Текст книги "Фальконер"

Автор книги: Джон Чивер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Но стоило еще поразмышлять о смерти и ее темных ритуалах. Была вероятность, что, обнимая Джоди, он сознательно обнимал смерть, угасание, разложение. Целовать мужскую шею, со страстью глядеть в глаза мужчины – во всем этом была такая же неестественность, как и в ритуалах похоронного бюро. А потому, быть может, целуя упругий живот Джоди, он целовал низкую траву на своей могиле.

Когда вместе с Джоди для Фаррагата исчез эротический, чувственный распорядок дня, он лишился ощущения времени и пространства. Ему дали часы и календарь, его жизнь еще никогда не была так четко расписана, и все же впервые он с такой ясностью осознавал, что не понимает, где находится. Он собирается спуститься по горнолыжной трассе, ждет поезда, просыпается в Нью-Мексико после тяжелой ломки.

– Эй, Тайни, – кричал он, – где я?

– Тюрьма Фальконер, – отвечал Тайни. – Ты убил брата.

– Спасибо, Тайни.

Так, с силой голоса Тайни перед Фаррагатом вновь представала голая правда. Стараясь пригасить это чувство отчужденности, он заставлял себя вспоминать, что уже и раньше испытывал подобное. Даже на свободе, когда его еще не окружали стены тюрьмы, ему подчас казалось, что он находится в двух или трех местах одновременно. Он вспомнил, как в жаркий день в офисе со включенными на полную мощность кондиционерами он представил, что стоит в старом деревянном домике, а за окнами начинается снежная буря. В стерильном офисе он чуял запах горящих дров и думал о колесных цепях, снегоочистителях, о запасе еды, горючего и спиртного – испытывал вполне объяснимое беспокойство человека, который оказался один, вдали от цивилизации, накануне бурана. Было ясно, что старое воспоминание каким-то образом вторглось в настоящее, но неясно было почему. Почему летним днем в сияющей чистотой комнате его вдруг посетило это зимнее воспоминание? Фаррагат старался найти его корни. Вероятно, причиной послужила догорающая в пепельнице спичка, но еще с тех пор, как, наблюдая за приближением грозы, он, к своему стыду, обнаружил у себя неприличную, влажную эрекцию, – с тех пор он перестал доверять чувственному восприятию. И все же если эту двойственность восприятия можно было объяснить горящей спичкой, то уж никак и ничем нельзя было объяснить, почему зимнее воспоминание оказалось ярче и живее реальности офиса. Чтобы избавиться от наваждения, он мысленно перенесся за пределы офиса с его искусственной атмосферой и сосредоточился на непреложных фактах: сегодня девятнадцатое июля, температура воздуха девяносто два градуса по Фаренгейту, времени три часа восемнадцать минут, на обед он брал моллюсков или щеки трески со сладким соусом тартар, жареную картошку, салат, половинку булочки с маслом, мороженое и кофе. С помощью этих бесспорных фактов ему удавалось прогнать зимнее воспоминание, как прогоняют из комнаты дым, открыв двери и окна. Ему удавалось вернуться в реальность, но, хотя это переживание не было катастрофическим, оно порождало вопрос, на который Фаррагат никак не мог отыскать ответа.

Фаррагат считал, что, если не брать в расчет религию и успешный секс, трансцендентальный опыт – полная чушь. Ведь человек обычно бережет пыл лишь для тех людей и предметов, которые способны принести пользу. Флора и фауна тропического леса непостижимы, зато ясен путь, ведущий тебя к цели. Временами Фаррагату казалось, что тюремные стены и прутья решеток вот-вот исчезнут, и он боялся, что повиснет в пустоте. Однажды он проснулся от шума воды в унитазе и обнаружил, что барахтается в путах какого-то ускользающего сна. Он не знал, насколько глубок и значим этот сон. Как и его психологи, он не мог четко определить, какие сдвиги происходят в сознании на пороге пробуждения. Во сне он видел лицо красивой женщины, которая ему нравилась, но которую он никогда не любил. Он чувствовал близость морского пляжа на далеком неизвестном острове. Слышал детскую песенку. Он погнался за ускользающим сном, словно его жизнь и самоуважение зависели от одного: удастся ли ему сложить из призрачных образов четкую картину. Но образы растворялись, убегали от него, подобно ретернеру с мячом в американском футболе. Исчезли лицо женщины и морской пляж, детская песенка стихла. Фаррагат посмотрел на часы. Десять минут четвертого. Вода в унитазе перестала реветь. Он заснул.

