Текст книги "Сибирский эндшпиль"

Автор книги: Джеймс Патрик Хоган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

В противоположном конце комнаты была открытая дверь, и как только слух Мак-Кейна привык к тишине после шума снаружи, он услышал внутри звуки движения. Через мгновение в двери появился мужчина со шваброй. Мак-Кейн не двигался. Человек вышел наружу и подошел к крайнему столу. Восточные черты лица, худой, вдобавок к положенной серой робе на нем была черная ермолка. У него было непонятное лицо, и подтверждавшее и спорившее с годами, которые чувствовались в фигуре, морщинки возле мудрых глаз и странно гладкое лицо. Он носил короткую бороду, уже начавшую седеть, но глаза его были яркими и внимательными, как у любопытного ребенка.

– Вы, наверное, американец. – сказал он. – Мое имя Накадзима Лин Комеи Цо Лян. – Голос и выражение лица были нейтральными, в них не было ни поспешного тепла, ни враждебности. Мак-Кейн смешался. Имя было типично азиатским, сначала фамилия, но сначала было сказано японское имя, а остальные два были определенно китайскими. Он с любопытством глядел на Мак-Кейна, явно пытаясь понять, значит ли это противоречие что-то для Мак-Кейна или нет.

– А вообще меня зовут Ко.

– Льюис Мак-Кейн. Можно просто Лью.

Ко подошел к Мак-Кейну и жестом показал ему на нижнюю койку в первой секции слева.

– Ваше место будет здесь. – Потом он кивнул на койку напротив. Верхние нары были подняты к стене на шарнирах, и Мак-Кейн подумал, что в камере еще есть свободные места.

– А здесь живу я. Похоже, что нам придется быть соседями. – Ко хорошо говорил по-английски, с неторопливой и старательной артикуляцией.

– Отлично. Кстати, ваше имя – вы китаец или японец?

– И то и другое, это случилось уже много поколений назад. Вполне в духе нашего столетия.

– Я жил в обоих странах. Вы говорили так, как будто знали о моем прибытии.

– Старосту блока обычно предупреждают о новичках.

– А что такое староста?

– Вы не знаете местную систему?

– Как я могу ее знать?

– Разве вас не перевели из другой секции Замка?

– Нет, я приехал только что.

Ко кивнул:

– Понятно. В каждой камере есть староста. Это заключенный, которому доверяют, он отвечает за дисциплину, принимает жалобы у других заключенных и передает их начальству, назначает на работы. Нашего старосту зовут Лученко, он русский. – Ко махнул рукой в дальний конец комнаты. – Его койка там. Когда он вернется, поговорит с тобой.

– Ну и как он?

– Когда как, но в общем – все в порядке.

Мак-Кейн посмотрел на свою койку, на ней не было ничего, кроме матраса.

– А где взять простыни, одеяло и все остальное?

– Ты получишь на складе полный набор – миску, ложку, кружку и все остальное.

– А где это?

– В комплексе Центр, по ту сторону улицы Горького.

– Улицы Горького?

– Откуда ты попал в блок. Если хочешь, я покажу тебе, где это, когда закончу.

– Ты здесь все время, Ко?

– Полдня в течение недели отведено для уборки камеры. В эту неделю моя очередь. Отличная возможность подумать в тишине и спокойствии. Здесь, в Замке, редко можно побыть одному.

– Долго ты здесь?

– Около года.

Мак-Кейн кивнул и подошел ближе, чтобы рассмотреть верхнюю койку своей секции, пытаясь узнать, что за человек будет его ближайшим соседом. Над подушкой несколько вырезок из журналов с голыми бабами, обложка рок-журнала с какой-то поп-группой, играющей на фоне звездно-полосатых букв USA, на подушке свернутая футболка с эмблемой Университета Огайо.

– За что ты здесь? – поинтересовался он.

– Вы говорите по-русски? – неожиданно спросил его Ко. – Ты говоришь по-русски?

Мак-Кейн повернул голову и секунду посмотрел на него, потом кивнул:

– Да.

– Где ты жил в Америке? – продолжал Ко, все еще по-русски. – Ты давно на "Терешковой"? В чем состоит твое нарушение?

