Текст книги "Банкир в XX веке. Мемуары"

Автор книги: Джон Рокфеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 45 страниц)

Поездка в Южный Вьетнам в сентябре 1966 года лишь подтвердила мое убеждение в том, что мы должны сделать все от нас зависящее, чтобы не допустить триумфа Вьетконга и северных вьетнамцев. Я отправился в Сайгон, чтобы открыть там отделение «Чейз бэнк» для обслуживания все растущего числа расквартированных там американских военнослужащих. Командующий американскими силами генерал Уильям Ч. Уестморлэнд проинформировал нас о ходе войны и предложенной им стратегии для победы над врагом. Уестморлэнд считал, что Соединенные Штаты имеют возможность победить в этой войне, если мы будем готовы направить достаточное количество войск и «не будем сбиваться с курса».

Самым большим опасением Уестморлэнда было то, что растущие антивоенные настроения дома не дадут нам возможность довести эту войну до конца. Он был особенно огорчен позицией газеты «Нью-Йорк таймс», которая, по его мнению, подрывала то, что мы делали и как мы это делали. Меня также тревожили редакционные статьи, написанные Джоном Оуксом, главой редакционного совета «Нью-Йорк таймс», которого я знал с тех времен, когда мы были расквартированы в Кемп-Ричи во время Второй мировой войны. По возвращении в Нью-Йорк я обратился к Джону и предложил, чтобы он отправился во Вьетнам и встретился с Уестморлэндом. Джон совершил поездку в Сайгон, однако был Настолько убежден, что мы должны провести переговоры с Хо Ши Мином об урегулировании и в максимально короткие сроки уйти из Вьетнама, что ничего из того, что говорил Уестморлэнд, не смогло переменить его твердые взгляды.

Я придерживался совсем иной точки зрения. Я был обеспокоен количеством молодых американцев, включая моих собственных детей, которые потеряли ощущение патриотизма и гордости за свою страну, и опечален тем цинизмом и недоверием, которые испытывали столь многие по отношению к нашему правительству и его действиям.

Однако после наступления Тэт⁴⁹ в начале 1968 года стало ясно, что стратегия массивной военной интервенции Уестморлэнда не дает результатов, и разочарование войной дома приобрело лихорадочный накал. Тогда я понял, что у нас нет других шансов, кроме переговоров об уходе на наиболее приемлемых возможных условиях. Ткани нашего общества и единству был уже причинен слишком большой ущерб, чтобы этот конфликт можно было продолжать. Я, как и другие, смотрю на Вьетнам как на ужасную для нашей страны трагедию.

Тем не менее наше вмешательство во Вьетнаме дало время для того, чтобы остальная часть региона стабилизировалась и начала переход в сторону демократической рыночной экономики. Беседа, состоявшаяся у меня в конце 1998 года с Ли Куан Ю, бывшим премьер-министром Сингапура, подтвердила эту точку зрения. Он сказал мне: «Америка проиграла вьетнамскую войну в Соединенных Штатах, а не во Вьетнаме». Ли был убежден, что если бы мы не вмешались в Южном Вьетнаме, вся Юго-Восточная Азия попала бы под власть китайских коммунистов. Однако я сомневаюсь в том, что многие американцы посчитали бы этот результат войны достаточной компенсацией за тот ущерб, который был причинен нашей стране.

КОНФРОНТАЦИЯ В ГАРВАРДЕ

Я также встречался с бунтарскими настроениями на протяжении 1960-х годов помимо своего дома во многих других местах, особенно в университетах, где мое появление часто приводило к протестам. Однажды я отменил выступление в школе бизнеса Колумбийского университета, когда администрация согласилась обеспечить мне не более чем символическую безопасность, хотя были указания на то, что моему появлению могли физически воспрепятствовать.

Протестующие, с которыми я встречался, обвиняли меня в ответственности за все беды мира – начиная от войны во Вьетнаме и официального расизма до фтора в водопроводной воде. Я с сожалением должен сказать, что некоторые из эпизодов, которые считаю наиболее оскорбительными, произошли в Гарварде, являющемся моей alma mater. Удивительно, что один из таких эпизодов имеет отношение к пожертвованию, которое моя семья и я сделали для Гарвардской школы богословия.

