Текст книги "Пять четвертинок апельсина"

Автор книги: Джоанн Харрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Брат с сестрой в изумлении взглянули на меня, но смолчали. Я тоже, меня распирали гордость и восторг от его похвалы.

– Мне выпала удачная неделя, – тем же тоном продолжал Лейбниц. – Жвачка, шоколад и… – он сунул руку в карман и вынул сверток, – …вот это!

Этим оказался носовой платочек с кружевами; он протянул его Ренетт. Сестра пуще запылала от смущения.

Потом он повернулся ко мне:

– Ну а ты, Уклейка, ты чего бы хотела? – Он усмехнулся: – Помаду? Крем для лица? Шелковые чулки? Хотя, скорее, это для твоей сестры. Куклу? Мишку?

Его слова звучали ласково-насмешливо, в глазах играли серебряные лучики.

Теперь самое время было бы сказать, что имя мадам Пети чисто случайно сорвалось у меня с языка. Но Кассис по-прежнему глядел на меня с изумлением, Лейбниц улыбался, и тут внезапно мне в голову пришла идея.

– Рыболовные снасти! – выпалила я, не колеблясь. – Настоящие, исправные снасти. – Я помолчала, глядя с вызовом ему прямо в глаза. – И еще апельсин.

16.

Через неделю мы снова встретились с ним на том же месте. Кассис явился, чтоб сообщить, что вчера в «Le Chat Rouget» до поздней ночи играли в рулетку, и еще то, что, стоя у кладбища, подслушал, как кюре Транкэ обмолвился о тайнике, где спрятано церковное серебро. Но Лейбниц слушал его невнимательно.

– Я сделал это втайне от наших, – сказал он мне. – Они бы вряд ли одобрили, узнав, что это для тебя.

Из-под небрежно брошенного на берегу кителя он достал узкую зеленую холщовую сумку фута в четыре длиной. Подпихнул ко мне. В ней что-то звякнуло.

– Это тебе, – сказал он мне, застывшей в нерешительности. – Бери.

В сумке была удочка. Не новая, но даже я понимала, что отличного качества, бамбуковая, почерневшая от времени, с поблескивающей металлической катушкой, крутившейся под пальцами послушно, как на подшипнике. От изумления у меня захватило дух.

– Это… мне? – переспросила я, не смея поверить такому счастью.

Лейбниц рассмеялся, весело, от души.

– Тебе, конечно! Рыболов рыболову друг, разве нет?

Я осторожно, любовно провела пальцами по удочке. Катушка была прохладная и чуть маслянистая на ощупь, будто специально смазанная жиром.

– Только держи ее в секрете, поняла, Уклейка! – сказал Лейбниц. – Ни слова ни родителям, ни друзьям. Ты ведь умеешь хранить тайны, правда?

Я кивнула:

– Умею!

Он улыбнулся. Глаза у него были ясные, темно-серые.

– Чтоб поймала щуку, про которую мне говорила, идет?

Я снова кивнула, и он снова засмеялся:

– Знаешь, на такой спиннинг даже немецкую подлодку можно подцепить!

Мгновение я оценивающе смотрела на него, просто чтобы понять, издевается он или подтрунивает. Он явно подсмеивался, но, как мне показалось, вполне добродушно, да и свою часть сделки он выполнил. Только одно не давало мне покоя.

– А мадам Пети, – робко начала я, – ей ничего плохого не будет, а?

Лейбниц вынул изо рта сигарету, стряхнул пепел в воду.

– Не думаю, – бросил он небрежно. – Если она будет держать язык за зубами. – Тут он резко перевел на меня взгляд, одновременно не выпуская из поля зрения и Кассиса с Ренетт. – К вам, всем троим, это тоже относится, ясно?

Мы кивнули.

– Ах да, вот еще что тебе, – он сунул руку в карман. – Боюсь, придется поделить на всех. Только один удалось достать.

И он протянул мне апельсин.

Ну как после этого не пойдет голова кругом. Мы все были очарованы. Кассис меньше, чем мы с Рен; наверно, потому, что был старше, больше соображал, по какому острому краю мы ходим. Ренетт краснела и смущалась, а я… что ж, я, должно быть, была покорена больше всех. Началось все с удочки, но и кроме этого было много всякого – и его выговор, и ленивые манеры, и его бесшабашность, и его смех. Да, уж он был по-настоящему неотразим, это точно, не то что суетливый, с бегающими глазками сын Кассиса Янник пытается из себя изобразить. Нет, Томас Лейбниц был хорош своей естественностью, даже в понятии диковатой девчонки, голова у которой забита всяким вздором.