Мак-Кейн понял, в чем дело, и кивнул, соглашаясь.

– Я не знаю вас. – согласился он, переходя обратно на английский.

– И я – вас. И вы, наверное, уже поняли, что здесь приучаешься не задавать таких вопросов иностранцам.

– А я бы признался в том, что знаю русский, если был подсадным?

– Маловероятно. Впрочем, если ты очень умен, то мог бы.

– А они часто очень умны?

– Нет. Но когда такое случается, то они опаснее всего.

Мак-Кейн вздохнул. Ему нечего было сказать, чтобы рассеять подозрения. Для этого потребуется время и терпение. Он сел на койку и занялся содержимым своих сумок.

– А что за парень надо мной? – спросил он. – Еще один американец?

Ко коротко рассмеялся:

– Нет, на американец. Американофил. Его зовут Мунгабо, он зигандиец. У русских странное представление об американском образе жизни, особенно в том, что касается расовых предрассудков, которые раздувает их пропаганда. Они решили, что будет забавно положить американца под негром. У Лученко странное чувство юмора. – Ко повернулся и пошел к двери в конце камеры. Туалет и раковина здесь. Когда я закончу с этим, я отведу тебя на склад.

– А что такого этот зигандиец сделал для Америки, что его привезли сюда?... или я не должен спрашивать и об этом?

– Нет, об этом знают все. Он угнал к ним секретный русский самолет МиГ-55. По крайней мере, так решил трибунал. Мунгабо твердил им, что электронная навигационная система вышла из строя, но КГБ не верило ему. Они решили, что это было умышленно.

– А почему они так решили?

– Это элементарно. Компьютеры, сделанные при марксистской экономике, сказали ему, не ломаются.

10

Доктор Филип Кресс, из национальной лаборатории Брукхейвен, Лонг Айленд, грустно смотрел из-за стола президиума на ряды делегатов Третьей конференции по физике связи, устроенной Японским Научным Советом в университетском городке Цукуба.

– Несомненно, эксперименты по подводному детектированию нейтрино дают неоднозначные результаты по нескольким причинам. – продолжил он. Основная проблема – чисто статистическая. Мы говорим об выделении ничтожно редкого явления на огромном шумовом фоне. Как бы вы не подходили к решению этой проблемы, вам придется отнимать от одного большого и неточно вычисленного числа отнимать другое большое число, чтобы получить то маленькое значение, которое мы ищем. Это сложная проблема, и мы работаем над ее решением. Вот все, что я могу сказать. – Он развел руками, давая понять, что закончил, и откинулся в кресле, разжигая свою трубку.

Председатель, Жюль Дюпальм, из французской телекоммуникационной корпорации Алкатель, посмотрел по сторонам:

– Итак? Вопросов из зала нет? Хорошо. Тогда одно объявление и мы делаем перерыв на обед. Не могут ли все те, кто...

– Один вопрос. – В середине зала встал один японец. Из пятого ряда на него со вздохом обернулся доктор Мелвин Бауэрс, из института физики плазмы в Ливерморе, Калифорния. Он уже проголодался, кроме того, коммуникация с помощью пучков нейтрино, пропускаемых сквозь Землю, была не его отраслью. Он поерзал в своем кресле, пытаясь вспомнить, как назывался тот бар, что Сэм и Макс обнаружили прошлым вечером – тот, где девочки из бара не носили трусиков и садились гостям на колени. Японец тем временем продолжал:

– Я вижу одну трудность с теми данными, которые были выбраны, как возможные. Нет никаких положительных указаний на то, что это именно нейтрино-индуцированные мюоны, а не атмосферные мюоны. Конечно, если зарегистрированный мюон пришел снизу, то это несомненно нейтриноиндуцированный мюон. Но в данном случае это не так. Все регистрированные мюоны попали на детектор сверху. Даже в этом маленьком примере такая асимметрия беспокоит меня.

– Фил? – повернулся Дюпальм.

Кресс помахал спичкой в воздухе, погасил ее и бросил в пепельницу:

– Да, я согласен с вами, это не совсем то, что вы могли бы ожидать... – Ответ был неудовлетворительным даже для него самого. – Но мы увеличили пороговую чувствительность наших детекторов на порядок. Может быть, нам необходимо еще раз проверить их. Трудно сказать без дальнейшего анализа.