В 1962 году меня выбрали на второй шестилетний срок в надзорный совет в Гарварде, а в 1966 году попросили стать президентом этого совета на последние два года моего пребывания в нем. В эти годы я работал в тесном контакте с президентом Гарварда, моим близким другом Натаном М. Пуси.

История со Школой богословия началась весьма невинно весной 1967 года, когда другой член надзорного совета и председатель комитета по визитам школы богословия попросил меня о пожертвовании для нужд школы. В Гарварде проводилась кампания по сбору 200 млн. долл., а Школа богословия пыталась собрать 7 млн. долл. для строительства нового спального корпуса и столовой, а также для выделения стипендий. Мне задали вопрос, не могли бы моя семья и я предоставить 2,5 млн. долл. для строительства нового здания, которое будет названо в честь моего отца.

Поскольку отец активно поддерживал усилия Ната Пуси по восстановлению Школы богословия в ее исходной роли как основного центра подготовки протестантских священников, я согласился попытаться убедить семью последовать моему примеру и выделить необходимые фонды. Моя мачеха Марта и я пожертвовали по 750 тыс. долл., а остающаяся сумма была пожертвована моими братьями и двумя семейными фондами.

Нат Пуси и декан Школы богословия были счастливы. Эдвард Ларраби Барнс был выбран в качестве архитектора, и мы рассчитывали, что закладка здания произойдет осенью 1969 года, а в конце 1970 года строительство будет завершено.

В апреле 1969 года президент Пуси был вынужден вызвать кембриджскую полицию, чтобы очистить университетский холл от воинственно настроенных протестующих студентов. Действия Паси вызвали студенческую забастовку, которая фактически привела к закрытию университета. Хотя занятия вскоре возобновились, беспорядки в университете продолжались. Планы по созданию Рокфеллеровского холла оказались заложником студенческих требований более общего характера, а именно, чтобы университет прекратил свою экспансию в соседние районы, перестроил систему управления, отказался от всех оборонных контрактов, прекратил подготовку офицеров-резервистов в университете и очистил свой инвестиционный портфель от акций компаний, продолжавших работать в Южной Африке.

Небольшая группа студентов Школы богословия потребовала, чтобы от денег, пожертвованных семьей Рокфеллеров, или отказались, или использовали их для других целей, например для строительства в районе Кембриджа жилищ для семей с низкими доходами. Они с усмешкой заявляли, что деньги Рокфеллера были «грязными» и что наша семья пытается купить себе респектабельность своим пожертвованием. Хотя их требования были отвергнуты большинством профессорско-преподавательского состава и студентов Школы богословия, радикалы располагали достаточной властью, чтобы настоять на создании делегации, которая должна была посетить меня в Нью-Йорке и разъяснить их позицию по поводу Рокфеллеровского холла.

Несмотря на свое нежелание, я согласился встретиться с ними в «Чейз бэнк» утром 10 июня 1969 г., перед уикендом, во время которого в Гарварде должен был состояться выпускной вечер. Некоторые члены группы были искренне обеспокоены будущим направлением деятельности школы богословия и задавали вопросы: не лучше ли истратить фонды, предназначенные для строительства здания, на другие, более социально ответственные нужды? Двое из них, однако, стояли на том, что получение денег от Рокфеллеров для любой цели морально скомпрометирует Гарвард. Один из этих двоих, студент-теолог последнего курса, буквально светящийся сознанием собственной правоты, заявил, что мой отец был лицемером, «а вовсе не настоящим христианином», и давал деньги лишь для того, чтобы очистить свою совесть.

Меня захлестнула такая волна гнева, что я едва мог говорить. Я не могу представить себе даже мгновение в жизни отца, когда его действия не были мотивированы и сформированы его глубокой религиозной верой и чувством заботы о своем ближнем. Это было несправедливо по отношению к нему и к моей семье, и для меня это была крайне неприятная встреча.

Вечером этого же дня я отбыл в Кембридж для того, чтобы принять участие в выпускной церемонии окончания Радклиффского колледжа нашей дочерью Пегги и получить почетную степень во время актовых торжеств в Г арварде – вместе с мэром Нью-Йорка Джоном Линдсеем, министром внутренних дел Стюартом Удаллом и профсоюзными лидерами Марианне и Уолтером Рутер.