Я не могла сказать точно, что в нем притягивало. Рен, наверное, сказала бы – то, как он на тебя смотрит и ничего не говорит; или как его глаза меняют цвет – то серо-зеленые, то серо-карие – как наша река; или как он ходит, пилотка чуть сдвинута на затылок, руки в карманах, точно мальчишка-прогульщик. Кассис, наверное, сказал бы, что все дело в его отчаянной храбрости: он мог переплыть Луару в самом широком месте или повиснуть вверх тормашками с помоста Наблюдательного Пункта с безрассудством подростка, которому неведом страх. Он не успел еще и ступить в Ле-Лавёз, как сразу нашел к нам подход. Сам родом из шварцвальдской деревни, он сыпал прибаутками про свою семью, про сестер и братьев, про свои жизненные задумки. Он вечно строил планы. Бывало, о чем бы ни говорит, каждая фраза начинается словами: «Когда война кончится и я разбогатею…» Его замыслам не было конца. Это был первый в нашей жизни взрослый, до сих пор думавший, как мальчишка, строивший планы, как мальчишка, и, может, в конечном счете именно это нас к нему и привлекало. Он был такой же, как мы, вот в чем дело. Он жил по нашим правилам.

На войне он убил одного англичанина и двух французов. Он не делал из этого тайны, и то, как об этом рассказывал, убеждало, что выбора у него не было. После мне приходила в голову мысль, что среди убитых им мог быть мой отец. Но даже и это я была готова ему простить. Я была готова простить ему все.

Конечно же, поначалу я вела себя с оглядкой. Мы встречались с ним еще три раза, дважды только с ним у реки, один раз в кино, где были и остальные – Хауэр, кургузый и рыжий Хейнеман и толстый, неповоротливый Шварц. Дважды посылали записки через мальчишку у газетного киоска, еще пару раз получали сигареты, журналы, книжки, шоколад и пакетик с нейлоновыми чулками для Ренетт. Дети обычно вызывают меньше подозрений. При них меньше остерегаются лишнего сболтнуть. Вы даже не представляете, сколько всякого мы разузнавали и все это передавали Хауэру, Хейнеману, Шварцу и Лейбницу. Другие солдаты не стремились с нами общаться. Шварц, по-французски говоривший плохо, иногда кидал плотоядные взгляды на Ренетт, нашептывая ей что-то сальное на своем скрипучем немецком. Хауэр был какой-то надутый и деревянный. А Хейнеман – какой-то суетливо-нервный, беспрестанно почесывал рыжую щетину, составлявшую основную часть его физиономии. В остальных немцах было что-то пугающее.

Только не в Томасе. Томас был такой же, как мы. Он нашел к нам подход, как никто другой. Оно и понятно: матери было явно не до нас, отец погиб на фронте, даже особых приятелей у нас не было, ну а тягот войны мы сильно не испытывали. Мы вряд ли отдавали себе отчет в том, что происходит, просто жили по своим понятиям в своем невежественном мирке. Жадная привязанность к Томасу обрушилась на нас нежданно-негаданно. Не из-за того, что он таскал нам шоколад и жвачку, косметику и журналы. Нам необходимо было хоть кому-то рассказывать о своих подвигах, чтоб хоть кто-то нами восхищался, чтоб иметь соратника в наших секретах, молодого, энергичного, рассказывавшего столько всего увлекательного, что даже Кассису о таком можно было только мечтать. И в одночасье мы все это получили. Мы были диковаты, как утверждала наша мать, а тут позволили себя приручить. Должно быть, он с самого начала это понимал, потому что сразу же верно себя повел, привечая нас поодиночке, вьжазывая к каждому свое особое отношение. Даже и теперь, прости, Господи, я почти готова в его искренность поверить. Даже теперь.

