дрейфуют по пустым космическим пространствам целую вечность, пока не попадают на планету, достаточно прохладную для жизни. А когда семена жизни оказываются слишком близко к Солнцу или какой-либо другой звезде, жар разрушает их.

Лейн воспринял знаменитую теорию Аррениуса с неуважительным молчанием. Он уже был знаком с этой теорией как с предположением известных физиков Тэйта и Стюарта[16]16
  П. Тэйт (1831–1901) – шотландский математик и физик; Б. Стюарт (1828–1887) – шотландский физик и метеоролог, совместно они написали книги «Невидимая Вселенная» (1875) и «Парадоксальная философия» (1879).


[Закрыть]. Для него она всегда была великолепным примером некомпетентности среднестатистического ученого, вторгающегося в специальную область других. Капитану показалось, что он понял суть.

– Снова курица и яйцо, не так ли? С чего начинается жизнь на первой планете? Как изначально зарождаются твои драгоценные семена жизни?

– Они не мои, – возмущенно возразил Оле. – Их изобрел Аррениус. Жизнь пришла на первую планету с другой планеты.

– Точно, – усмехнулся капитан. – И когда цепочка завершена, у тебя появляется вечный двигатель. Иди и запатентуй его.

Спор грозил перейти на личности. Вмешался миролюбивый Дрейк.

– Вы оба правы. Оле не может нести ответственность за любую глупость, кроме своей собственной. Вы же, капитан, имеете полное право критиковать научную теорию. Все те, на которые я обращал внимание, похожи на нее. Они предполагают существование яйца, чтобы произвести курицу, которая объясняет появление яйца.

– А вы, – с горячностью вмешался доктор. – будучи подслеповатым археологом, конечно же, являетесь компетентным критиком науки. Вы умеете читать доисторические книжки с картинками, но не смогли бы понять разницу между эволюцией и теорией относительности. Вы копаетесь в окаменелых фактах и поэтому выставляете себя судьей современной науки.

– Вовсе нет, – возразил Дрейк. – Я только говорю, что мое образование в области древностей позволяет отличить свежие яйца от протухших китайских деликатесов. И у меня достаточно чутья, чтобы увидеть в этой теории вечного двигателя жизни по Аррениусу научное яйцо по-китайски. Всякому ясно, что он зашел слишком далеко.

– Эй, вы двое, – сказала Эдит, встряхивая каждого из них, – ешьте похлебку, пока она не остыла. Подраться сможете потом.

– Вряд ли нам захочется, – усмехнулся Дрейк, – с галлоном похлебки в животе.

– Верно, – согласился доктор. – Если бы бедных монстров как следует кормили, из них могли бы получиться отличные домашние животные. Борьба за пропитание испортила их характер.

– Интересно, состоится ли сегодня вечером концерт колодцев? – спросила Эдит.

– Нет, – уверенно заявил Оле. – По моей теории, они не проснутся до завтрашнего угра.

– Будь проклята твоя теория, – прорычал завистливый капитан. – Ты вечно теоретизируешь и всегда ошибаешься.

Но Оле оказался прав. Вспышки не было до девяти часов следующего утра.

Глава X
В ОТЧАЯНИИ

После еды все с наслаждением забрались в свои теплые спальные мешки и целый час лежали, разговаривая. Уничтожив соседнее логово монстров. они не видели необходимости выставлять дозор. Шансы на то, что какое-нибудь предприимчивое чудовище выберется из глубины кратера ради поисков пропитания в ледяной пустыне, были ничтожно малы.

Путешественники решили хорошенько выспаться ночью и утром со свежими силами совершить более глубокий спуск в кратер. На следующий день Эдит собиралась показать отцу нетронутый рай, который открыли они с Оле. Остальные должны были отправиться к нефтяному озеру и ждать там, пока Эдит не перевезет их на другой берег. Затем они должны были вернуться на корабль для второй попытки достичь черного барьера, главной цели Андерсона. Хотя они еще не придумали способ преодолеть опасную впадину с колодцами, на которую наткнулись во время первой вылазки, они были уверены, что необходимость подтолкнет их изобретательность к разработке безопасного плана.

Андерсон был полон решимости, как никогда. Не было никаких сомнений в том, что черный каменный барьер за впадиной был стеной другого огромного разрушенного рая. Следовательно, утверждал он, поблизости от него должна быть нефть – ибо то, что верно для одной дыры во льду, должно быть верно и для другой. Лейн существенно изменил свое мнение о возможности найти нефть в подобном пласте. Решающим фактором стало недавнее открытие, касавшееся искусственного происхождения черного цемента.

– Что вы обо всем этом думаете, Лейн? – спросил капитан из своего спального мешка.

