Текст книги "Когда Бог в отключке (ЛП)"

Автор книги: Джон Путиньяно

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Он появился из темного угла подвала, выглядя дьявольски в свете раскачивающейся лампы на крюке. На нем была грязная белая майка, заправленная в старые синие джинсы. Мужчина насвистывал тихую мелодию, приближаясь к обнаженной беременной девушке. У основания стола он наклонился и поднял большой кожаный фартук. Надел его.

Она продолжала тужиться и напрягаться, крича, когда пот лился по ее лицу, шее и груди.

– Помоги мне!

– Ш-ш-ш, дыши, милая, – прошептал мужчина, пробегая пальцами по ее мягким волосам.

Он пододвинул металлический табурет и устроился у нее между ног.

– Папа, это так больно, – oна успела выдохнуть, прежде чем раздался новый крик.

Он сдерживал слезы; ему было ненавистно видеть ее мучения.

– Я знаю, милая, я знаю.

Мужчина протянул руку и схватил ее за колено. Она продолжала плакать, когда родовые схватки пронзили все ее тело. Он потянулся к ящику с инструментами, который лежал рядом со столом, немного пошуршал внутри него.

– Так, мне нужно, чтобы ты тужилась, дорогая.

– Папочка...

– Тужься, дорогая. Тебе нужно тужиться.

– Я хочу поехать в больницу.

– Это не вариант, милая. Ты знаешь, что сделают в больнице. Мы сами о себе заботимся, а теперь мне нужно, чтобы ты послушала меня и тужилась.

– О, Боже! – девушка напряглась.

Ее вопли пронзили его барабанные перепонки. Он почувствовал, как его мозг загрохотал внутри черепа. Показалась головка. Улыбка озарила лицо мужчины. Он подставил руки, пока продолжались роды, и позволил ребенку упасть в них.

Младенец закричал. Он замахал своими маленькими ручками и ножками, когда сделал первый вдох. Девушка подняла голову, отчаянно пытаясь разглядеть ребенка.

– Папа, дай мне посмотреть.

Он проигнорировал ее, потянувшись к ящику с инструментами. Вытащил садовые ножницы и перерезал пуповину.

– Это мальчик. Твой первый ребенок – мальчик, – взволнованно сказал он.

Дочь наклонилась и улыбнулась отцу.

– Ты имеешь в виду – наш ребенок.

– Правильно, детка... наш ребенок.

– Ты можешь сделать это, если хочешь, я знаю, какое удовольствие это тебе приносит.

– Нет, детка, ты должна это сделать, – oн покачал головой. – Это твой первенец. С рождением ребенка приходит большая ответственность.

– Мы должны сделать это вместе.

Его не нужно было больше убеждать и, как ребенок в кондитерской, он кивнул.

– Хорошо, – мужчина встал и отнес ребенка к маленькому стальному столику. Он положил его на холодную поверхность и вернулся к дочери, наклонился и начал разрезать веревки. – Удивительно видеть тебя на этом столе. Твоя мать рожала бесчисленное количество раз именно на этом столе, как и твоя сестра. Теперь ты стала женщиной, моя милая маленькая девочка.

Когда путы исчезли, девушка оторвала свое измученное тело от стола. Она нетерпеливо подошла босыми ногами к металлическому столику. Папа был прямо позади, обнимая ее. Она протянула руку назад и потерла его лицо, когда он поцеловал ее в шею. Оба посмотрели на маленького плачущего младенца.

– Он такой красивый, – oна попыталась сдержать слезы.

– Так и есть.

Он взял ее руку в свою, медленно потянув ее через стол. Ладони легли на металлический молоток. Девушка улыбнулась, проводя пальцами по маленькому металлическому предмету. По всему ее телу прошла волна возбуждения, похожего на сексуальное.

– Я мокрая, – прошептала она.

A он выдохнул ей в ухо:

– Это твой первый раз. Ты запомнишь это навсегда.

Девушка обхватила ладонью рукоять молотка, поднимая его. Она почувствовала, как рука отца все еще сжимает ее. Вместе они подняли молоток высоко в воздух над плачущим младенцем.