Для верности я припрятала удочку в Сундук Сокровищ. Пользоваться ею надо было с крайней осторожностью, так как у нас в Ле-Лавёз, если позабудешь прикрыть ставни, другие не позабудут влезть к тебе в окно, а матери и полунамека хватит, чтоб насторожиться. Поль, конечно, прознал, но я сказала ему, что это удочка отца, а со своим заиканием Поль в сплетники не годился. Но даже если что-то и заподозрил, Поль держал язык за зубами, и я была ему за то благодарна.

Июль выдался жаркий и отвратный, с постоянными грозами, когда багрово-серые тучи неистово сгущались над рекой. К концу месяца Луара вырвалась из берегов, течением унесло все мои сети и ловушки, вода залила кукурузное поле Уриа с едва начавшей желтеть кукурузой всего за три недели до урожая. В тот месяц дождь лил почти ежедневно, молния с треском разрывала небо, как громадный рулон серебряной бумаги; Ренетт визжала и пряталась под кровать, а мы с Кассисом, разинув рты, замирали у раскрытого окна, чтоб проверить, уловят ли наши зубы радиосигнал. Головные боли у матери сделались чаще, хотя в тот месяц я всего дважды, с запасом на следующий, подкладывала апельсиновый мешочек – обновленный кожурой нового апельсина, принесенного нам Томасом. Остальное добавлялось без моей помощи, мать часто мучилась по ночам, а вставая по утрам, еле ворочала языком и была мрачнее тучи. В такие дни я думала о Томасе, как страждущий о хлебе насущном. По-моему, и остальные тоже.

Фруктам нашим тоже досталось от дождя. Яблоки, груши и сливы непомерно разбухали, затем лопались и гнили на ветвях, а осы набивались в уродливые трещины в таком количестве, что кроны, наполняясь вялым жужжанием, бурели от них. Мать старалась изо всех сил. Она прикрывала своих любимцев от дождя брезентом, но даже это не спасало. Земля, пропекшаяся и побелевшая на июньском солнце, чавкала жижей под ногами, деревья стояли в лужах воды, от которой гнили выступавшие из земли корни. Мать наваливала горой вокруг стволов опилки вперемешку с землей, но и это мало помогало. Плоды падали на землю, превращая ее в липкое фруктовое месиво.

Мы спасали все, что можно было спасти, мы переваривали недозрелые фрукты в джем, но было ясно, что зерновые безвременно погибли. Мать вообще прекратила с нами разговаривать. На все это время ее сжатые губы стянулись бесцветным рубцом, глаза ввалились. Тик, предвозвестник ее головной боли, теперь почти не исчезал, а количество таблеток в банке в ванной комнате таяло быстрей обычного.

Рыночные дни теперь протекали в безрадостном молчании. Продавали что могли – с зерновыми было худо по всей округе, не осталось на Луаре фермера, которого бы миновала беда, – а бобовые, картофель, тыквы и даже помидоры погубили жара и дожди, везти на продажу особо было нечего. Потому мы принялись продавать свои зимние запасы: консервированные фрукты, сушеное мясо, заготовки из домашней птицы и тушеную свинину, которую мать заготовила, когда в последний раз зарезала поросенка. Она впала в отчаяние, каждая распродажа была для нее последней. Порой вид у нее был такой безнадежный и безрадостный, что покупатели скорей шарахались от нее, чем выстраивались в очередь, и мне одной приходилось кое-как изворачиваться ради нее – ради нас, – а она стояла как каменная, с невидящим взглядом и с пальцем, приставленным к виску, как взведенный курок.

Однажды, когда приехали на рынок, мы увидели, что лавка мадам Пети наглухо заколочена. Торговец рыбой мсье Лу рассказал, что в один прекрасный день она собрала вещи и уехала без всяких объяснений и не оставив адреса.

– Это ее немцы, что ли? – спросила я, слегка похолодев.

Мсье Лу как-то странно на меня посмотрел.

– Ничего мне про это неизвестно, – отрезал он. – Знаю только, что вдруг собралась и уехала. Про что другое ничего не слыхал. И если ты не дура, то и ты болтать кругом не будешь.

Он смотрел на меня так колюче и неприветливо, что я смущенно извинилась и попятилась, позабыв свой сверток с обрезками.