Я узнал, что организация «Студенты за демократическое общество» угрожала сорвать церемонию, если им не будет разрешено выступить. Нат считал, что необходимо согласиться на их требование. Когда в церемонии получения степени было названо мое имя, молодой представитель организации СДО встал на стул с громкоговорителем и начал вещать перед аудиторией: «Дэвиду Рокфеллеру нужен корпус подготовки офицеров-резервистов для защиты его империи, включая расистскую Южную Африку, поддерживаемую его деньгами... Гарвард используется очень богатыми для нападок на очень бедных. Каждую минуту, даже во время этой церемонии Гарвард продолжает нападать на людей, включая нас, студентов. В контексте проводящейся в Гарварде подготовки офицеров, гарвардского расизма, гарвардской экспансии эта церемония представляет собой злодейское преступление... Наши интересы как студентов не имеют ничего общего с этими преступниками, этими Пуси, Беннетами и Рокфеллерами».

Конечно, не было никакой возможности ответить на эти оскорбительные выводы. Я угрюмо стоял, в то время как небольшая группка сторонников выступавшего кричала и аплодировала. Хотя этот инцидент было лично неприятным для меня, я ощутил, что реальной жертвой его был Гарвард. Крикливое идеологическое меньшинство, не заботившееся о приличиях, свободе слова или демократических принципах, испортило торжественное событие в великом университете.

В конечном счете протесты утихли, и Рокфеллеровский холл гордо красуется на территории Гарварда. Тем не менее 1960-е годы были наполнены горечью сердитых протестов и опечалены периодами семейного отчуждения и конфликтов.

СЧАСТЛИВЫЙ КОНЕЦ

По мере того как воспоминания о войне во Вьетнаме начали забываться, стало уходить и то бунтарское настроение, которое создала война. По мере того как наши дети становились более зрелыми и начинали создавать собственные семьи, трения и недопонимание между ними и их родителями быстро шли на убыль.

Важным этапом был 1980 год, тот год, когда Пегги и я отпраздновали сороковую годовщину нашей свадьбы. К нашему удивлению и восхищению, за несколько недель до даты нашего юбилея дети явились к нам всей группой и пригласили провести неделю с ними вместе, включая супругов и детей, в любом месте мира, где бы мы ни пожелали, за их счет.

Мы выбрали ранчо в Джексон-Хоул, штат Вайоминг, где мы с Пегги провели медовый месяц. Это был полный успех: не было произнесено ни одного резкого или недоброго слова. Мы наслаждались красотами Гранд-Титонз и тем, что проводим время вместе, всей семьей. После этой недели, проведенной вместе, темные облака рассеялись. В последующие годы мы укрепили свои семейные узы. Мы по-прежнему придерживаемся разных мнений в отношении многих важных вопросов, однако мы научились полагаться на любовь и поддержку друг друга как в хорошие, так и в плохие времена.

ГЛАВА 23

КОНФЛИКТЫ МЕЖДУ БРАТЬЯМИ

К середине 1970-х годов рамки семейного конфликта значительно расширились, выйдя за пределы круга моих детей. Уинтроп умер от рака в феврале 1973 года, а в мае 1976 года от этой же болезни скончалась Бэбс. С их смертью я и трое моих братьев оказались в конфликтной ситуации в отношении будущего Фонда братьев Рокфеллеров, семейного офиса и поместья Покантико. На наши дебаты и разногласия по поводу этих семейных учреждений оказали влияние отношение и поступки «кузенов и кузин» – причем в такой степени, что острая борьба между поколениями на короткое время поставила под угрозу сплоченность и неразрывность уз самой семьи.

Каждый из братьев ощущал определенные трения в своем непосредственном семейном окружении на протяжении 1960-х и начала 1970-х годов, однако теперь в центре семейных трений оказался острый конфликт между Нельсоном, который, по иронии судьбы, был ведущим защитником и архитектором семейного единства, и Джоном, основным филантропом среди нашего поколения.

ОЖЕСТОЧИВШИЙСЯ ЛИДЕР

В конце января 1977 года Нельсон вернулся из Вашингтона в семейный офис, увенчанный лаврами блестящей государственной карьеры, продолжавшейся четыре десятилетия, карьеры, которая почти позволила ему достичь цели, которую он ставил перед собой в течение всей жизни – стать президентом Соединенных Штатов. Однако, несмотря на свои большие достижения, Нельсон был глубоко ожесточившимся из-за событий двух предыдущих лет.