Дни, недели или месяцы спустя он проснулся от того же сна с женщиной, пляжем и песенкой – и так же отчаянно кинулся ловить бесплотные образы, но они снова ускользнули под звуки затихающей мелодии. Погоня за сном, который не удается вспомнить, давно стала общим местом, но Фаррагата потрясало то, что это преследование казалось наполненным смыслом. Из бесед с психоаналитиками он знал, что нужно спросить себя: был ли сон цветным? Да, он был цветным, но не очень ярким. Море темное, губы женщины не накрашены. И все же образы не были замкнуты в черно-белой гамме. Он тосковал по этому сну. Его бесило, что он не может его вспомнить. Конечно, сны бесполезны, однако этот сон превратился для него в нечто вроде талисмана. Он посмотрел на часы – десять минут четвертого. Унитаз молчал. Фаррагат заснул.

Так повторялось снова и снова. Необязательно ровно в три десять, но всегда между тремя и четырьмя часами утра. Его всегда раздражало, что его память – совершенно произвольно, насколько он мог судить, – черпала из своих ресурсов определенные образы и представляла их в повторяющихся снах. Память его не слушалась, а когда он понял, что она проявляет такую же самостоятельность, как и его член, – Фаррагат разозлился еще больше. А потом, однажды утром, когда он бежал из столовой в свой блок по темному коридору, он вдруг услышал музыку, увидел женщину и море. Он остановился – так резко, что несколько человек врезались в него, отчего сон тут же рассеялся. В то утро сон не вернулся. Но он начал всплывать неожиданно в разных местах тюрьмы. Как-то вечером, когда он сидел в камере и читал Декарта, он услышал музыку и стал ждать, когда появятся женщина и море. В блоке было тихо: ничто не мешало сосредоточиться. Он подумал, что, если ему удастся разобрать хотя бы две строчки песенки, он вспомнит весь сон. Музыка и слова звучали все глуше, но он напевал про себя, чтобы не забыть. Он схватил карандаш и клочок бумаги, приготовился записать выхваченные из песенки строчки и вдруг осознал, что не знает, кто он и где находится, что назначение унитаза, на который он смотрит, для него полная тайна, что он не понимает ни слова в книге, которую держит в руке. Он не узнавал себя. Не понимал своего языка. Фаррагат резко бросил преследовать женщину и музыку и почувствовал облегчение, когда они исчезли. Вместе с ними пропало чувство отчужденности, осталась только легкая тошнота. Ничего страшного не случилось, просто он сильно испугался. Он посмотрел в книгу и обнаружил, что снова может читать. Унитаз нужен для того, чтобы опорожняться. Тюрьма называется Фальконер. Он осужден за убийство. Постепенно он вспомнил факты, определяющие его настоящее. Факты оказались неприятными, зато полезными и непреложными. Он не знал, что случилось бы, если бы он записал слова песенки. Вероятно, он не сошел бы с ума и не умер, но все-таки ему не хотелось выяснять. Сон возвращался еще несколько раз, но Фаррагат быстро его стряхивал, поскольку понял, что сон не имеет никакого отношения ни к его пути, ни к его цели.

– Тук-тук, – сказал Рогоносец. Было уже поздно, но Тайни еще не разогнал всех по камерам. Петух Номер Два и Зверь-Убийца играли в рами. По телевизору показывали всякую чушь. Рогоносец вошел в камеру Фаррагата и уселся на стул. Фаррагат его недолюбливал. За время заключения ни его пунцовое круглое лицо, ни жидкие волосы не утратили цвета. Тюрьма не повлияла ни на лоснящуюся красноту лица, ни на очевидную ранимость Рогоносца – вызванные, по-видимому, алкоголем и сексуальными неудачами.