– Благодарю вас. – Японец неудовлетворенно кивнул и сел на место. Дюпальм еще раз взглянул в свои бумаги, собираясь сделать объявление.

В этот момент микрофон притянул к себе профессор Масаки Куришода из университета Осака, выглядевший в течение всего заседания загадочно отстраненным. Боуэрс простонал про себя. Куришода улыбнулся аудитории из-под тяжелых очков:

– Конечно, может быть и еще одна причина, по которой вы, джентльмены, не можете получить однозначных доказательств существования нейтрино, их может просто не существовать. – Кто-то в передних рядах рассмеялся, но осекся, поняв, что Куришода не шутит. Профессор внимательно смотрел на аудиторию, переводя взгляд с одного края зала на другой, пока не убедился, что его внимательно слушают. Даже Боуэрс на мгновение забыл про обед. Куришода широко развел руками:

– Объяснение незнаемого ненаблюдаемым – это всегда сомнительный путь. Существование нейтрино было постулировано Паули, чтобы соблюсти закон сохранения момента и спина в бета-распаде нейтрона на протон и электрон. Все последующие исследования на эту тему только углубили это допущение. Иногда мы... видите ли, иногда мы представляем мир так, как нам кажется, диктуют факты, и ошибаемся. Мы ищем решение проблемы в рамках господствующего академического течения. – Он сделал паузу и еще раз широко улыбнулся. Никто не перебивал его.

Тогда профессор продолжил:

– Если мы расширим закон сохранения и примем существование отрицательной энергии, предложенное Дираком, – а почему мы, собственно, должны ограничивать энергию только положительными рамками – только потому, что так принято? – тогда этот распад объясняется очень просто, без необходимости представлять фотон, как электронно-позитронную пару: позитрон становится просто "дырой", оставленной в море Дирака электроном, перешедшим в положительное состояние в результате поглощения протона. Понятие о пустом месте со свойствами частицы могло бы быть странным во времена Дирака, но сегодня, в эпоху полупроводников, мы принимаем это, как должное. И тогда распад нейтрона становится простым событием, электрон испускается, позитрон поглощается. Мы больше не нуждаемся в нейтрино, уносящем прочь недостающую энергию, так как электрон поглотил ее, перейдя с отрицательного уровня. И так как в процесс вовлечено три частицы, условие сохранения спина также соблюдено.

Его перебил Кресс с другой стороны стола:

– Но... минутку, минутку, а как быть со слабым взаимодействием? Вы только что вообще выдернули опору из-под слабого взаимодействия. Я хочу сказать...

Куришода пожал плечами:

– Я понял. Вы хотите напомнить мне о теории, объединившей в 80-х слабое и электромагнитное взаимодействие. Но я считаю, что "слабое" взаимодействие – не более, чем электромагнитные силы, действующие между диполями элементарных частиц и диполями электронов в отрицательном энергетическом состоянии. И тогда, если две силы на самом деле являются одной и той же, тогда нам необходимо пересмотреть всю проблему.

Аудитория зашумела, кто-то покачал головой. Раздалось возражение:

– Но ведь существование нейтрино подтверждено, не так ли? Я имею в виду, что нейтрино детектируются. Они детектировались еще в 50-е.

– Коуэн и Рейнс. – добавил другой голос. – Нейтриноиндуцированная трансмутация хлора в аргон.

– Предполагаемая нейтрино-индуцированная. – ответил Куришода, как будто дожидался этого. – Механизм, описанный мной, объясняет это не хуже.

– Но поводились эксперименты, доказывавшие, что они не только существуют, но и обладают массой. – вмешался один из членов президиума. И массу даже измерили.

– Как еще вы сможете объяснить убыль массы?