После Уотергейта и бесславной отставки Ричарда Никсона¹ президент Джеральд Форд остановил выбор на Нельсоне как своем вице-президенте.

Нельсон, конечно же, считал этот выбор огромной честью, которая позволила ему служить своей стране на высокой должности в момент кризиса. С характерным для него спокойствием он прошел через напряженный и болезненный процесс утверждения Конгрессом, и Сенат утвердил его назначение в декабре 1974 года.

Должность вице-президента приносит разочарование любому, кто привык играть свою собственную пьесу, однако это обстоятельство было уравновешено желанием Форда использовать огромный опыт Нельсона во внутренней политике и во внешних делах. Кроме того, если бы Форд предпочел не баллотироваться на второй срок, о чем ходили слухи, Нельсону мог открыться прямой путь в кандидаты на президентский пост от Республиканской партии на выборах 1976 года.

Все это повернулось совсем по-иному, чем Нельсон ожидал. В ноябре 1975 года Форд проинформировал Нельсона о своем решении баллотироваться на второй срок и о том, что Нельсон не будет его кандидатом на пост вице-президента. Решение президента отражало взгляды узкого круга его советников, особенно главы его аппарата Дональда Рамсфельда. Они были убеждены, что либеральные республиканские убеждения Нельсона будут отрицательным фактором уже на первичных выборах против Рональда Рейгана, любимца консервативного крыла партии, приобретающего все большую силу. Не было никаких сомнений – по крайней мере по мнению Нельсона, – что собственные президентские амбиции Рамсфельда сыграли немалую роль в принятии этого решения. Форд предложил баллотироваться в вице-президенты сенатору Бобу Доулу и победил Рональда Рейгана в напряженной борьбе за выдвижение от Республиканской партии; однако затем он потерпел поражение в ноябрьских выборах – с минимальным перевесом победил Джимми Картер².

Решение Форда ошеломило Нельсона. Суровая реальность заключалась в том, что его надежды стать президентом теперь были перечеркнуты навсегда. Тем не менее, к его чести, Нельсон никогда не высказывал публичной критики в отношении Джеральда Форда. Он даже активно участвовал в кампании за республиканских кандидатов.

Уотергейт – разбирательство противозаконных действий сотрудников аппарата президента Р. Никсона в связи с попыткой установить подслушивающие устройства в штаб-квартире Демократической партии в отеле «Уотергейт» в Вашингтоне во время избирательной кампании 1972 года. Из-за угрозы импичмента и причастности к этим действиям Р. Никсон вынужден был подать в отставку в августе 1974 года. – Прим. ред.

Многие годы спустя на государственном обеде, который я посетил в Нью-Йорке, Форд признал, что снятие кандидатуры Нельсона было одной из самых больших ошибок в его политической карьере и что присутствие Нельсона могло бы принести ему победу на выборах 1976 года.

После 1976 года, однако, Нельсон уже никогда не принимал участия в кампании какого-либо другого кандидата. Он полностью потерял интерес к политике, оставив без всякого внимания своих политических друзей и союзников. Отброшенный назад в тот момент, когда главный политический приз, казалось, находился в пределах досягаемости, он стал сердитым и глубоко ожесточившимся человеком.

Нельсон также обнаружил, что находится в затруднительном положении и в финансовом плане. Годы деятельности на высшем уровне штата и национальной политики, включая четыре губернаторских кампании и три попытки выйти в кандидаты в президенты, дорого обошлись ему лично. Вероятно, совокупный доход от Трастового фонда 1934 года и его личных инвестиций был недостаточен, чтобы поддерживать как его политическую карьеру, так и роскошный стиль жизни, включая создание многочисленной и великолепной коллекции предметов искусства. Чтобы свести концы с концами, он несколько раз должен был тратить средства из своего трастового фонда, в результате чего комитет Трастового фонда 1934 года принял решение о том, что не позволит ему более тратить основной капитал. Нельсон, оставаясь по-прежнему богатым человеком, столкнулся с необходимостью экономить впервые в своей жизни.

Несмотря на политические неудачи и финансовые проблемы, Нельсон сохранил свою безграничную физическую энергию. Теперь, когда он был лишен публичной сцены, точкой приложения его энергии стала семья.