К чувству облегчения от известия, что мадам Пети не арестовали, примешивалось странное чувство неудовлетворенности. На какое-то время я затаилась, но потом стала потихоньку разузнавать в Анже и в нашей деревне про тех людей, о которых мы что-то сообщали. Мадам Пети; мсье Тупей, он же Тубо, учитель латыни; парикмахер из цирюльни напротив «Le Chat Rouget», которому приходила уйма посылок; подслушанный однажды в четверг у «Palais-Doré» после кино разговор двоих мужчин. Удивительно: мысль, что мы, – возможно, вызывая насмешки, а то и презрение у Томаса и его приятелей, – собираем всякую ерунду, меня заботила больше, чем мысль, что мы можем причинить вред тому, на кого доносим.

Думаю, Кассис с Ренетт уже понимали, как обстоит дело. Но девять лет – это все-таки не двенадцать и не тринадцать. Мало-помалу я стала соображать, что ни один из разоблачаемых нами людей не был арестован и даже не подвергнут допросу, как ни одно из названных нами подозрительных мест не было подвергнуто немцами обыску. Даже таинственное исчезновение мсье Тубо нашло ясное объяснение.

– Так его дочь к себе в Ренн на свадьбу позвала, – весело сказал мсье Лу. – Ничего тут таинственного, киска. Я сам приглашение ему доставил.

Целый месяц меня изводила мысль о мсье Тубо, от неизвестности гудело в голове, будто там поселился рой ос. Я думала про это, когда ловила рыбу, когда ставила ловушки, когда мы играли с Полем в перестрелку, когда копали себе землянки в лесу.

Я осунулась. Мать критически оглядывала меня и заявляла, что я слишком быстро расту и что это сказывается на моем здоровье. Она повела меня к доктору Лемэтру, который прописал мне пить по стакану вина ежедневно, но даже эта мера не принесла результатов. Мне стало чудиться, будто все на меня смотрят, будто все обо мне говорят. Я вообразила почему-то, что Томас со своими приятелями – тайные члены Сопротивления и что они вот-вот готовы меня разоблачить. Наконец я призналась в своих страхах Кассису.

Мы были с ним вдвоем на Наблюдательном Посту. Снова шел дождь, и Ренетт, простудившись, осталась дома. Выкладывать ему все я вовсе не собиралась, но стоило мне только раскрыть рот, как слова посыпались из меня, как зерно из рваного мешка. Я никак не могла их унять. В руке я держала зеленую сумку с удочкой, и в сердцах я швырнула ее с дерева вниз прямо в кусты, и она грохнулась в заросли ежевики.

– Что мы им, сопляки? – орала я как безумная. – Почему они не верят тому, что мы рассказываем? Тогда зачем Томас принес мне это, – отчаянный жест в сторону канувшей вниз сумки с удочкой, – если я не заслужила?

Кассис непонимающе смотрел на меня.

– Ты так говоришь, будто хочешь кого-то подвести под расстрел, – колюче сказал он.

– Да нет же! – сердито сказала я. – Я просто думаю.

– Чтобы думать, надо голову иметь! – Он произнес это прежним тоном, свысока, раздраженно и даже презрительно. – Ты что же, считаешь, что мы сотрудничаем с ними, чтоб кого-то засадить или сгноить? Вот как ты это понимаешь!

Он говорил с явным возмущением, но я чувствовала, что втайне он польщен. Да, подумала я, именно так я это понимаю. Если хочешь знать, Кассис, именно так оно и есть на самом деле. Но промолчала, только плечом повела.

– Ну и наивная же ты, Фрамбуаз! – важно произнес мой брат. – Видно, ты и впрямь слишком мала, чтоб влезать в эти вещи.

И тут я поняла, что даже он с самого начала не понял. Он соображал быстрее меня, но вначале и он не ухватил, что к чему. В тот первый день в кино он явно здорово струхнул, даже вспотел, так поджилки тряслись. И тогда, когда он разговаривал с Томасом, я видела страх в его глазах. Потом, только потом он разобрался по-настоящему.

Кассис раздраженно махнул рукой и отвернулся.

– Шантаж! – резко бросил он, как плюнул. – Неужели не поняла? В этом все дело. Думаешь, им там, в Германии, сладко? Думаешь, там им лучше живется, чем нам тут? Что у их детей все есть, и ботиночки, и шоколад, и всякое такое? Думаешь, и им тоже иногда того же не хочется?

Я ошарашенно смотрела на брата.