– Я люблю тебя, Папочка.

– Я люблю тебя, детка.

И с этими словами они вдвоем обрушили молоток на ребенка. Его крики мгновенно прекратились, когда череп раскололся. Кровь и мозговое вещество вылились из отверстия на стол. Они снова подняли молоток, и когда он опустился, животик лопнул, как пиньята^[2]. Кровь брызнула по всему ее обнаженному телу, когда она истерически рассмеялась. Они еще несколько раз опустили молоток, прежде чем бросить орудие. Девушка повернулась в объятиях отца и взволнованно посмотрела ему в глаза.

– Я сделала это.

– Ты сделала. И в следующий раз ты сможешь сделать это сама.

– Я не могу дождаться своего следующего ребенка.

Он держал ее в темном подвале, целуя под светом настольной лампы.

Наверху, на кухне, мать тихонько напевала какую-то мелодию. Она мыла посуду, когда взволнованно повернулась к двери в подвал.

– Готово. Моя маленькая девочка теперь совсем взрослая.

Перевод: Виталий Бусловских

«Колотушка»

В каждом городе есть такой, отсталый жирный ублюдок, которому уже за сорок, но у которого мозги как у ребенка. В Баннер-Крик жил Альфред Симмонс, но никто его так не называл. Его прозвище было «Колотушка», присвоенное ему за то, что, как и большинство помешанных на сексе дебилоидов, он любил шлепать по своему причиндалу на публике.

У этого жалкого мешка с дерьмом была своего рода шайка. Его единственными друзьями были Клайд и Таннер, пара молодых нариков, которые вертелись вокруг этой бочки с салом, потому что могли им манипулировать, заставляя творить всякую унизительную, но угарную херню, когда им заблагорассудится. Два торчка проводили весь день, разрабатывая новые и нестандартные способы мучить Колотушку. Прошлой ночью в бильярдном клубе у старика Брэдшоу чуть не случился сердечный приступ, когда Таннер убедил Колотушку засунуть самому себе в зад бильярдный кий. Когда старик отправился разобраться в происходящем переполохе, он обнаружил Колотушку со спущенными до лодыжек штанами и половиной бильярдной палки, засевшей в его волосатой бледной заднице.

Мне трудно сочувствовать этому человеку, потому что было ясно, что Колотушка приветствовал жестокое обращение. Конечно, можно привести аргумент, что его интеллект был слишком низок, чтобы понять, что именно он делал, но я еще не встречал ребенка настолько глупого, чтобы засунуть что-то размером с бильярдный кий в прямую кишку на публике. Два наркомана были единственными друзьями, которых когда-либо знал этот тупица, и он боялся, что если не заставит их смеяться, они перестанут с ним водиться. В конце концов, Колотушка начал придумывать свои собственные трюки, например, когда он поджег свои яйца возле детского сада во время перемены, на прошлой неделе.

Сегодня вечером все трое оказались в "Круглосуточной вафельной лавке Доуна" – заведении, которое было оживленным весь день, но пустующим ночью. Единственными людьми, которые приходили в это время, были местные извращенцы, желавшие взглянуть на массивные буфера Рэйчел Белл, и вечные тусовщики, которые проводят всю ночь, потягивая стакан "Kока-Kолы" и болтая, как сумасшедшие. Рэйчел ненавидела ночную смену, но это было все, что она смогла найти после потери работы в аптеке. Если бы она не тырила болеутоляющие, отпускаемые по рецепту, чтобы удовлетворить собственные потребности, она, вероятно, никогда бы не оказалась в этой забегаловке. Сумасшедшая любительница окси должна была считать, что ей повезло, что Митч Уильямс не стал сообщать о ней властям. Тогда она оказалась бы в мире настоящего дерьма. Она не должна была быть так строга к мистеру Уинтропу. Он смог дать ей шанс, и хотя она презирала старикашек, которые мысленно трахали ее во всех мыслимых позах, чаевые они оставляли очень приличные.

– Если он снова вытащит свой член, я вызову законников.