– А другие эксперименты доказали, что они не обладают массой. парировал Куришода. – Некоторые экспериментаторы сообщали, что нейтрино колеблются между тремя состояниями, а другие этого не обнаруживали. Что касается дефекта массы, то, может быть, нам нужно поискать еще один глюонный клей. – Он повернулся и качнул головой в сторону. – Фил Кресс сам только что рассказал нам об огромных трудностях в обнаружении неизвестно чего и об неоднозначности суждений, что же это такое. Проще говоря, все это основано на статистических методах, которые сами по себе сомнительны. Ничто не доказывает нам, что у нейтрино есть масса, что они колеблются между тремя состояниями, или что они существуют вообще. Я уверен, что все, объясняемое с их помощью, может быть объяснено более просто и в знакомых терминах. Бритва Оккама.

Аудитория была настроена продолжать и дальше, но Дюпальм поднял руку, прежде чем кто-то успел вмешаться:

– Леди и джентльмены, обед ждет. Может быть, нам организовать специальное заседание сегодня вечером, чтобы обсудить возникшую тему далее? – Он вопросительно посмотрел на кого-то в передних рядах – Да, сегодня после обеда мы разошлем детали... – Несколько секунд он искал фразу, которой можно было бы закончить. – Может быть, наши рассуждения о связи с помощью пучков нейтрино несколько преждевременны?

Кто-то в президиуме улыбнулся, кто-то покачал головой. Атмосфера разрядилась.

– А вы еще не подумали о тахионах? – бросили из аудитории. – Как насчет этого, профессор Куришода? Тахионы существуют?

Профессор метнул взгляд поверх очков:

– Ну конечно. Тахион – это квант дурного вкуса.

Пять минут спустя участники вливались в центральную столовую и рассаживались за столиками, на которых уже стояли рыбные закуски, фруктовые соки, чай. Мелвин Боуэрс направился в тихий уголок столовой. К нему присоединилась Дженни Хэмпден из лабораторий Белла. Они встретились за день до этого на завтраке в гостинице и немного поболтали вместе на перерывах между заседаниями. Ей нравилась спелеология, классическая музыка и кошки.

– Ну вот и моя любимая теория. – сказал Боуэрс, когда они уселись за столик.

– Какая теория?

– Моя теория нейтринной бомбы.

– Нейтринной? Это что-то новое.

– А ты подумай. Она отвечает всем требованиям для современного оружия. Оборонные подрядчики получают свои доходы и люди трудятся. Оборонные аналитики и генералы в Пентагоне не зря едят свой хлеб. Средства массовой информации получают новое страшное слово, мирники получают тему для демонстраций. – Он расстелил салфетку на коленях и продолжил: – Но с другой стороны, у этой бомбы нет неприятных побочных эффектов. Она не убивает людей и не повреждает имущество. Совершенная бомба!

Дженни рассмеялась.

– Тогда нам нужно завести еще и нейтринные реакторы, чтобы отвлечь противников ядерной энергии.

– В этом что-то есть. Я думаю, что над этим ломали головы еще в семидесятых.

Дженни неожиданно отложила вилку.

– Ох, Мел, я совсем забыла. Слушай, мне нужно найти Такудзи, я обещала ему слайды для выступления сегодня днем. Я через пять минут вернусь, ладно?

– Конечно. Я покараулю место.

– Спасибо. – Дженни поднялась и направилась к двери.

Боуэрс продолжал обед в одиночестве. Как же называется этот бар? Желтый Дракон? Красный Дракон?... Нет, не дракон, Красный... что-то красное... В столовой еще не рассеялась толпа, и он не заметил, как между людьми к его столику протискивается высокий элегантно одетый мужчина.

– Добрый день, доктор Боуэрс.

Боуэрс поднял голову:

– Игорь Лукич! – воскликнул он, вспомнив русское знакомое ему отчество.

– Вы не возражаете, если я присоединюсь к вам?

– Нет, нет. Садитесь, пожалуйста. О нет, не сюда, здесь занято.

Это был профессор Дьяшкин, директор советской исследовательской организации по проблемам связи в Сибири. Он пользовался международной известностью, а с Боуэрсом они подружились на предыдущих профессиональных сборищах в Москве и Бомбее. Только прошлым вечером они вместе с группой других ученых участвовали в неформальной дискуссии, спонтанно возникшей в гостинице, где жили участники конференции.