– Да где тебе понять! – Я видела, что окрысился он не на мое невежество, а на свое собственное. – Там у них те же самые дела, дура! – кричал он. – Они подбирают тут всякое барахло, чтоб домой отсылать. Разузнают, кто тут чем живет, ну и требуют плату за свое молчание. Помнишь, что он сказал про мадам Пети: «настоящий черный рынок», «на все вкусы». Думаешь, ее бы просто так отпустили, если б он хоть кому-то о ней рассказал? – Дыхание у Кассиса зашлось, как будто он вот-вот расхохочется. – Как же! Ты слыхала, как они в Париже с евреями расправляются? Ты про лагеря смерти слыхала?

Я растерянно повела плечами. Ну да, я про это слыхала. Но ведь в Ле-Лавёз все казалось совсем не так. Конечно же, слухи до нас доходили. Но в моем мозгу они почему-то связывались с лучом смерти из «Войны миров». Представление о Гитлере путалось в моей голове с фильмами Чарли Чаплина, с киношными журналами Ренетт, реальность мешалась с вымыслом, слухами, придумками, ежедневные новости сливались с бесконечной историей звездных сражений за пределами далекой планеты Марс и ночными полетами через Рейн, вооруженными бандитами и расстрельной командой, немецкими подлодками и «Наутилусом», который в 20 000 лье под водой.

– Шантаж? – спросила я тупо.

– Сделка, – уточнил Кассис резко. – Думаешь, честно, когда у одних есть шоколад, кофе, хорошие ботинки, журналы, книги, а у других этого нет? Как ты считаешь, должны они платить за излишки? Поделиться хотя бы самую малость? Ну а ханжи, как мсье Тубо, вруны? Разве они тоже не должны платить? Что им стоит раскошелиться? И ничего им за это не будет.

Похоже, он повторял слова Томаса. И потому не прислушаться я не могла. Я неуверенно кивнула. По-моему, это Кассиса успокоило.

– Это же вовсе не воровство, – продолжал он настойчиво. – То, что на черном рынке, оно всем принадлежит. Я просто слежу, чтобы нам досталось по справедливости.

– Как Робин Гуд?

– Вроде того.

Я снова кивнула. Послушать его, так выходит все честно и правильно.

Удовлетворившись, я пошла извлекать свою удочку из ежевичных зарослей, теша себя мыслью, что в конце-то концов я ее заработала.

Часть третья
закусочная на колесах

1.

Прошло, наверно, месяцев пять, как умер Кассис, – года через три после той истории с Мамусей Фрамбуаз, – и Янник с Лорой снова заявились в Ле-Лавёз. Было лето, и моя дочь Писташ гостила у меня с двумя своими детьми, Прюн[51]51
  Prune – слива (фр.).


[Закрыть] и Рикотом,[52]52
  Ricotta – итальянский домашний сыр.


[Закрыть] и мы жили счастливо. Детишки быстро подрастали, прелестные, как и их мать: Прюн – курчавая, с глазками-шоколадками, Рикот – рослый мальчик, щечки как персики. И так бурлили они смехом и проказами, что, глядя на них, меня неудержимо, до боли в сердце, тянуло в молодость. Клянусь, когда они приезжали, лет сорок у меня как рукой сбрасывало. В то лето я учила их ловить рыбу, ставить закидушки с наживкой, готовить сласти из жженого сахара и варить варенье из зеленого инжира. С Рикотом мы вместе читали «Робинзона Крузо» и «20 ООО лье под водой», а Прюн я вдохновенно врала про то, какую необыкновенную рыбу вылавливала, и рассказывала леденящие душу истории про коварные козни Матерой.

– Рассказывали, будто если ее поймаешь, а потом отпустишь, она исполнит твое заветное желание, но стоит ее увидеть, хотя бы краешком глаза, и при этом не поймать – тебя ждет что-то ужасное.

Прюн заглянула мне в глаза своими бархатными глазками, уютно пристроив во рту большой палец. – Ужасное? Что? – прошептала она с замиранием. Понизив голос, я произнесла зловещим шепотом:

– Смерть, золотко мое. Пусть не твоя. Того, кого ты очень любишь. Ну, или еще хуже того. Но все равно, даже если тебе удастся уцелеть, проклятие Матерой будет преследовать тебя до самой могилы.

Писташ метнула на меня осуждающий взгляд.