Две ночи назад трио устроило настоящий ад, когда Колотушка залез на столешницу и начал дрочить. Все это время Джаред Глосслоу тупо пялился на эту сцену со своей глупой ухмылкой извращенца. Даже ночной повар Кевин закатил истерику из-за этого трюка, пригрозив разрядить свой "Глок" в их тупые бошки, если они не свалят. Так с какой стати Рэйчел вообще позволила этим ублюдкам вернуться? Бьюсь об заклад, она даже не смогла бы ответить тебе.

Колотушка принялся набивать рот оладьями, в то время, как Таннер долго и пристально смотрел в глубину своего стакана с водой. Клайд стал беспокойным после того, как не спал уже три дня, и ему хотелось немного гребаного возбуждения. Именно тогда он увидел, что внимание Колотушки было обращено в другое место. Проследив за направлением взгляда, он увидел, что он был устремлен прямо на толстую задницу Рэйчел, которая была задрана вверх, в то время как официантка пыталась достать что-то из низкого шкафа. В безумном мозгу Клайда вспыхнул свет, и он улыбнулся тому, какой дьявольский план придумал.

– Эй, клоуны сраные, встретимся на заднем дворе через пять минут. На вечер у нас запланировано настоящее угощение.

* * *

Они втроем прятались за мусорным контейнером уже получаса, когда Колотушка начал нервничать. Он ненавидел тишину, всегда находил ее тревожной, поэтому почувствовал необходимость наполнить воздух разговором.

– Итак, расскажи мне план, Клайд.

– Мне становится очевидным, что эта маленькая мисс заводит твой член, и поскольку я так забочусь о моем дорогом друге Колотушке, то собираюсь наградить тебя шансом трахнуть Рэйчел. Как тебе идея?

Верзила-недоумок покраснел от смущения и возбуждения.

– Здорово, только вот она ненавидит меня. Зачем ей позволять мне заниматься с ней сексом, если она ненавидит меня, Клайд?

– Предоставь это мне, и что бы ты ни делал, не снимай свою гребаную маску.

Через некоторое время задняя дверь приоткрылась, и Рэйчел вышла с зажженной сигаретой, свисающей с губы. Она жила только ради этих моментов, этих маленьких фрагментов времени, которые давали ей необходимый покой, нужный для того, чтобы наслаждаться ментолом, вдыхая этот сладкий горный воздух. Она прошла немного и плюхнулась на старый ящик из-под молока, чтобы снять тяжесть со своих покрытых волдырями ног.

Клайд и Таннер выскочили из темноты сзади и повалили Рэйчел на землю. Она плакала и пыталась кричать, но Клайд был готов к этому, немедленно заклеив ей рот свежей полоской клейкой ленты. После короткой борьбы двум наркоманам удалось прижать ее к земле.

– Слушай, сука, вот что сейчас произойдет. Ты будешь нам хорошо подыгрывать, и, если окажешься хорошей девочкой и позволишь моему толстому другу отдрючить себя, мы отпустим тебя. Но если ты будешь сопротивляться, я перережу твою чертову глотку. Кивни, если понимаешь.

Рэйчел кивнула в знак согласия. Какой у нее был выбор? Таннер стянул трусики у нее из-под юбки и, стараясь не произносить его имени, позвал Колотушку присоединиться к ним.

Тот нервничал, слонялся без дела, как идиот, отчаянно пытаясь выровнять дыхание. Это был бы первый раз, когда он занялся бы сексом с женщиной, и хотя эта мысль всегда возбуждала его раньше, сейчас она приводила в ужас. Клайд крикнул этому олуху, чтобы он поторопился, черт возьми, пока их кто-нибудь не нашел. Хотя Колотушка был напуган, казалось, что нет ничего хуже, чем разочаровать своих друзей, поэтому он спустил штаны и расположился между бедер Рэйчел.

Ощущения были невероятными, все было идеально, если не считать рыданий Рэйчел. Затем возникла проблема с его дурацкой маской на лице. На самом деле это была не более чем какая-то старая хлопчатобумажная шапка с вырезанными в ней отверстиями для глаз. Проблема Колотушки заключалась в том, что это была типичная жаркая летняя ночь, и из-за влажности жирному ублюдку было трудно дышать. Она душила его, поэтому прямо перед тем, как выпустить пар, он снял маску, не подозревая, что теперь Рэйчел смогла опознать нападавшего.