Нельсон всегда считал себя фактическим лидером нашего поколения и ведущей силой, стоящей за всеми семейными организациями. Он предположил, что теперь, после того как навсегда оставил государственную службу, просто заявит права на эти позиции. Однако предположение Нельсона о том, что он автоматически наденет на себя мантию лидера, казалось, по крайней мере мне, более чем самонадеянным. Он ясно продемонстрировал свои намерения еще до возвращения в Нью-Йорк, объявив, не посоветовавшись ни с кем в семье, что предпримет детальное изучение состояния семейного офиса и Фонда братьев Рокфеллеров.

Как только он вновь занял свой старый кабинет на 56-м этаже дома по адресу Рокфеллер-плаза, 30, Нельсон сразу же дал понять, что не потерпит никакой оппозиции своим планам. Возможно, что он потерял свои навыки политической деятельности или, имея дело с семьей, посчитал, что не нуждается в них. Преследуя цель занять руководящее положение, он быстро смог добиться того, что оскорбил и вызвал раздражение как «кузенов и кузин», так и своих братьев, в частности нашего старшего брата Джона.

УПРЯМЫЙ ИДЕАЛИСТ

Энергичное и выраженное в полный голос несогласие Джона с Нельсоном было чем-то совершенно неожиданным. Джон всегда был тихим и сдержанным человеком, позволявшим более исполненному энергии и агрессивному Нельсону отодвигать его в сторону и брать на себя роль лидера нашего поколения – при покупке Рокфеллеровского центра, в вопросах владения поместьем Покантико и во всегда вызывавшей сложности задаче отношений с отцом. Однако в случае филантропии дело обстояло иначе. Джон рассматривал себя в качестве законного «наследника» рокфеллеровской традиции филантропии, которую он также считал одной из основных ценностей семьи Рокфеллеров и единственной деятельностью, которая с ходом времени могла удерживать членов семьи вместе.

В то время как Нельсон приобрел национальную известность как политическая фигура, Джон постепенно и незаметно создал себе репутацию сильного лидера, добившегося важных достижений в области американской филантропии. В течение 20 лет он был ищущим новых путей председателем правления Рокфеллеровского фонда, был ведущей силой, стоявшей за созданием Линкольновского центра в Нью-Йорке – главного в стране центра исполнительских искусств; он работал по сложным вопросам перенаселения в мире через Совет по народонаселению, который основал в начале 1950-х годов, и на протяжении многих лет финансировал его в значительной степени из личных средств; кроме того, он создал сеть контактов на Дальнем Востоке, главным образом в Японии, путем личной поддержки и развития проектов экономического развития и программ культурного обмена.

В ходе всего этого Джон также вдохнул новую жизнь в Общество Японии и создал Общество Азии. На протяжении большей части 1950-х и 1960-х годов благотворительные пожертвования Джона составляли в среднем около 5 млн. долл. в год – более 60% его годового дохода. Филантропия была территорией Джона, и он отвергал притязании Нельсона на то, что именно он – Нельсон, – а не его старший брат должен руководить будущим основных филантропических учреждений семьи, в частности Фондом братьев Рокфеллеров.

Все более жесткая оппозиция Джона Нельсону была также, по крайней мере отчасти, результатом серьезного изменения его политических взглядов. Джон, как и многие из нас, был глубоко обеспокоен социальными сдвигами, происходившими в это время, однако вместо осуждения молодого поколения за странные взгляды и бунтарское поведение он решил попытаться понять причины его недовольства. Джон и его сотрудники провели сотни часов с молодежью – начиная от «Черных пантер» ⁵⁰ и кончая студентами-старшекурсниками из «Лиги плюща»¹, выслушивая то, что они говорили о своих жалобах, политических взглядах и надеждах на будущее; он нашел, что относится с симпатией ко многому тому, что узнавал. В результате с Джоном произошла трансформация, и он написал книгу «Вторая американская революция», содержавшая квинтэссенцию полученного им опыта.

Эта книга в очень большой степени была отражением того времени, особенно в части предположения, что носителями мудрости являются молодые, а более старое поколение, создавшее в мире такой хаос, должно в поисках направления дальнейшего движения обратиться к своим детям. Книга вызвала серьезный переполох; более старые и старшие представители истеблишмента не часто объединяются с теми в обществе, кто исповедует недовольство или даже просто оказывается заодно с молодыми критиками. Однако для тех из нас, кто хорошо знал Джона, его идеи и выводы не были особенно удивительными. Он все больше становился человеком, которого мы обычно называли «салонным радикалом», и те годы, которые он провел, непосредственно занимаясь серьезными и нерешаемыми социальными проблемами, укрепили его инстинктивную симпатию к жертвам несправедливости и низшим слоям общества. В результате его политические взгляды все более сдвигались в либеральную сторону.