– Не понимаю, мама, зачем ты рассказываешь ей такие истории, – с упреком сказала дочь. – Хочешь, чтоб ей кошмары снились и чтоб она описалась в кроватке?

– Я не писаюсь в кроватке! – запротестовала Прюн. Она жадно уставилась на меня, теребя за руку: – Бабуля, а ты видала Матерую? Видала? Скажи, видала?

Тут я похолодела, жалея, что затеяла этот рассказ. Писташ, резко взглянув, потянулась снять Прюн у меня с коленей.

– Хватит, не приставай к бабушке, Прюнетт. Уже спать пора, а ты еще и зубки не почистила, и…

– Ну, бабулечка, скажи? Ты ее видела?

Я прижала к себе внучку, и внутренняя дрожь слегка утихла:

– Знаешь, золотко, я охотилась за ней целое лето. Как только не пыталась ее поймать, и сетями, и на леску, и плетеной ловушкой, и приманивала. Каждый день устанавливала, проверяла дважды в день, иногда и чаще.

Прюн серьезно смотрела на меня:

– Наверно, тебе очень хотелось, чтоб она исполнила твое желание, да?

Я кивнула:

– Наверное.

– И ты поймала ее?

Глазки у нее горели. От нее пахло печеньем и свежескошенной травой, восхитительно теплым, нежным ароматом детства. Старикам нужно, знаете ли, чтоб молодое было рядом, лучше вспоминается.

– Поймала, – с улыбкой сказала я.

Широко раскрытые глазки в нетерпении впились в меня. Почти шепотом Прюн спросила:

– И что ты ей загадала?

– Ничего не загадала, золотко, – тихо ответила я.

– Так она не поймалась? Я покачала головой:

– Да нет. Я правда поймала ее.

Теперь и Писташ смотрела на меня, лицо ее было в тени. Прислонив пухлые ладошки к моим щекам, Прюн нетерпеливо спросила:

– И что?

Мгновение я смотрела на нее. Потом сказала:

– Я не бросила ее в воду. Все-таки я поймала ее, но я ее не отпустила.

Хотя ведь все было не совсем так, сказала я себе. Это не вполне правда. И я поцеловала внучку, пообещав, что доскажу эту историю после и что сама не знаю почему надумала морочить ей старыми рыбачьими бреднями голову на ночь. И несмотря на протесты Прюн, мы, уговорами и болтовней, уломали ее наконец отправиться спать. В эту ночь долго еще, когда в доме уже все спали, я не могла уснуть. Обычно заснуть мне ничего не стоило, но на этот раз многие часы я не могла найти себе покоя, и даже во сне мне явилась Матерая в глубинах темных вод, и я все тянула, тянула, тянула ее кверху, и будто ни я, ни она ни за что не хотели сдаваться.

В общем, вскоре после этого и появились Янник с Лорой. Началось с ресторана, скромно так пришли, как обычные посетители. Взяли brochet angevin и tourteau fromage.[53]53
  Щука «по-анжейски» и сырный хлеб (фр.).


[Закрыть] Я потихоньку посматривала за ними с моего кухонного поста, но они вели себя тихо, скандалов не устраивали. Переговаривались между собой вполголоса, не запрашивали ничего этакого из винного погреба и на сей раз «мамусей» меня не называли. Лора обворожительно улыбалась, Янник был ласков. Оба были крайне любезны и всем крайне довольны. Мне даже было приятно отметить, что теперь они уже не обнимались и не целовались при всех, и я даже снизошла немного поболтать с ними за кофе с птифуром.

Лора постарела за эти три года. Похудела – возможно, в дань моде, что ей совсем не шло, – ее волосы медного цвета были коротко острижены и прилизаны на голове, как шлем. И какая-то она стала нервная, то и дело чешет себе живот, как будто у нее там болит. Янник на первый взгляд почти не изменился.

Бодрым голосом сказал, что с рестораном у них все в порядке. Полно денег скопили. Весной собираются слетать на Багамы, уже столько лет не отдыхали вместе. О Кассисе говорили уважительно и, как мне показалось, с искренним чувством утраты.

Мне уж показалось, что я была к ним несправедлива.

Я ошиблась.