Какое-то мгновение Клайд и Таннер просто стояли там, прислушиваясь к тихим всхлипываниям и пытаясь понять, как кто-то мог быть настолько чертовски глуп, чтобы снять маску во время изнасилования, особенно когда они знали девку. Наконец, Клайд сорвал с себя маску и приказал Колотушке подняться на ноги.

– Следи за ней. – рявкнул он на Таннера, прежде чем увести своего друга-дебила за пределы слышимости.

– В чем дело, Клайд?

Колотушка был искренне сбит с толку, у него не было ни малейшего представления о том, что он мог сделать не так.

– Ты снял свою чертову маску.

– Ох! Я и забыл.

– Сейчас это не имеет значения, но поскольку ты облажался, теперь мне нужно, чтобы ты кое-что сделал. Ты ведь понимаешь, что то, что мы сделали, было преступлением, верно? – Колотушка кивнул. – Но, ты снял маску, и теперь она знает, кто мы такие. Итак, вот что мне нужно, чтобы ты сделал – убей ее.

– Я не могу.

Колотушка совершил много сомнительных поступков в жизни, приведших в итоге к изнасилованию, но в его глазах это были просто глупости, когда на самом деле никто не пострадал. То, о чем Клайд просил его сейчас – было убийством. Уже одно это слово пугало его.

– Нет, можешь. Я хочу, чтобы ты схватил вон тот кусок бетона и разбил его о ее голову. Она ничего не почувствует.

– Но, Клайд, я действительно не могу.

– Черт возьми, Колотушка, ты хочешь отправить своих друзей в тюрьму, потому что это то, что вот-вот произойдет. А поскольку ты умственно отсталый, они запрут тебя в резиновой комнате совсем одного на всю оставшуюся жизнь. С учетом сказанного, я могу предложить тебе заткнуться и избавить эту сучку от страданий. Сделай это для нас.

Вот она, сила контроля Клайда над мужчиной-ребенком. Колотушке угрожало то, чего он боялся больше всего: потерять своих друзей и остаться совсем одному. Он ни за что не позволил бы этому случиться, нет, сэр. Итак, он неохотно поднял кусок бетона и вернулся к Рэйчел.

Ему стало жаль ее, он даже расплакался, когда услышал ее приглушенные крики. Она пыталась умолять о пощаде, но ее голос не мог пробиться сквозь клейкую ленту, и даже если бы Колотушка услышал ее, она знала, что ничто не могло заставить его передумать. Ее судьба была решена в тот момент, когда этот жирный мудак совсем сдурел и решил снять свою маску. Рэйчел знала, что Клайд был садистом, параноидальным сукиным сыном, который ни перед чем не остановится, чтобы спасти свою задницу, даже если это означает убийство.

Бетон обрушился с такой скоростью, что на мгновение подпрыгнул в воздухе, прежде чем снова рухнуть на асфальт, разлетевшись на миллион осколков. Колотушка посмотрел на официантку, которую он всего несколько минут назад пердолил. Она была такой сексапильной, за исключением того, что теперь в центре ее лица была огромная дыра. Улыбка, красивые голубые глаза и ямочки на щеках – все это исчезло в зияющей мясной яме, полной выбитых зубов, обнаженных сухожилий и растущей лужи розового и красного.

Рэйчел умерла той ночью за "Bафельной лавкой" одним из самых жестоких способов. Властям было не за что зацепиться, а поскольку у нее не было семьи, не было ни одного человека, который следил бы за тем, чтоб дело не осталось нераскрытым.

Впоследствии, когда Колотушка оказывался совсем один, он бесцельно бродил вокруг. Независимо от того, где начинались его блуждания, он всегда возвращался на то место, где умерла Рэйчел. Как только он оказывался там, он ложился на то самое место, где оставил ее мертвой. Поворачивал голову, видел место, где разлетелся кусок бетона, и начинал плакать. Колотушка ничего так не хотел, как вернуть Рэйчел к жизни, но даже он понимал, что это были не более чем сказки. Он искал милости у Господа, но в глубине души знал, что ее не будет.