– Скучаешь по Джоди? – поинтересовался он.

Фаррагат промолчал.

– Трахался с Джоди? – спросил он.

Фаррагат молчал.

– Да ладно тебе, я знаю, ты с ним трахался, но я не считаю, что это плохо. Я тебя понимаю: он красавец, да, настоящий красавец. Можно тебе кое-что рассказать?

– Меня ждет такси, мне надо ехать в аэропорт, – сказал Фаррагат, а потом добавил, вполне искренне: – Нет, нет, я не против, рассказывай, что хочешь.

– Я тоже трахался с мужиком, – объявил Рогоносец. – Уже после того, как бросил жену. А бросил ее после того, как застал с этим сопляком: они трахались прямо на полу в коридоре. Так вот, с тем парнем я встретился в китайском ресторане. В то время я был из тех одиноких холостяков, которых часто видишь в китайских ресторанчиках. Понимаешь, о чем я? По всей стране и даже в Европе – по крайней мере, в тех местах, где я был, – везде одно и то же. Династия Кунг-Фу – дешевка. Бумажные фонарики, тиковые панели. Рождественские гирлянды иногда висят круглый год. Бумажные цветы, море бумажных цветов. Семьи. Чудаки. Толстухи. Чужаки. Евреи. Попадаются и влюбленные парочки. Но всегда есть одинокий холостяк. Такой, как я. Мы, одинокие холостяки, никогда не заказываем китайские блюда. В китайском ресторане мы берем бифштекс по-лондонски или фасоль по-бостонски. Мы космополиты. Вот я и сижу – одинокий холостяк – в китайском ресторане на окраине Канзас-Сити и ем бифштекс по-лондонски. В любом городе, в котором мнение жителей что-то значит, всегда найдется такое место на окраине, где есть выпивка, проститутки и можно снять комнату на пару часов.

В ресторанчике народу не очень много. За одним из столиков сидит молодой человек. Тот самый, про кого хочу рассказать. Он красивый, но это не главное. Главное – что он молодой. Через десять лет он будет выглядеть так же, как все остальные. Он смотрит на меня и улыбается. Честное слово, я не мог взять в толк, что ему нужно. Когда я добрался до кусочков ананаса – каждый наколот на шпажку – и перешел к кексу с предсказанием судьбы, он подошел к моему столику и спросил, что там выпало. Я ответил, что не могу прочитать пророчество без очков, а очки я забыл. Тогда он взял мою бумажку и прочитал – или сделал вид, что прочитал, – что в ближайшие несколько часов меня ждет удивительное приключение. Я спрашиваю: а у тебя что написано? Он говорит: то же самое – и улыбается. Говорил он вполне прилично, но было ясно, что он бедный и красиво говорить учился специально. Ну вот, я выхожу, а он за мной. Спрашивает, где я остановился. Отвечаю: в мотеле при ресторане. А он спрашивает, нет ли у меня в номере чего-нибудь выпить. Есть, говорю – и предлагаю выпить вместе. Он говорит: с удовольствием, и обхватывает меня за плечи – знаешь, как настоящий друган, – и мы вместе идем в мою комнату. Там он спрашивает: можно я сам разолью виски? Я говорю: пожалуйста, и объясняю, где взять виски и лед. Он протянул мне стакан, взял стакан себе, сел рядом и принялся меня целовать. В общем, сама идея, что два мужика целуются, мне не нравится, но неприятно не было. Просто когда мужчина целует женщину – это может быть хорошо или плохо, а вот когда целуются два мужика – если только это не французы, – сразу ясно, что оба – жалкие придурки. В смысле, если бы кто-то сфотографировал, как мы целовались, и показал мне снимок – мне бы он не понравился: неестественно и ненормально. Однако мой член напрягся, и тогда я подумал, что может быть неестественней и ненормальней, чем одинокий человек, жующий фасоль в китайском ресторанчике на Среднем Западе, – но это не я придумал. А потому, когда он, продолжая меня целовать, мягко и нежно взялся за мой член, он встал во весь рост и начал изливать сперму, а когда я потрогал его член, оказалось, что он тоже на полпути.