Через пару дней они пожаловали ко мне на ферму, как раз когда Писташ собиралась укладывать детей спать. Принесли всем нам подарки – конфеты для Прюн и Рикота, цветы для Писташ. Дочь смотрела на них с натянуто-любезной улыбкой, так, по моим наблюдениям, у нее выражалась антипатия, но те наверняка углядели в этом выражении некоторую придурковатость. Лора с назойливым любопытством, показавшимся мне отвратительным, рассматривала детей; она то и дело стреляла глазами в сторону Прюн, игравшей на полу сосновыми шишками. Янник расположился в кресле у камина. Я чувствовала себя скованно в присутствии Писташ, молча сидевшей рядом, и надеялась, что незваные гости скоро откланяются. Однако они явно не собирались уходить.

– Еда была просто великолепна, – лениво сказал Янник. – Твоя brochet, непонятно, как это у тебя получается, но прямо чудо.

– Нечистоты, – улыбаясь, сказала я. – Теперь столько их сливают в реку, что рыба буквально только ими и питается. По-нашему – луарская икра. Очень минералов много.

Лора ошалело уставилась на меня. Тут Янник выдал легкий смешок «хе-хе-хе», и она тотчас подхватила.

– Мамуся, в юморе тебе не откажешь. Хе-хе. Луарская икра. Ну ты даешь!

Но я заметила, что о щуке они больше не вспоминали.

Потом заговорили про Кассиса. Сперва так, ничего особенного, вот папаша порадовался бы племяннице и ее детишкам.

– Все твердил, как было бы хорошо, если б у нас родились детки, – сказал Янник. – Но Лоре при такой ее занятости….

– У нас впереди еще уйма времени, – почти грубо перебила его Лора. – Я ведь еще не старуха!

Я головой покачала:

– Нет, вовсе нет.

– К тому же в тот момент надо было думать, как добыть дополнительные средства по уходу за папой. Он ведь, мамуся, нам почти ничего не оставил, – сказал Янник, грызя мое песочное печенье. – Все, что у него было, купили мы. Даже его дом.

Звучало правдоподобно. Кассис был не из тех, кто накапливает добро. Деньги утекали у него между пальцев, превращаясь в дым, вернее, перетекали к нему в брюхо. Пока жил в Париже, только и знал, что себя тешил.

– Мы, понятно, на него не скупились, – сказала Лора вкрадчиво. – Мы очень любили бедного папочку, правда, chéri?[54]54
  Милый (фр.).


[Закрыть]

Янник усердно закивал:

– Как же, очень любили! Как не любить, такая широкая душа. Ни разу даже не заикнулся о своем праве на дом, на наследство всякое. Надо же!

И глянул на меня, дернувшись по-крысиному.

– Что? Что такое?

Я вскочила с места, чуть не расплескав кофе, с неловкостью чувствуя, что рядом сидит Писташ и все это слышит. Я никогда не рассказывала дочерям ни про Ренетт, ни про Кассиса. Они никогда их не видели; считали, что у меня нет ни братьев, ни сестер. И о своей матери я ни слова им не говорила.

Похоже, Янник оробел:

– Ведь он же, мамуся, должен был унаследовать этот дом…

– Мы к вам не в претензии, но…

– Он же старший, а по завещанию матери… – Так, минуточку! – Я пыталась унять визгливые нотки в голосе, но все-таки взвилась точно, как моя мать, что даже Писташ заморгала. – Я щедро заплатила Кассису за этот дом, – сказала я уже не так громко. – После пожара остались только голые стены, внутри все выгорело, сверху одни балки торчали. Он бы ни за что здесь жить не смог, да и не хотел он. Я. заплатила хорошие деньги, больше, чем могла себе позволить, и…

– Все, все, все. Нет проблем! – Лора сверкнула глазами на мужа. – Никто не утверждает, что ваш договор неправомерен.

Неправомерен!

Словечко под стать самой Лоре: броское, самодовольное, с точно рассчитанной подначкой. Я почувствовала, как мои пальцы сжали ободок чашки с горячим кофе, на кончиках проступили розовые пятна.

– Попытайся нас понять. – Это Янник, толстые щеки лоснятся. – Бабушкино наследство…

Разговор принял неприятный для меня оборот. Особенно неприятно мне было оттого, что при нем присутствует Писташ и с изумлением ловит каждое слово.

– Да никто из вас мать мою даже в глаза не видал, – резко перебила я племянника.