– Я уже говорил вам на днях. Мы обнаружили конечный продукт разума. который исчез с лица земли еще до того, как Америка стала континентом. Я полагаю, что этот разум намеренно или случайно решил проблему сотворения жизни. По некоторым причинам я считаю наиболее вероятным, что с самого начала был допущен грубый просчет.

Виновные в ошибке оказались бессильны. Все, что мы обнаружили, указывает на их неспособность контролировать свое творение. Как я недавно говорил, они осознали, что содеяли, только когда было слишком поздно; предвидя возможные последствия, они в попытке свести ошибку на нет уничтожили всю свою цивилизацию. То, что они не смогли полностью осуществить свою разрушительную цель, самоочевидно. Если бы им это удалось, ни один из тех мертвых монстров никогда бы не появился на свет.

– Если они знали достаточно, чтобы создать жизнь, – возразил Оле, – они должны были знать, как ее уничтожить.

– Не обязательно. Идиот с нужным сортом микробов в пробирке может вызвать эпидемию, с которой не справятся все врачи мира. То же самое и здесь. Мельчайшие частицы живой материи, которые они создали – я описываю этот процесс только в качестве иллюстрации – размножались подобно бактериям. Каково последнее средство, если мы имеем дело с деревней, зараженной чумой? Ясно, сжечь ее дотла. Так что, возможно, эти опрометчивые экспериментаторы все же научились уничтожать жизнь. Но семена жизни – опять же, я просто предполагаю – были рассеяны ветрами по всей их стране.

Что нужно было делать? Поджечь все кругом? Это было бы бесполезно, ибо невозможно прожарить тысячи квадратных миль почвы на глубину в несколько футов (исходя из материальных свидетельств, я предполагаю, что сама почва была пропитана микробами вышедшей из-под контроля чумы жизни).

Что они сделали? Что они могли сделать, кроме как очистить каждую милю зараженной почвы? Никакой воздух не должен попадать к спорам жизни. Свет должен быть исключен. Они систематически пытались похоронить плодородную почву своего континента под миллионами тонн герметичного цемента.

– Но зачем им было навлекать на себя медленную смерть от голода, – возразила Эдит, – если, как ты говоришь, они не создали никаких опасных животных, которые могли бы охотиться на них, а только зачатки жизни?

– По одной очень веской причине, мое дорогое дитя. Мы можем предположить, что их интеллект был выше нашего. Иначе они не смогли бы создать жизнь. Зная достаточно для того, чтобы даже случайно проникнуть в тайну жизни, они, безусловно, были компетентны решить, соответствовало ли их творение упорядоченной, нормальной эволюции. Обнаружив, что все их искусственные споры жизни были всего лишь потенциальными предками мерзостей, которые в будущем, через миллионы лет, достигнут эволюционной зрелости, они задались вопросом, каким будет вероятное состояние мира в результате их ошибки. Они провидели ад на земле.

Непосредственной опасности не было. На протяжении миллионов и миллионов лет не ощущались бы даже никакие неудобства. Но у них была абсолютная уверенность в том, что в конце веков возникнет мир, где не сможет жить ни один порядочный зверь. Они сравнили одно с другим – несколько миллионов лет счастливого существования их расы против равной уверенности в вечном аде на земле после этого. И они решили, что их долгое счастье, даже их продолжающееся существование, не стоят отсроченных затрат.

Я уже говорил, что они были умны. Они сознательно пожертвовали собственным счастьем ради будущего, которое едва ли узнало бы об их существовании; эта сознательная жертва подтверждает мои слова. Эгоистичен, как свинья, только глупец. Теперь продолжайте вы, Дрейк.

– Позвольте мне сначала опровергнуть одну из многочисленных теорий Оле, – начал Дрейк. – Тогда я смогу продолжить с того места, на котором остановился доктор. Оле утверждает, что разумные существа – я не стану называть их людьми, поскольку они были слишком бескорыстны – создавшие все эти акры изображений фантастических монстров, на самом деле видели чудовищ, чьи контуры они вдавливали во влажный цемент. Он утверждает, что художники рисовали с живых моделей. Это я категорически отрицаю. Я признаю, что они видели модели, которые их вдохновляли, но видели их только мысленным взором. Лейн, я полагаю, прав. На самом деле они не создали ничего более ужасающего, чем крошечные кусочки желе.

– Вы должны доказать вашу теорию, – взорвался Оле. привстав в спальном мешке и бросаясь на защиту своего детища.

– Это подтвердилось, когда я впервые увидел ваши драгоценные фотографии. Из всех этих тысяч различных монстров, представленных на ваших фотографиях, ни один не был изображен в позе, которую хоть приблизительно можно было бы назвать естественной. Каждый из них нарисован в какой-то гротескной позе; при виде их вдохновленный природой художник заскрежетал бы зубами. Налицо преднамеренная и успешная попытка сделать каждую позу неестественной по крайней мере в одной детали. Эти вариации – не просто условности. Они систематичны, бесконечно разнообразны и чрезвычайно изобретательны.