Он налил нам еще виски и спросил, почему я не раздеваюсь. Я говорю: а ты почему? Тогда он снял штаны и обнажил свой член – на редкость красивый. Я тоже разделся, мы сели голые на диван и стали пить виски. Он больше не доливал. Время от времени он брал мой член в рот – впервые в жизни мой член оказался у кого-то во рту. Я подумал о том, что в новостях по телеку или на первой полосе газеты это была бы та еще картинка, но мой член явно не читал газет, и ему было все равно. Он точно взбесился. Парень предложил лечь в постель, мы легли. Очнулся я только утром, когда зазвонил телефон.

Было темно. Я один. Голова просто раскалывалась. Я снял трубку. «Сейчас полвосьмого», – сообщил голос. Я осмотрел простыню – нет ли спермы – и ничего не нашел. Потом подошел к шкафу, достал бумажник и пересчитал деньги: пропало долларов пятьдесят. Кредитки были на месте. Значит, эта шлюшка меня соблазнила, подмешала мне что-то в виски, сгребла деньги и сбежала. Я лишился пятидесяти долларов, но зато сделал кое-какие выводы. Пока я брился, снова зазвонил телефон. Это был тот самый парень. Ты, конечно, думаешь, я был на него страшно зол – ничего подобного: мы пообщались очень вежливо и дружелюбно. Для начала он извинился за то, что наливал мне так много виски, что я выключился. Затем сказал, что зря я ему дал столько денег, ведь он того не стоит. Потом снова извинился и предложил встретиться, обещал доставить мне удовольствие бесплатно, спросил, когда мы могли бы увидеться. Я понимал, что он соблазнил меня, подпоил и обокрал, но я так его хотел, что сказал, буду дома в полшестого, пусть заходит.

В тот день я зашел в четыре места, мне удалось заключить три контракта, что для этой местности очень неплохо. Когда я вернулся в мотель, то чувствовал себя превосходно, немного выпил, а в полшестого пришел парень. На этот раз я сам стал разливать виски. Он рассмеялся, потому что я ни слова не сказал о том, что он мне что-то подмешал накануне. Потом он разделся, аккуратно сложил одежду на стуле, раздел меня – и я ему помогал. Затем стал меня целовать. Но тут он увидел свое отражение в большом зеркале, висевшем на двери в ванную. Вот тогда я понял, что впервые вижу настоящего нарцисса. Один взгляд в зеркало – и он застыл как вкопанный. Все не мог налюбоваться. Просто не мог оторваться. Я быстро все прикинул: днем я обналичил чек, и теперь в моем бумажнике лежали шестьдесят долларов. Их нужно было спрятать. Пока он наслаждался своим отражением, я думал о деньгах. Когда я понял, насколько глубоко он ушел в себя, я поднял с пола одежду и повесил ее в шкаф. Он, разумеется, ничего не заметил, он вообще ничего не видел, кроме собственного отражения. Вот он стоит перед зеркалом, любовно разглядывая свои яйца, а я прячусь за дверцей шкафа. Я достал деньги из бумажника и запихал их в ботинок. Наконец он оторвался от зеркала и лег в постель. Он меня трахнул так, что, когда я кончил, у меня чуть глаза на лоб не вылезли. Потом мы оделись и спустились в ресторанчик.

Было нелегко надевать ботинки, ведь в одном из них лежали шестьдесят баксов. За обед я мог расплатиться кредиткой. Когда мы шли к ресторану, он спросил, почему я хромаю. Я ответил, что вовсе не хромаю, но сообразил, что он знает, где деньги. В ресторане принимали «Карт Бланш». Из одинокого холостяка я превратился в старого педераста, который пришел в китайский ресторанчик с юным другом. Всю жизнь смотрел на педиков сверху вниз, а относился к ним еще хуже. Мы заказали большой обед, я расплатился «Карт Бланш». Он спросил, неужели у меня нет наличных, и я объяснил, что все отдал ему накануне. Он рассмеялся, и мы поднялись в комнату. По пути я старался не хромать и раздумывал, что же мне делать с деньгами: я не собирался отдавать ему все. В итоге я спрятал ботинок в темном углу, мы занялись любовью, а потом поговорили. Я спросил его, кто он и откуда, и он мне рассказал.