Оглядываясь назад, следует отметить, что это было одним из основных источников конфликта между Нельсоном и Джоном. Будучи губернатором Нью-Йорка, Нельсон непрерывно сдвигался вправо по большинству социальных вопросов – «рокфеллеровские» законы о борьбе с наркотиками, подавление тюремного мятежа в Аттике ² , а также его отчаянная, буквально до последней капли крови защита американской интервенции во Вьетнаме – все это были примеры его более консервативной политической позиции. Нельсон презирал либерализм Джона и его близкие отношения со многими людьми и организациями, которые вели злобные нападки на Нельсона. Нельсон также был в ужасе и негодовании из-за поведения и взглядов «кузенов и кузин» и принял решение, что они не должны получить в свои руки контроль над важными семейными учреждениями. Итак, сцена была готова для борьбы, и первым вопросом было будущее Фонда братьев Рокфеллеров (ФоБР).

ФОНД БРАТЬЕВ РОКФЕЛЛЕРОВ: ПЕРВОЕ ПОЛЕ БИТВЫ

К 1973 году ФоБР стал двенадцатым по своим размерам фондом в стране, его средства составляли 225 млн. долл. Программа Фонда претерпела огромные изменения с момента его создания в 1940 году, когда мы, то есть пять братьев, создали его для управления нашей ежегодной поддержкой таких организаций, как Герлскауты, Ассоциация молодых христиан (АМХ) и еще более 90 других общественных организаций в г.Нью-Йорке и округе Уестчестер.

Пожертвование отца Фонду в виде ценных бумаг Рокфеллеровского центра на сумму почти в 60 млн. долл. в 1951 году впервые предоставило Фонду постоянные денежные средства (до этого момента он работал на ежегодные пожертвования каждого из братьев), что позволило нам расширить его сферу деятельности, не ограничиваясь тем сообществом, в котором мы жили, и предоставить значительную поддержку организациям, которые были индивидуально созданы братьями и которыми затем братья руководили. К основным получателям средств относились Совет по народонаселению Джона, Американская международная ассоциация экономического и социального развития, созданная Нельсоном, а также созданное и руководимое Лорансом учреждение «Заповедник Джексон-Хоул»³.

В 1961 году Фонд братьев Рокфеллеров получил дополнительные 72 млн. долл. из наследства отца. Это серьезное увеличение объема его ресурсов позволило нам еще более расширить программу Фонда. ФоБР продолжал давать пожертвования на общественные нужды и финансировать работу ряда руководимых нашей семьей организаций, однако теперь нам удалось охватить более широкий спектр групп и учреждений. В результате Фонд начал превращаться в фонд более традиционного характера. Мы с братьями не испытывали неудобств от этого процесса, поскольку имели все основания полагать, что наши дети в дальнейшем захотят принять на себя ответственность за существование Фонда и через него реализовывать собственные филантропические интересы.

Изменения, о которых идет речь, уже шли полным ходом в середине 1960-х годов, что серьезно отражалось в поддержке Фондом групп, действовавших в области гражданских прав и обеспечения равных возможностей, и весьма гармонировало с интересами многих из молодых «кузенов и кузин». Однако в то время как братья и я сам решительно поддерживали более широкую программу для Фонда, мы продолжали ощущать ответственность за руководимые семьей «наши» организации, получавшие от него на протяжении многих лет значительную финансовую поддержку. В преддверии предстоящего ухода с руководящих постов в этих организациях мы пришли к заключению, что пустить их по воле волн, не обеспечив их будущее в достаточной степени, было бы безответственным.