Клайд и Таннер неизбежно разбежались. Каждый пошел своим путем. А Колотушка остался один, потерянный в неустойчивом психическом состоянии. Горожане быстро заметили резкую перемену в поведении и манерах этого человека по мере того, как он все глубже погружался в пучину депрессии. Проказливый, но жизнерадостный человек, которого все когда-то знали, был будто заменен блуждающей в муках душой. Он перестал разговаривать с людьми, даже со своей собственной матерью, пока она в конце концов не умыла руки и не отправила его в психушку.

В пятьдесят семь лет у Колотушки был диагностирован неизлечимый рак. В течение мучительных недель, предшествовавших его смерти, он проводил каждое ясное мгновение, пытаясь подготовиться к столетиям мучений, которые ожидали его в недрах Ада. На смертном одре персонал больницы вызвал к нему проповедника, чтобы тот прочитал последнюю молитву, но Колотушка только отмахивался от него изо всех сил, на которые был способен.

– Иди своей дорогой, для меня нет покаяния, побереги свое дыхание для того, кто заслуживает милосердия.

В конце концов, Колотушка умер, как он всегда боялся, в одиночестве.

Перевод: Виталий Бусловских

«Величественная дворняга»

Я лежу на крыльце, очарованный муравьями, загипнотизированный тем, как они пробираются по этим старым, изъеденным тараканами доскам из южной сосны. Просто удивительно, как функционируют их колонии. Под нашими ногами раскинулась обширная сеть туннелей и камер. Каждая камера служит определенной цели, ни одно пространство не тратится впустую, ничто не пропадает даром.

Колония начинается после того, как матка спаривается с несколькими муравьями-самцами, образуя гнездо. Она единственная, у кого есть крылья. Как только королева оседает и основывает колонию, крылья становятся бесполезными, их используют повторно, чтобы прокормить ее первый выводок.

У рабочих муравьев, все из которых самцы, есть только одна директива: присутствовать при королеве и трахать ее. Вот именно, все предназначение рабочего муравья в жизни состоит в том, чтобы удовлетворять потребности матриарха колонии.

Я потерял счет времени, и почему меня это вообще должно волновать? Разве само это понятие в любом случае не относительно? Что такое минута, час или день за пределами нашего маленького безмятежного земного шара? В данный момент, на всей этой планете нет ничего, что могло бы отвлечь меня от моей легкой одержимости. Единственное, что имеет значение, – это то, что происходит здесь и сейчас, и я посвятил свое время наблюдению за этими маленькими самоотверженными слугами, пока они продолжают свое путешествие по дерьмовой веранде трейлера.

В конце концов, они исчезают между разделяющимися досками, направляясь к цели за пределами моего поля зрения. Я представляю себе каталоги вкусных открытий, которые ждут исследователей-насекомых, щедрое количество крошек и выброшенных крупинок пищи внизу, готовых к извлечению крошечными первопроходцами. Я уверен, что мать или папаша выбросили туда одну-две недопитые банки теплого, как моча, пива; этого достаточно, чтобы удовлетворить насекомого-тирана, ожидающего, когда его трахнут вернувшиеся обратно в колонию.

Это единственный дом, который я когда-либо знал, несмотря на годы отсутствия. Этот трейлерный парк – единственное место, где я чувствую связь. Мамаша унаследовала старый грязный дом на колесах, когда умер ее дед. Его смерть наступила быстро. Однажды зимой он заработал "сосновую шкатулку" после того, как пьянство, длиною в жизнь, наконец подошло к концу. Бухло проело дыру в его печени, которая была слишком велика, чтобы ее можно было залатать.

Мамаша отличалась от большинства, она была властным монстром, и мне не повезло, что я был единственным ребенком, который у нее когда-либо был. Когда умер ее последний кровный родственник, это что-то пробудило в женщине, толкнув ее на безумный путь без шансов на возвращение. С годами у женщины-дьявола развилось нездоровое увлечение тем, как она должна меня воспитывать.