Сказал, что его имя Джузеппе или Джо, но он называет себя Майклом. Его отец итальянец, а мать белая. У отца была молочная ферма в штате Мэн. Он ходил в школу и работал на ферме. Ему было девять, когда управляющий начал у него сосать. Он это делал каждый день, мальчишке нравилось, а однажды управляющий спросил, можно ли ему вставить. Майклу было лет одиннадцать-двенадцать. Получилось только с четвертой или пятой попытки, но ему понравилось, и они стали трахаться регулярно. Но жизнь на ферме была нелегкой, ему было одиноко, и он стал подрабатывать в ближайшем городе, а потом и по всей стране, по всему миру. Он так и сказал: «Я проститутка, но не надо меня жалеть, не надо думать, где я кончу».

Пока он говорил, я слушал очень внимательно, все пытался уловить интонации, какие бывают у педиков, но не уловил. Я всегда терпеть не мог педиков. Считал их глупыми, жалкими пустышками, но этот говорил, как любой другой. Мне в самом деле было интересно его слушать. Он казался таким нежным, страстным, чистым. В ту ночь, когда он лежал в моей постели, я думал, что он самый искренний человек, какого я когда-либо видел, потому что у него как будто не было совести, точнее – его совесть не была сфабрикована обществом. Он скользил по жизни, точно пловец в прозрачной воде. Потом он сказал, что устал, хочет спать и ему очень жаль, что он меня обворовал, но он надеется, что искупил свою вину. Я согласился, и тогда он сказал, что знает о деньгах, которые спрятаны у меня в ботинке, но он их не возьмет, а потому я могу спать спокойно. Я отлично выспался, утром сделал кофе. Пока мы брились и одевались, то все время смеялись, шестьдесят долларов лежали в ботинке нетронутые. Я сказал, что опаздываю, он тоже опаздывал. Я спросил: куда это он торопится. Он ответил: к клиенту из номера 273 – и спросил, не против ли я. Я ответил, что не против. Тогда он предложил встретиться в полшестого, я сказал: с удовольствием.

Я пошел своей дорогой, а он – своей. В тот день я заключил пять сделок и подумал, что он не только чист, но и приносит удачу. Я с радостью вернулся в мотель, принял душ, выпил пару стаканов виски. В полшестого он не появился, и в полседьмого, и в полвосьмого тоже. Я подумал, что он нашел клиента, который не прячет деньги в ботинок. Я скучал. Ближе к восьми зазвонил телефон, я бросился со всех ног – думал, это Майкл, – но звонили из полиции. Спросили, знаком ли я с ним. Я ответил, что знаком, потому что так оно и было. Тогда они попросили меня подъехать в окружной суд, я поинтересовался: зачем? Мне сказали, что все объяснят на месте, и я сказал: скоро буду. В лобби я спросил портье, как добраться до окружного суда, он объяснил, и я поехал. Я подумал, его арестовали за бродяжничество или что-то в этом роде, и могут выпустить под залог. Я готов был внести деньги. В суде меня встретил лейтенант. Говорил со мной вежливо, но как-то печально. Спросил, насколько хорошо я знаю Майкла. Я сказал: встретились в китайском ресторане и пропустили по паре стаканчиков. Он предупредил, что меня ни в чем не обвинят, но ему нужно понять: достаточно ли хорошо я знал Майкла, чтобы опознать. Я, конечно, подумал, что надо опознать его среди других подозреваемых, но в душе уже почуял, что все гораздо серьезнее. Я пошел за лейтенантом вниз по лестнице и по запаху сразу понял, куда мы идем. В стены были вставлены ящики, как в огромной картотеке, лейтенант выдвинул один – и там лежал Майкл, разумеется, мертвый. Лейтенант сказал, что его ударили ножом в спину двадцать два раза, и прибавил, что тот парень капитально сидел на наркотиках. Наверное, кто-то сильно ненавидел Майкла, подумал я. Судя по всему, он уже умер, а его все кололи ножом. Потом мы с лейтенантом пожали друг другу руки, он пристально посмотрел на меня, словно оценивая, не наркоман ли я, не гей – и пришел к выводу, что ни то, ни другое. Впрочем, вполне вероятно, что мне это показалось. Вернувшись в мотель, я выпил еще семнадцать стаканов виски и, рыдая, заснул.