– Куришода высказал интересную мысль. – заметил Боуэрс, когда Дьяшкин сел. – Я только что говорил своей соседке, Дженни Хэмпден из Белл, – может быть, вы ее знаете, она вернется через пару минут, – что нейтринная бомба была бы совершенной. Тогда и вам и нам будет не о чем беспокоиться.

Дьяшкин машинально улыбнулся, но было ясно, что он не в настроении для пустых разговоров; он нервно и непрерывно оглядывал окружающих. Боуэрс посерьезнел и вопросительно посмотрел на русского.

– Мы знаем друг друга уже несколько лет, доктор Боуэрс? – Дьяшкин говорил скрытно, опершись локтем о стол и прикрывая рукой рот.

– Я думаю, да – по крайней мере формально. – Пусть даже так. Иногда нужно доверять своим суждениям. И я ссужу о вас, как о человеке, которому могу доверять.

Боуэрс вытер рот уголком салфетки, продолжая медленно жевать.

– К чему вы клоните?

– Когда вы должны вернуться в США?

– Я на год в Осаке в рамках обмена. Но собираюсь поехать домой сразу после конференции, в отпуск. А в чем дело?

– За столик могут сесть, поэтому я скажу, в чем дело, пока мы одни одни. – Дьяшкин глубоко вздохнул. – Дело в том, доктор Боуэрс, что я могу быть заинтересован в переходе, если условия будут подходящими.

Боуэрсу потребовалось несколько секунд, чтобы понять, в чем дело.

– Вы имеете в виду – к нам? Перейти к нам?

Дьяшкин почти незаметно кивнул.

– Да. По личным причинам – о них долго говорить. Что я хочу услышать от вас – вы согласны передать мое предложение соответствующим органам?

– Предложение? Но я ничего не знаю об этом. Как...

– Я могу устроить это. Мне нужно знать, согласны ли вы мне помочь?

Какое-то время Боуэрс жевал молча.

– Мне нужно подумать над этим.

– Сколько вам нужно времени? Поймите, за границей мы постоянно рискуем попасть под наблюдение. КГБ внедряет своих людей даже на такие конференции.

– Хотя бы до вечера. Я встречусь с вами в баре, скажем, в восемь. Как вы думаете, там будет безопасно говорить?

Дьяшкин покачал головой.

– Я не хочу говорить. Сейчас мне нужен только ваш ответ – да или нет.

– Хорошо, я не стану говорить. Но если я закажу вам выпить, то ответ – да. О'кей?

– Сделано, как вы говорите.

К столику подошли еще двое.

– Густав и Сэнди. – приветственно сказал Боуэрс. – Вы как раз вовремя, нам уже становилось скучно. Я не рассказывал вам мою теорию о совершенной бомбе?

Вечером Боуэрс позвонил в американское посольство в Токио. Вернувшись в отель, он спустился в бар. ТОчно в восемь часов к нему подошел Дьяшкин.

– Привет! повернулся к нему Боуэрс. – Сегодня был денек, а? Что ты будешь, Игорь? Я угощаю.

Русский выбрал водку с содовой.

Они немного поговорили, потом Дьяшкин указал на оранжевую папку, которую Боуэрс положил на стул. Это была папка, которую выдали всем участникам конференции, вместе с повесткой дня, текстами докладов, другой информацией.

– Возьмите у регистратора другую папку. Завтра в три часа будет доклад по лазерным солитонам. Будьте там, и положите папку на пол у вашего кресла. Я обменяю ее на свою, там будут детали предложения, которое я хотел бы передать американским властям.

11

– Дробные серии Фурье-Винера-Брауна с независимыми гауссианам и сходятся к сумме для всех Н больше нуля. Но если Н больше единицы, то сумма становится дифференцируемой...

День заканчивался. Лежа на своей койке в камере, Мак-Кейн слушал, как Рашаззи терпеливо объясняет что-то Хаберу, склонившись над кучей книг и тетрадей, сваленных на столе в центре комнаты. Он познакомился с ними вечером, когда они вернулись с работ. Рашаззи, или Разз, как все его звали, был израильтянин, молодой, красивый, темноглазый, обладавший безграничной энергией и энтузиазмом человек. Хабер был немцем из Западной Германии, седоволосый, с розовым морщинистым лицом, в очках. Он вел себя так, как будто живет в санатории, а не в тюрьме. Впрочем, Мак-Кейн подозревал, что это притворство. Оба были учеными, Рашаззи говорил, что он – биолог из университета Тель Авив. Может быть, подумал Мак-Кейн. Может быть, и нет.