Позже психиатр сказал бы мне, что мамаша была социопаткой, что означало, что она не способна испытывать любовь, что самое близкое, к чему она могла подойти, – это абсурдное чувство собственности. Что касается нее, то я вышел из ее тела; она создала меня, и поэтому я принадлежал ей. В ней никогда не было сострадания или какой-либо концепции материнской связи, она видела во мне просто собственность, и не только это... Oна также чувствовала, что в моем творении моей целью было поклоняться ей и удовлетворять все ее потребности.

Я – механический человек, у которого нет индивидуальности, выходящей за рамки того, что создала мать. Вся моя жизнь была построена в ее тени, и даже сейчас я не уверен, кто я такой. Она не была родителем; она была больше похожа на какую-то авторитарную богиню, которой я был вынужден поклоняться.

В те дни мамаша курила сигареты, погружаясь в бессмысленный трэш по телевизору. Ее любимыми были нелепые ток-шоу, особенно те, в которых эпизоды были посвящены отклонениям от нормы и преступности. Каждая программа подпитывала ее безумие, в то время, как ее разум продолжал разрушаться.

Когда мне было шесть лет, у мамаши развилась нездоровая одержимость (больше похожая на психотическую ненависть) гомосексуальностью. Не потребовалось много времени, чтобы ее мир обрушился на меня. Она боялась, что однажды я вступлю в содомский клуб, если она не возьмет дело в свои руки.

– Я не могу позволить своему ребенку вырасти в хуесоса, Фред! – oна зарычала на папашу, но его не беспокоила эта чепуха.

Долгая, трудная жизнь превратила некогда гордого человека в жалкое ничтожество. Просто, казалось проще полностью отдаться ее безумию, предоставив ей власть над всеми домашними проблемами, небрежно дав свое недоделанное благословение на мое пожизненное насилие. У мамаши было оправдание, она была больна, но отец был просто заурядным мешком дерьма, больше заботящимся о пиве, чем о семье. Это был пустой чек, который привел все в движение.

У нее не могло быть сына-гея, потому что тогда у нее не было бы внука. Этого не могло случиться. Мамаша радостно приняла свою самоназначенную роль, которая позволила поврежденному разуму наметить путь к моей гетерогенной обусловленности.

Мое самое раннее воспоминание о жестоком обращении началось в нашей гостиной. Я был привязан удлинительными кабелями к креслу отца, пропитанному пердежом. Напоминая сцену из "Заводного апельсина", я был подвергнут бесконечным часам жесткой порнографии. Мамаша решила, что мой прогресс был медленным, поэтому она решила, что пришло время пустить все на самотек, чтобы вытащить этого высасывающего душу содомита.

Я видел фотографии мамаши, когда она была юной. Эта миниатюрная девушка в джинсовых обрезках с сильным южным акцентом с годами превратилась в толстую гору пудинга из тапиоки, но скромность никогда не входила в ее лексикон. Она проводила весь день, расхаживая голышом по дому, уделяя пристальное внимание демонстрации своих массивных сисек и волосатой "киски", постоянно размахивая ими у меня перед носом.

Я сделал все, что было в моих силах, чтобы избежать этого шоу ужасов. Игра была в инкогнито, и я пытался отвлечь ее какой-нибудь мыльной оперой, чтобы заслужить час покоя, но в какой-то момент она отрывалась от "ящика" и обнаруживала, что я спокойно играю со своими игрушками. Потом эта сука напала на меня. Она ворвалась в мою комнату, как какая-то порнографическая версия "Кул-Эйд мэн". Она тут же начала тереться своими гениталиями о мою голову, покрывая ее тонким слоем слизи. Иногда я был в ванной, притворяясь, что сру, чтобы спастись от безумия, когда – БУМ! – дверь вышибли пинком. Меня стащили с унитаза и засунули между ее потных, обвисших сисек, прежде чем заставить сосать ее сосиски-сосисочки.

В течение многих лет я страдал от отвратительного унижения, но когда мне исполнилось одиннадцать лет, безумие, наконец, достигло апогея. Одной прохладной летней ночью на мне навсегда остались шрамы.