Через пару дней Рогоносец рассказал Фаррагату о «Долине» – так называли узкую комнату в конце коридора, слева от столовой. Вдоль одной стены тянулся чугунный желоб, который использовался в качестве писсуара. В комнате всегда стоял полумрак. Стена над желобом была выложена белым кафелем, в котором едва различались отражения людей. Удавалось только примерно определить, какого роста и телосложения заключенные справа и слева, вот и все. В «Долину» обычно ходили после еды, чтобы поонанировать. Собственно, мочиться в это подземелье приходили только идиоты. Здесь были свои правила. Можно коснуться бедра или плеча своего соседа, но не более. У желоба помещалось двадцать человек, двадцать человек стояли перед ним и онанировали – у одних член еще не встал, другие уже привели его в боевую готовность, а некоторые были где-то на половине пути. Тот, кто уже кончил, но хотел сделать это еще разок, должен был снова встать в очередь. На эту тему были стандартные шутки. «Эй, Чарли! Ты сегодня сколько раз подходил?» – «Пять, у меня уже ноги устали».

Член является важнейшим звеном в борьбе за выживание, и ни один другой из наших органов не отличается таким разнообразием, как этот рудиментарный инструмент – разнообразием форм, цветов, размеров, особенностей расположения и чувствительности. Члены бывают черные, белые, красные, желтые, синеватые, коричневые, шишковатые, морщинистые, миленькие и роскошные; а еще они, подобно толпе мужчин на улицах в час пик, воплощают собой молодость, старость, победу, поражение, смех и слезы. Были те, кто дрочил с отчаянной принужденностью, а кто-то долго – по полчаса – ласкал себя; были те, кто рычал или вздыхал, но почти все, когда курок спускался и звучал выстрел, начинали трястись, дергаться, задыхаться и шмыгать носом – звуки горя, радости и временами предсмертных хрипов. И правильно, что тех, кто любил себя рядом с тобой, было не видно. Не видно ни царапин, ни знаков насилия, ни уродства, ни глупости, ни красоты – только безликие призраки. С тех пор как Джоди исчез, Фаррагат приходил сюда регулярно.

Когда его семя выплескивалось в желоб, Фаррагат не испытывал подлинной грусти – скорее разочарование оттого, что приходилось изливать свою энергию на холодный чугун. Он уходил от желоба с таким чувством, будто пропустил свой поезд, самолет или паром. Пропустил. Он испытывал физическое облегчение, очищение: после мастурбации сознание прояснялась. То, что он ощущал, отходя от желоба, не имело ничего общего ни со стыдом, ни с раскаянием. Он видел и чувствовал только острый недостаток эротичности. Он мазал мимо цели, а цель – это загадочное единение духа и плоти. Ему давно было известно, что здоровье и красота имеют четкие границы. У того и у другого есть основа, дно – как у океана. И он, Фаррагат, перешел эту границу, вторгся в чужие владения – хоть и не с корыстной целью, но вторгся. Его действие не было непростительным, но его угнетало величие той земли, на которую он ступил. Истинное великолепие. Даже здесь, в тюрьме, он понимал, что мир великолепен. Как будто достал камушек из ботинка прямо посреди мессы. Он вспомнил, какая паника охватила его в детстве, когда он обнаружил на штанах, ладонях и рубашке липкое кристаллизующееся вещество. Из «Руководства для бойскаутов» он узнал, что теперь его член станет длинным и тонким, как шнурок, что изливающаяся из него жидкость – это сливки его ума. Эта жалкая влага означала, что он провалится на едином выпускном экзамене и ему придется пойти в какой-нибудь Богом забытый сельскохозяйственный колледж на Среднем Западе…

Как всегда бесконечно красивая, источающая аромат всего запретного, пришла Марсия. Она его не поцеловала, он не пытался накрыть ее ладонь своей.