В "секциях", расположенных в блоке одна напротив другой, размещалось по восемь человек: две двойных секции двухъярусных нар в каждой. В передней секции – сразу за дверями блока – на койках у одной стены помещались Рашаззи, Хабер и Ко, и у другой стены – Мак-Кейн с зигандийцем Мунгабо наверху, а за ними, у задней стены – ирландец по имени Скэнлон. Ко и Скэнлона в секции сейчас не было.

– Где ты это взял, свинья?

– Это честная игра, ты, дешевка!

– И твой отец был свиньей, и твоя мать была свиньей...

Из соседней секции слышались голоса. Похоже было на сибирские диалекты из советской Центральной Азии. Игра началась сразу после ужина, и ругань началась почти тогда же. Кто-то курил и по блоку поплыл странно пахнущий дымок. Рашаззи предупредил Мак-Кейна, что там все время творится такое, так что беспокоиться нечего. Среди тех, кто жил в других секциях, напротив и в конце блока, Мак-Кейн услышал обрывки чешского, узнал несколько русских. Верхняя койка заскрипела, когда Мунгабо перевернулся с боку на бок. Мак-Кейн поднял глаза. Да, о побеге не приходилось и думать. Найти подходящую тему для раздумья здесь, наверное, будет трудно, подумал он.

Одинокий человек подошел к ним из дальнего конца блока и остановился возле первой койки. Сверху раздался голос Мунгабо:

– Не нужно, сегодня ничего не нужно.

Человек не обращал на него внимания. Мак-Кейн выглянул и понял, что мужчина смотрит на него. Тощий и высокий, около тридцати лет, блондин с длинными волосами, закрывавшими шею и желтыми усами. На орлином лице выделялись ясные пронизывающие глаза. Если ему добавить бороду, он с успехом сыграл бы главную роль в любом фильме по библейским сюжетам.

– Здравствуйте. Я думаю, нам надо познакомиться. – он говорил спокойным, размеренным голосом, с акцентом среднего запада. Мак-Кейн свесил ноги с койки и сел. Тот протянул руку:

– Пол Нолан, Спрингфилд, Иллинойс.

– Лью Эрншоу, откуда угодно, но на самом деле из Айовы.

Нолан сел на край койки Скэнлона.

– И как вас сюда угораздило? – непринужденно спросил он. Мак-Кейн не спешил с ответом, и тогда Нолан продолжил:

– Ходят слухи, что во время экскурсии на Первое мая арестовали пару американских журналистов. Во не один из них?

Глаза Мак-Кейна сузились.

– Я не уверен, что мне хочется отвечать на такие вопросы.

Нолан снисходительно улыбнулся, словно ожидая такого ответа. Мак-Кейну не нравились слишком улыбчивые люди.

– Мудро. Я начинал, как юрист, знаете ли. Это оказалось не то, о чем я думал. Пороки и зависть, как будто вернуться назад в джунгли. Ни чувства достоинства, никакой этики не осталось. Только деньги. Продали душу корпорациям. И я вышел из игры. Попал на государственную работу, в юридическом отделе АИП в Вашингтоне.

– Агентство Индустриальной Политики давно разогнали.

– Да, конечно, это было давно... – Нолан собирался продолжить, но, похоже, передумал.

– Как бы там ни было, я пришел, чтобы сказать: с вами хочет поговорить Лученко. Его камера там, на другом конце.

Мак-Кейн поднял брови, удивившись тому, что американец бегает с поручениями для русского старосты. Потом пожал плечами и поднялся.

– О'кей. Пошли.

Они прошли мимо игроков, все еще изрыгающих разнообразнейшую брань, мимо следующей секции. Бородач у центрального стола заваривал чай у большого кипятильника, слушая своего соседа:

– Она никогда никому ни в чем не верила. Она звонила мне и спрашивала, где ее дочь. Я отвечал: "Она вышла" – и через пять минут она звонит опять и спрашивает то же самое. Даже голос меняла, но я-то знал, что это она, потому что...