Минуту назад мне мирно снилось, что я на "Тысячелетнем Cоколе" с Ханом Соло, как вдруг обнаружил, что меня разбудила моя тучная мамаша. Я отбивался от нее, пока она заглатывала мой член своим беззубым ртом. Мой отказ привел ее в ярость.

– Xочешь быть педиком, что ж, пусть будет так!

Мамаша схватила мои тощие ноги своими мясистыми ручищами, стаскивая меня с кровати в гостиную, где сорвала с меня пижамные штаны из "Звездных войн" и испачканное мочой нижнее белье.

Какое-то время она била меня ремнем, a я забился в угол, умоляя ее остановиться. В конце концов, ее рука ослабла, и она совсем измучилась. Мгновение она просто смотрела на меня, хнычущего, свернувшегося калачиком в позе эмбриона, одетого только в пижамный топ "Чубакка".

– Повернись и покажи мне свою задницу, парень, – потребовала она.

Я умолял ее позволить мне вернуться в постель, а сам вскочил и заметался по комнате. Мамаша погналась за мной по коридору, совершенно голая и кипящая от ярости, сбив меня с ног. На ковре, усеянном едой, я сдался, рыдая, пока она лезла под диван, доставая дробовик моего дедули.

– Отдай мне свою задницу, парень, или я начисто снесу тебе башку!

Помню, как молился Иисусу, чтобы он помог мне, остановил это. Никогда в жизни я не молился так усердно, как в ту ночь. Но, конечно, он так и не появился. Вместо этого, она долго насиловала меня стволом заряженного дробовика, прежде чем, наконец, швырнула на землю, как дохлую рыбу.

– Теперь ты трахнешь свою мамочку, потому что в моем доме никогда не будет педика, только не из моего тела, парень. Я, блядь, создала тебя и могу, блядь, покончить с тобой. А теперь напряги свой крошечный член, или я его, блядь, откушу.

Еще несколько лет монстр насиловал меня, то есть до тех пор, пока я не сбежал в пятнадцать лет. Я отсасывал ради денег и добрался автостопом до Калифорнии. Я был молодым проститутом, недавно приехавшим в город, и всего через несколько месяцев обнаружил, что накачиваюсь метамфетамином и сплю в туалетах или пустующих наркопритонах.

К тому времени, когда мне исполнилось двадцать два, я уже был арестован шесть десятков раз, отсидел в общей сложности три года в тюрьме и стал отцом двоих детей от двух разных проституток. Однажды ночью все изменилось.

Это трудно объяснить, просто казалось, что мир изменился или что-то в этом роде. Гравитация исчезла, и я ощутил легкость в голове и груди. Последовавшее за этим спокойствие было непохоже ни на что, что я когда-либо испытывал, просто впервые все обрело смысл. Я сидел, сгорбившись, и вводил мет между пальцами ног в переулке, за китайским рестораном, когда увидел собаку.

– Иди домой, верни свою жизнь обратно.

Пес говорил элегантным голосом, прекрасно мужественным, но не требовательным, скорее ободряющим.

Старый пес открыл пасть, и из его внутренностей вырвался зеленый светящийся луч, который ударил в меня и пронзил насквозь. Я почувствовал облегчение, безболезненность, уверенность, блаженство и то единственное ощущение, к которому я всегда стремился, сколько себя помню, – любовь.

– Иди в трейлер и верни себе свою жизнь.

И вот я здесь, лежу на крыльце этого старого гниющего трейлера, а внутри лежат мертвые тела моих мамаши и папаши. Я нашпиговал их картечью, любезно предоставленной тем же дробовиком, которым когда-то меня изнасиловали.

Я не могу пошевелиться, истекаю кровью от огнестрельного ранения в живот – последний прощальный подарок, преподнесенный мне этим пьяным старым вонючим папашей.

Трудно поверить, что этот ублюдок выстрелил. Ну, это не имеет значения. Собака в переулке была права. После смерти моих родителей я вернул себе то, что потерял так давно, и хотя я скоро умру, я ни о чем не жалею.