Это дало мне первую подсказку. Какая бы раса ни создала эти надписи, она сделала все возможное, чтобы эти звери определенно воспринимались как воображаемые. Они не были вымышленными в том смысле, в каком вымышлен огнедышащий дракон. С помощью полутонны книг я узнал, что подобные существа, сотканные из плоти и костей, вполне могли бы появиться на свет, если бы естественная эволюция исходила из иных начал. Лейн очень помог мне в этом. Мое собственное первое предположение было просто прыжком в темноте.

Что могли означать идеальные изображения несуществующих, но возможных существ? Ответ тотчас пришел ко мне: это результаты тщательно разработанного научного пророчества.

Даже я, мало сведущий в точных науках археолог, слышал об астрономах, которые безошибочно предсказали, в каком месте на небесах планета Нептун, которую никогда не видел человеческий глаз, будет найдена в такой-то час определенной ночи.

И, несмотря на то, что Лейн так сурово осудил мою научную некомпетентность, я также восхищаюсь великолепным открытием шотландского математика, который на основе своих уравнений предсказал наши беспроводные волны и описал их поведение за поколение до того, как беспроводная связь стала применяться на практике.

Зная эти антикварные обрывки научной истории, я дал волю своему воображению. Если мы способны предсказывать движение невидимых планет и предвидеть в деталях великие научные достижения, почему бы более разумной расе не победить нас в нашей собственной игре? Мы предсказываем только физические вещи. Почему бы Лейну, если бы у него хватило мозгов, не предсказать дальнейший ход жизни курицы, изучив яйцо?

– И действительно, – засмеялся Лейн. – Когда-нибудь мы добьемся и большего. Вам следовало дать полную волю своему воображению.

– Тогда оно могло бы никогда не вернуться на землю. Итак, я выдвинул рабочую гипотезу. Я предположил, что авторы этих надписей предсказывали отдаленную эволюцию некоей формы жизни. Приняв это за основу, я посмотрел, что можно отсюда вывести.

Вы помните, что я отмечал полное отсутствие человеческих фигур. Надписи представляли тысячи созданий, но при любом полете воображения ни одно из них нельзя было наделить чем-то выше самого грубого разума. Художники приложили немало усилий, чтобы в каждом случае изобразить дикую, почти безмозглую глупость.

Я также сразу обратил внимание на яркие и реалистичные пиктограммы кровавых сражений. Сопоставив эти два факта – полное отсутствие всякого высшего разума и повторяющееся описание ужасных конфликтов – я пришел к тому, что казалось очевидным выводом.

Авторы надписей, как я предположил, предсказывали свое собственное уничтожение еще не полностью сформировавшимся врагом. Вслед за этим, считали они, воцарится жестокая анархия и неразумность. Надписи говорили о том, что должно было произойти в ходе эволюции. Они предсказывали, что разум неизбежно исчезнет с лица земли. Грубая сила, сошедшая с ума природа и хаос живых существ будут править вместо свергнутого порядка.

Вот и все о пророчестве. Теперь перейдем к исторической части.

Практически сразу я понял, что в надписях представлены два различных периода искусства, разделенные огромным промежутком времени. Между более ранним и более поздним техника графического дизайна коренным образом изменилась. Искусство обоих периодов развито почти до совершенства и принадлежит одной и той же расе; однако, две школы разделяют тысячелетия. Мне не к чему утомлять вас доказательствами. Я использовал того же рода метод, что позволяет археологам с первого взгляда определить, является ли скульптура греческой или египетской, и затем датировать ее относительно какого-либо стандартного объекта.

Обратите теперь внимание на необычную и значительную деталь. Эти два периода искусства, хотя и были сильно разделены во времени, отличались одинаковым блеском. В течение веков, прошедших между первым и вторым, не наблюдалось никакого упадка. В известной нам истории нет параллели этому. Через несколько столетий, самое большее через две-три тысячи лет, происходит подъем к приблизительному совершенству и уверенное падение к посредственности.

Этот факт озадачил меня больше, чем все остальное вместе взятые, и он все еще сбивает меня с толку, хотя и в меньшей степени. Я был совершенно не в состоянии решить, какие надписи были более ранними. Надписи обоих периодов изображали борьбу и, насколько я мог видеть, борьбу почти идентичного характера. Каков мог быть очевидный вывод? Более ранние надписи предсказывали ужасный конфликт, более поздние зафиксировали его возникновение. Я убедился, что забытая раса рано начала предвидеть свое вымирание в туманном будущем, веками жила с неослабевающей энергией, ожидая уничтожения, и, наконец, была сокрушена на пике своего могущества, продержавшись ровно столько, чтобы оставить запись о надвигающемся и абсолютном поражении.