– Привет, Зик. Я принесла письмо от Питера.

– Как он?

– Наверное, прекрасно. Он то ли в школе, то ли в каком-то лагере, так что я его редко вижу. Но учителя говорят, что он умненький и дружелюбный мальчик.

– Он не придет меня навестить?

– Психологи полагают, что лучше его сюда не приводить, по крайней мере не сейчас, когда у него такой важный возраст. Я говорила со множеством психологов и консультантов, и все они уверены, что, поскольку он единственный ребенок, его психику травмирует вид отца-заключенного. Я знаю: ты считаешь психологов бесполезными дармоедами, и, пожалуй, я с тобой согласна, но у нас нет выбора – мы должны прислушаться к мнению опытных людей с отличнейшими рекомендациями, и эти люди уверены, что ему к тебе нельзя.

– Можно мне письмо?

– Можно, если только я его найду. Сегодня я все теряю. Я не верю в полтергейст, но бывают дни, когда я сразу все нахожу, а бывают – когда просто ничего не могу найти. И сегодня именно такой день, даже хуже, чем обычно. Утром я не могла отыскать крышку от кофейника. Потом апельсины. Не могла найти ключи от машины, а когда все-таки нашла и поехала за горничной, то забыла, где она живет. Я не могла найти нужное платье и серьги. Не могла найти чулки и не могла найти очки, чтобы найти чулки. – Он бы убил ее, если бы она не отыскала в своей сумочке конверт с неуклюжей надписью карандашом. Она положила его на стойку. – Я не просила его писать тебе письмо, – сообщила Марсия. – Понятия не имею, что он написал. Конечно, надо было бы показать письмо психологу, но я подумала: ты будешь против.

– Спасибо, – ответил Фаррагат и убрал конверт под рубашку, чтобы почувствовать его кожей.

– Не откроешь?

– Потом.

– Тебе повезло. Насколько я знаю, он впервые в жизни написал письмо. Ну, расскажи, как ты, Зик. Не могу сказать, что ты выглядишь здорово, но, в общем, нормально. Такой же, как всегда. Все еще мечтаешь о своей блондинке? Ну конечно. Это сразу видно. Неужели ты не понимаешь, что ее нет и никогда не было? О, по тому, как ты склоняешь голову, я вижу, что ты по-прежнему мечтаешь о блондинке, у которой никогда не было менструации, которая не бреет ноги и никогда с тобой не спорит. Похоже, у тебя тут есть любовники?

– Был один, но в зад меня не имел. Когда я умру, можешь так и написать на моем надгробии: «Здесь покоится Иезекиль Фаррагат, которого никто никогда не имел».

Ее тронули его слова. Как будто она вдруг нашла в себе силы им восхищаться, ее улыбка, само ее присутствие стало мягким, примирительным.

– Ты поседел, – сказала Марсия. – Сам не знал? Не прошло и года, как ты здесь, и вот уже весь седой. Но тебе идет. Что ж, мне пора идти. Я принесла тебе передачу, ее проверят и отдадут.

Он носил письмо с собой, пока не погасили лампы и не выключили телевизор, а потом в свете фонарей за окном прочитал: «Я тебя люблю».

Близился день приезда кардинала, и даже те, кто отбывал пожизненное, уверяли, что такой суматохи еще не видели. Фаррагату непрерывно поручали печатать приказы, инструкции и объявления. Некоторые распоряжения были просто безумными. Например, такое: «Во время маршировки во дворе все заключенные обязаны петь „Боже, храни Америку“». Но здравый смысл поборол этот приказ. Никто его не исполнял, и никто не принуждал к его исполнению. Десять дней подряд заключенных выводили строем на бейсбольное поле – площадку, где раньше стояла виселица, – и на главный двор, где будет построение. Их учили стоять по стойке «смирно» даже под проливным дождем. Все были возбуждены, но серьезны. Когда Петух Номер Два заплясал и запел на мотив старинной песни: «Завтра будет славный день, ждет нас всех удача – раздают всем кардиналов с колбасой в придачу», – никто не засмеялся, никто. Петух Номер Два был придурком. За день до приезда кардинала всех отправили в душ. Но к одиннадцати горячая вода закончилась, и заключенные из блока Д смогли помыться только после обеда. Фаррагат уже вернулся в камеру и начищал ботинки, когда пришел Джоди.