Перевод: Zanahorras

«Сирена из Сеттлерс-Понд»

Когда мне было за двадцать, я пережил краткий период унижения и презрения со стороны придурков моего родного города. Были обзывательства, ежедневные угрозы расправой по телефону и бесчисленные скандальные слухи, которые все возникли одной летней ночью в далеком 1994 году. То, что произошло, было ужасающим, особенно в таком маленьком городке «божьей страны», как Чэтем-Вью.

В конце концов, меня вытолкали бы из моего родного города, и я переехал бы в Бэннер-Крик. Здесь никто не знал моей гребаной истории, той, что разрушила мою жизнь. Как только я приехал, я решил никогда не говорить об этом, то есть до сих пор. И какого черта я эксгумирую этот давно забытый труп?

Я так и не понял почему. Я имею в виду, черт возьми, у меня солидная жизнь, и то, что я собираюсь вам рассказать, может все испортить. У меня есть жена, трое взрослых детей и солидная репутация в городе, так зачем портить хорошее дело?

Я думаю, в жизни каждого наступает момент, когда многолетнее давление накапливается внутри, и, подобно опухоли, вы вынуждены удалить ее, иначе она убьет вас. Так вот, где я нахожусь. То, что произошло тогда, слишком долго окутывало меня черной тучей, и я думаю, что не хочу умирать, не прояснив ситуацию.

Я уверен, что жители Чэтем-Вью продолжают рассказывать свои истории о психе, который убил пару человек и вышел на свободу. Ложь о том, что я – какой-то сумасшедший, который сплел нелепую, невероятную ложь и целый год жил в одиночестве. Конечно, сейчас я за много миль от них, но дело в том, что я никогда никого не убивал, и эта "абсурдная история" оказалась правдой. Я не могу смириться с тем фактом, что люди, спустя столько лет, все еще обвиняют меня в преступлении, которого я не совершал.

Все это произошло в конце июля. Это была чертовски душная летняя ночь, когда я обнаружил, что шатаюсь бухой по «Tаверне Шони». Эта дыра с дерьмом была старой забегаловкой, расположенной на окраине города.

Часы, предшествовавшие той ночи, прошли без происшествий. Вскоре после того, как Ребекка отвергла мои ухаживания, расшатав мое "эго", я пробормотал Чэду, бармену, что направляюсь домой.

Тогда я был пьяницей, и, насколько я знаю, это не преступление. Для меня было обычным делом наложить в штаны и вырубиться на чьей-нибудь лужайке только для того, чтобы на следующее утро меня обнаружили все еще без сознания и покрытым пальмовыми клопами и пиявками. Я был жалок, но клянусь стопкой Библий, что с тех пор не сделал ни глотка виски.

Моя квартира находилась в городе, а дорога была такой извилистой, что я решил срезать путь через пруд Сеттлерс-Понд. Я спотыкался на деревянной дорожке, едва держась прямо, когда услышал это. Там, среди ночных сверчков и протяжного кваканья жирных жаб, я услышал нечто, не принадлежащее дикой природе Алабамы; это было чарующее звучание женского голоса.

Мелодия была низкой, мягкой и манящей. Я сосредоточился на песне и позволил ей втянуть меня в свою орбиту. Сказать, что я полностью потерял контроль, может ввести в заблуждение, однако я совершенно уверен, что возражать было некому, поэтому я продолжил путь через кусты к пруду, где нашел ее.

Я внезапно остановился, чуть не потеряв равновесие и кубарем не упав в грязь. Сначала мне было трудно разглядеть очертания, будь то из-за слабого освещения или из-за виски, но в конце концов, к своему удивлению, я смог разглядеть слабые очертания обнаженной женщины.

Она была одна, сидя на камне на маленьком островке в центре пруда Сеттлерс-Понд. Я помню ее глаза; они были насыщенно-зелеными, с ярким сиянием, которое, казалось, манило меня ближе. Я должен был задаться вопросом, было ли это пьяной галлюцинацией или это было на самом деле, и если это было на самом деле, то какого черта голая женщина разгуливает здесь посреди ночи и поет. Прежде чем я успел осознать, что делаю, я обнаружил, что погружаюсь в теплую воду пруда и направляюсь к острову.