– Не в этом дело, мамуся, – быстро сказал он. – Главное в том, что вас у нее было трое. И что наследство было поделено на троих. Ведь так?

Насторожившись, я кивнула.

– А теперь, когда бедный папа скончался, спросим себя: справедлив ли заключенный между вами двумя неофициальный договор в отношении остальных членов семьи? – Янник произнес это без нажима, но глаза у него при этом блеснули, и тогда я неожиданно злобно выкрикнула:

– Какой такой неофициальный договор? Говорю тебе, я заплатила хорошие деньги! И бумаги подписала…

Лора положила ладонь мне на руку:

– Янник вовсе ничего против вас, мамуся, не имеет!

– Еще чего! – холодно сказала я. Пропустив это мимо ушей, Янник продолжал:

– Просто некоторые могут подумать, что такой договор, который был у тебя с бедным папой, человеком больным и нуждавшимся в деньгах…

Я заметила, что Лора следит глазами за Писташ, и ругнулась про себя.

– …к тому же и невостребованная треть наследства, которая принадлежит тете Рен…

Наследство, хранящееся под полом в погребе. Десять ящиков бордо, отложенных в тот год, когда она родилась, заложенных сверху плиткой, зацементированных сверху от немцев, со временем выросших в цене до тысячи франков и больше за каждую бутылку. Скорее всего – навеки законсервированная коллекция. Черт побери! Вечно Кассис в ответственных случаях не умел держать язык за зубами. Я резко взорвалась:

– Это все ей. Я не притрагиваюсь к этому.

– Понятно, что нет, мамуся. И все же…

Янник печально усмехнулся и стал так похож на моего брата, что у меня защемило сердце. Я бегло взглянула на Писташ: она сидела выпрямившись, застыв на стуле с каменным лицом.

– …все же нельзя не допустить, что тетя Рен вряд ли в ее положении может на это претендовать, поэтому не считаешь ли ты, что было бы справедливо для всех остальных…

– Это все принадлежит Рен, – отрезала я. – Я к этому не прикоснусь. И вам не позволю, пока моя воля. Понятно?

Тут вступила Лора. В этом черном платье, в желтом свете лампы вид у нее был какой-то болезненный.

– Простите, – сказала она, многозначительно посмотрев на Янника, – мы затеяли этот разговор не из-за денег. Разумеется, мы не ждем от вас, чтобы вы отдавали свой дом или часть наследства тети Рен. Если так прозвучало в наших словах…

Я недоуменно вскинулась: – Тогда какого черта все это…

– У вас ведь книга? – перебила меня, сверкнув глазами, Лора.

– Книга?

– Нам папа рассказывал, – кивнул Янник. – Что ты ему показывала.

– Книга с рецептами, – произнесла Лора на удивление спокойно. – Вы, должно быть, все уже знаете наизусть. Может, дадите нам посмотреть – на время?

– Мы, конечно же, заплатим за все, что используем, – поспешил добавить Янник. – Представь, ведь это снова возродит славное имя Дартижан.

Уж лучше бы он этого имени не произносил. Если какое-то время во мне боролись смятение, страх и недоверие, то от этого «Дартижан» меня вдруг охватил такой ужас, что я смахнула со стола кофейные чашки, и они разбились вдребезги о терракотовую плитку, положенную матерью. Я видела, как странно смотрит на меня Писташ, но сдержать свой гнев была уже не в силах.

– Нет! Ни за что!

Мой голос, как огненный воздушный змей, взметнулся к потолку маленькой кухни, и на мгновение мне показалось, что я, вырвавшись из собственного тела, смотрю на себя бесстрастно свысока и вижу неопрятную, востроносую женщину в сером платье и с волосами, туго стянутыми на затылке в пучок. Я увидела чужое выражение прозрения в глазах своей дочери, затаенную враждебность племянника с его женой, и снова ярость охватила меня, и на мгновение я сорвалась.

– Знаю я, что вам надо! – рычала я. – Не смогли заполучить Мамусю Фрамбуаз, нацелились на Мамусю Мирабель! Верно? – Дыхание колючей проволокой перехватывало в груди. – Не знаю, что вам Кассис наговорил, но не его это дело и не ваше. Этого нет больше, умерло. Ее уже нет, и ни черта вы от меня не получите, ждите хоть сто лет!