В следующей секции были в основном азиаты, у одной стены, а у другой лежал с книжкой одинокий здоровяк с высоким лбом.

Проходя через следующую секцию, Мак-Кейн услышал обрывки разговора, какой-то мужчина, судя по голосу, поляк, рассказывал своим товарищам:

– Они остановились под Варшавой и два месяца ждали, пока немцы разделаются с польским сопротивлением. Они специально так сделали.

– Ерунда. – ответил кто-то. – Они не могли идти дальше. Они же наступали весь июль.

Первый голос упал до шепота:

– Эй, Смовак, кто это?

– Новичок – в передней секции.

В разговор вмешался сидящий рядом пожилой:

– Мой отец был там – с армией Конева...

– Американец. – добавил Смовак.

Еще один заключенный лежит на койке, мрачно глядя на стоящую на тумбочке фотографию женщины... В конце концов они добрались до последней секции. Пять секций, в каждой место для восьми человек: блок вмещает сорок.

У последнего стола их ждали двое. Сидящий с краю был толстым, почти круглым, его редеющие волосы были зачесаны назад, типично, по-русски. Пухлое круглое лицо с тройным подбородком. Мак-Кейну пришло в голову, что этот толстяк более естественно выглядел бы у доски с указкой, или в палисаднике пригородного дома, подстригая розы. Тот, что помоложе, напротив, был крепко сложен, с всклокоченными черными вьющимися волосами и подбородком, по цвету напоминающим вороненую сталь. Его глаза уже изучали Мак-Кейна, как возможного противника.

Круглолицый кивнул Мак-Кейну на стул и тот сел напротив вышибалы. Никто не протянул ему руку, а сам он решил не напрашиваться. Нолан, которого Мак-Кейн уже успел про себя назвать "Иисусом Ползучим", сел через два стула от него.

Перед круглолицым на столе лежала картонная папка для бумаг цвета буйволовой кожи, а рядом – папка с какими-то таблицами.

– Вы – новый американец, мистер Эрншоу, два-семь-один-ноль-шесть. сказал он, глянув в бумаги. – Из Пасифик Ньюс, Калифорния.

– Правильно.

– Тут сказано, что вы журналист.

– А-га.

– Меня зовут Лученко. Я староста этого блока. Это Йосип Майскевик.

Мак-Кейн вежливо кивнул. Майскевик продолжал молча глядеть на него.

– Вы знаете местные правила?

– Мне немного рассказали об этом в моей секции, когда меня доставили.

– Не думайте о Замке, как о карательном заведении. Здесь всего лишь поощряется социально предпочтительное поведение и отношение к делу. Здесь действует не принуждение, а инициатива и привилегии. Но привилегии надо заслужить. Я отвечаю за выполнение правил в нашем блоке. Если вы захотите связаться с официальными лицами, или у вас будут жалобы – обращайтесь ко мне. Кроме того, я назначаю на работы. Вы будете работать в Центре, в механической мастерской, начиная с завтрашнего утра.

Лученко продолжал объяснять правила, процедуры, и тому подобное. Над ним стоит старшина блока, также заключенный. Старшина блока может обращаться непосредственно к коменданту блока, о котором говорил капитан, принимавший Мак-Кейна. Начальником блока В был полковник Бочавин. Над ним стоял комендант Федоров, но судя по всему, он крайне редко спускался с небес, чтобы лично встретиться с заключенными. Неисправимых, не желавших включаться в процесс перековки, ждали неприятности и одиночное заключение в карцере. Система наказаний была более или менее стандартной, и новички скоро осваивались с ней, зная сколько за что можно получить. Опоздание в свой блок за час до отбоя – три дня, оскорбление охранника, который в тот день был в плохом настроении – неделя, Драка с другими заключенными или отказ работать – тут вы уже попадали в категорию месяц-и-больше. Нападение на охранника обходилось не больше трех дней – "до того, как вас расстреляют", – с улыбкой пояснил Нолан.