Услышав свист и крики, он поднял голову и увидел, как Джоди идет к его камере. Он пополнел. Похорошел. Он приближался к Фаррагату легкой, пружинящей поступью. Это порадовало Фаррагата: лучше, чем та вихляющая походка, которой шел Джоди, когда настроится на секс, – тогда казалось, что его бедра ухмыляются, точно тыква на Хэллоуин. Вихляние напоминало Фаррагату о плюще, а плющ, как он знал, надо тщательно культивировать, чтобы он не разрушил каменные стены, башни, церкви. Плющ может уничтожить целый собор. Джоди вошел в камеру и поцеловал Фаррагата в губы. Присвистнул только Петух Номер Два.

– Прощай, любимый, – сказал Джоди.

– Прощай, – сказал Фаррагат.

Он был в смятении, быть может, он плакал, ведь теперь он мог заплакать над убитой кошкой, над разорванным шнурком, на бейсбольном поле из-за подачи, которую невозможно поймать. Он поцеловал Джоди страстно, но нежно поцеловать не мог. Джоди развернулся и пошел прочь. Это прощание было самым потрясающим, что случилось с ними. Когда Фаррагат искал смысл их дружбы, он открыл для себя пляжи и могилы, но просмотрел тайный трепет, с каким смотришь, как уходит любимый.

Тайни объявил отбой в восемь и, как всегда, пошутил насчет «кто рано встает…» и онанизма. И конечно, он сказал, что хочет, чтобы его ребята были красивыми в день приезда кардинала. В девять он погасил свет. Телевизор остался включенным. Фаррагат лег и заснул. Проснулся он от рева воды в бачке и тут же услышал гром. Сперва он обрадовался: звук показался ему приятным. Грохот грома как будто подтверждал, что небеса – это не бесконечность, а крепкая конструкция: купол, ротонды, арки. Но потом он вспомнил объявление, где было написано, что в случае дождя визит кардинала не состоится. Ему стало страшно при одной мысли о том, что ночной гром обещает длинный дождливый день. Не одеваясь, он подошел к окну. Да, этот голый человек боялся. Если пойдет дождь, не будет ни побега, ни кардинала – ничего. Сжальтесь же над ним, попытайтесь понять его страхи. Он одинок. У него забрали любовь, мир – все. Он хочет увидеть кардинала в вертолете. Со слабой надеждой Фаррагат думал о том, что гром может принести все, что угодно: холодный фронт, теплый фронт, ясный радостный день, когда воздух такой прозрачный. И тут начался дождь. На тюрьму изливались потоки воды. Однако через десять минут все закончилось. Гроза сжалилась и ушла на север, а к забранному решеткой окну долетел резкий запах, какой бывает после дождя. Его длинный-длинный нос всегда чутко улавливал этот аромат, и тогда Фаррагат кричал, махал руками, наливал себе выпить. Теперь пришло мгновенное воспоминание об этой первобытной радости – только воспоминание, потому что радость убивала решетка. Он вернулся в постель и заснул, слушая, как с навесов сторожевых вышек капает дождевая вода.

Фаррагат получил, что хотел: день несравненной красоты. Будь он на свободе, он бы смело сказал, что абсолютно счастлив. Настал праздник, день финального матча, поход в цирк, четвертое июля, регата; и, как и полагается в такой день, расчет был чистым, холодным и прекрасным. На завтрак – на средства диоцеза – им подали по два куска бекона. Фаррагат отправился за метадоном, и даже очередь из наркоманов – этот жалкий хвост человечества – излучала радость. В восемь каждый встал у двери своей камеры, все побритые, в белых рубашках и, судя по дикому смешению запахов, наполнявших блок Д, кое-кто намазал волосы гелем. Тайни всех проверил, и наступило неизменное на каждом празднике, перед каждым мероприятием ожидание.