Мы думали о выделении до 100 млн. долл., или примерно половины постоянных средств Фонда, для этой цели и далее полагали, что после выделения этих субсидий с Фонда «будет снята ответственность за продолжение поддержки этих организаций». Правление Фонда одобрило наше предложение и немедленно инициировало процесс его дальнейшего рассмотрения под руководством президента ФоБР Даны Крил. Спустя год стало ясно, что ожидания и устремления каждого из братьев в отношении того, что мы называли «процессом Комитета Крил», были разными. Главная задача Джона заключалась в том, чтобы сохранить возможно большую долю постоянных средств Фонд, поэтому он высказывался в пользу резкого ограничения количества и сумм периодических пожертвований. Лоранс и я не имели разногласий с Джоном; мы также хотели, чтобы наши организации были укреплены в расчете на будущее. В частности, два учреждения – Онкологический институт памяти Слоун-Кэттеринга, как считал Лоранс, и Рокфеллеровский университет, как считал я, – требовали значительной финансовой помощи, если мы хотели, чтобы они остались «центрами совершенства». Поэтому и Лоранс, и я высказывали решительную поддержку идее предоставления серьезных капитальных субсидий для каждого из этих центров. Джон решительно возражал против тех сумм, которые мы предлагали, называя их «неуместными и служащими только нашим собственным интересам».

Хотя Нельсон проявлял мало интереса к «процессу Комитета Крил» на ранних этапах, нам вскоре предстояло услышать, что он обо всем этом думает.

«РАЗДАЧА» ФОНДА БРАТЬЕВ РОКФЕЛЛЕРОВ

Закон о налоговой реформе от 1969 года, отчасти предназначенный и для регулирования деятельности филантропических фондов, внес дополнительные осложнения в наши дискуссии. В этом законе содержались серьезные запреты на внутренние сделки, осуществляемые попечителями фондов, причем большинство из этих запретов имело разумный характер. Однако Джон, игравший важную роль в подготовке закона по налоговой реформе, когда он проходил через Конгресс, настаивал на том, что в Конгрессе имелась серьезная поддержка дополнительного законодательства, которое вообще положит конец фондам. Согласно доводам Джона, поскольку такое законодательство предусматривало, что доноры должны начать отказываться от контроля над своими фондами, мы в Фонде братьев Рокфеллеров должны дать этому пример, добровольно уменьшив контроль над Фондом со стороны семьи.

Для достижения этой цели Джон хотел ввести дополнительных внешних директоров, с тем, чтобы в правлении члены семьи были в меньшинстве. С моей точки зрения, позиция Джона ставила под удар основную посылку, на основании которой был создан Фонд. Именно из-за наших общих интересов в отношении социальных, экономических и политических вопросов дня Фонд и стал одним из наиболее уважаемых в стране фондов. Уменьшение роли братьев с целью умиротворения временного политического большинства в Вашингтоне, по моему мнению, было бы большой ошибкой. Однако мои аргументы не смогли убедить Джона.

Покровительственные манеры Джона, а также принятая им для себя посылка, что он выступает с высоких моральных позиций, делали этот вопрос предметом еще большего раздора. Хотя идеи и манеры Джона раздражали и Лоранса, и меня, Нельсон, вновь вошедший в правление Фонда в начале 1977 года после почти двадцатилетнего отсутствия, был буквально взбешен ими. Нельсон обвинил Джона в том, что он пытается осуществить «раздачу» Фонда точно так же, как он ранее позволил влиянию семьи сначала уменьшиться, а затем и исчезнуть вообще в Рокфеллеровском фонде.

Хотя я был готов пойти на определенные уступки Джону в интересах мира и согласия, настроение Нельсона было совсем иным. Не вызывало сомнений, что снисходительное отношение Нельсона к Джону всегда вызывало раздражение последнего, однако до этого момента их разногласия никогда не перерастали в открытую вражду. В прошлом обычно Джон уступал Нельсону, врожденные политические инстинкты которого всегда останавливали его, прежде чем он заходил слишком далеко в давлении на своего старшего брата. Однако в данном случае ситуация была иной.

Симпатия Джона в отношении «кузенов и кузин» и тех взглядов, которые они высказали написавшим книгу Кольеру и Горовицу⁵¹, вбила клин еще глубже. Нельсон был в ярости по поводу того, что он считал актом предательства со стороны «кузенов и кузин». Зачем беспокоиться о спасении Фонда, если мы просто передадим его молодому поколению, публично чернящему семью и приверженному идеалам, которые Нельсон считал абсолютно неприемлемыми? Решение, предлагавшееся Нельсоном, заключалось в том, чтобы распределить все средства Фонда братьев Рокфеллеров между небольшой группой организаций, которые были для братьев наиболее важными. Если этого достичь не удастся, Нельсон хотел восстановить существовавшее ранее доминирующее положение братьев в отношении программы Фонда и управления им.