– Я думаю, что вы будете благоразумны. – подвел черту Лученко. – Вы увидите – я буду относиться к вам так, как вы относитесь ко мне. Об остальном вам расскажет Нолан. У вас есть какие-нибудь вопросы?

Пока Мак-Кейн слушал, он решил, что что-то в Лученко не сходится. Русский пытался быть грубым и жестким, но это у него не получалось. Как у торговца, выполняющего на практике все, что он прочитал в книгах об убеждении клиента – только выразительности не хватает. И, похоже, упоминание о благоразумии скорее для спокойствия Лученко, чем для меня. подумал Мак-Кейн. А этот молчун Майскевик, зачем он здесь? Уж не намек ли на то, как работает структура власти, если кто-то ей не подчиняется? Да, это, пожалуй, именно так. Лученко необходима сильная рука за спиной.

– Один вопрос. – ответил Мак-Кейн. – Я был арестован, вместе с моей коллегой из службы новостей. Ее зовут Пола Шелмер. Мне ничего не сказали ни о ее здоровье, ни где она находится. Я хотел бы поговорить с комендантом блока, узнать хоть что-нибудь.

Лученко на секунду поджал губу, затем сделал на листочке в папке какую-то пометку.

– Я ничего не могу обещать. – ответил он. – Запрос будет передан.

– Я был бы очень благодарен.

– Что-нибудь еще?

– Это все.

– Отлично. Как я уже сказал, выполняйте правила, и скоро вам станет легче. Как вы со мной, так и я с вами. Вот что я могу вам сказать.

Мак-Кейн вернулся в переднюю часть камеры, и сел у края стола, слушая оживленную математическую дискуссию Рашаззи и Хабера. Нолан, неслышно следовавший за ним, притянул стул и сел рядом.

– Хорошо, что здесь еще один американец.

– Здесь много американцев?

– Двое, в других камерах. Но мне с ними не о чем говорить. Слишком наглые и горластые. – Нолан все время улыбался, словно избегая казаться раздражающим. Для Мак-Кейна это было чересчур напоказ и дьявольски раздражительно. Но это только его первый день; это он должен сюда вписаться.

– Так вы из Иллинойса, да? – спросил он. – Я когда-то знал одну девочку из Чикаго...

– Женщины ничего не соображают в политике.

– Она занималась не политикой.

– Все, что им интересно – одежда, еще накраситься и – чужие деньги. Они ничего не соображают.

– Ну, моя-то была доктором генной инженерии. У нее была компания по изменению ДНК растений.

– Уродуют природу ради прибыли.

– Вам, кажется, это не нравится? Вы что-то имеете против того, чтобы накормить людей?

– Нет, против алчности и преступного корпоративного вандализма.

Мак-Кейн кивнул. Неожиданно у него пропал интерес поладить с Ноланом.

– Я, кажется, начинаю понимать, что за правительственным юристом вы были. Или вы и там провалились?

– Нет, я же сказал, что я вышел из игры, из всей прогнившей системы. Я эмигрировал – в Советский Союз.

Мак-Кейн с презрением взглянул на него.

– Ты хочешь сказать, сбежал.

Нолан вздохнул, как будто выражая понимающее терпение человека, слышавшего это тысячу раз, но все же знающего скрытую истину.

– Я не предавал мои принципы. – спокойно ответил он. – Американцы всю жизнь молились на свободу и право выбора. Вот я и реализовал свое право выбора. Мой выбор неправилен только потому, что вы с ним не согласны? – он наклонился ближе. – Никто из вас не понимает. Вам всем – нам всем промывали мозги. СССР – богатая и сильная страна. Люди довольны своим правительством, все сообща они строят мир будущего, мир основанный на равенстве и справедливости для всех. Эксплуатации и подавлению придет конец. Это и будет то, а что человечество боролось тысячи лет.

– И это меня ты называешь промытыми мозгами?

– Я просто знаю правду.

Мак-Кейн провел вокруг рукой, указывая на камеру, и подразумевая все остальное снаружи:

– Что ж, твоя вера вознаграждена. Почему ты попал сюда? Может быть, ты этого хотел? Отлично, веселись.