355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джеймс Смит » Старина четвероног » Текст книги (страница 9)
Старина четвероног
  • Текст добавлен: 11 апреля 2017, 11:30

Текст книги "Старина четвероног"


Автор книги: Джеймс Смит


Жанры:

   

Зоология

,

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

А тут еще этот циклон… Я спросил Блова, на что мы можем рассчитывать, если попадем в циклон. Он ответил, что в воздухе можно маневрировать, сколько хватит горючего, стараясь уйти в сторону и найти место для посадки. Гораздо хуже – быть застигнутым на земле. Но ведь можно укрепить самолет? Нет, это средство испробовано. Ветер всегда берет верх. Он отрывает закрепленные машины от земли, потом швыряет их оземь и разбивает вдребезги.

Одним словом – куда ни кинь, всюду клин. По сравнению с положением, в котором я очутился сейчас, путешествие в дебрях среди хищников казалось пустяком;

во всяком случае, то я уже испытал и знал. Но назад пути нет…

Мы говорили мало, нервы были предельно напряжены, момент был для всех критический. Мои глаза переходили с нагромождений облаков на локоть радиста, повторяющий движения руки на ключе. Вызов за вызовом – надежда росла, потом, сменяясь разочарованием, спадала, наподобие волн далеко внизу. Вдруг Летли указал на что-то, показавшееся мне еще одним облаком (мое зрение уже не то, что в молодости).

– Майотта, – сказал он.

Сердце екнуло. Здесь, где-то здесь лежит рыба, от которой столько зависит в моей жизни! Расплывчатая масса превратилась в остров. Мы уже близко – теперь-то должен последовать ответ на наши вызовы. Ничего…

Мы круто пошли вниз, вдруг тучи разорвались и уплыли в сторону, открылись обширные, поросшие деревьями склоны гор, которые круто вздымались прямо из моря. Разве здесь найдешь хотя маленький клочок ровной земли… Где ж. е тут сядешь? Мы прошли на высоте около 1 000 метров над Большим Барьерным рифом западнее Майотты. Великолепное зрелище: симфония голубых и зеленых оттенков. Я даже отвлекся от мрачных размышлений. Подлинный рай для рыб – лабиринт проливов и заводей самой различной глубины, обилие кораллов. Даже с такой высоты я различал косяки рыб всевозможных размеров. Независимо от того, обитает здесь цела– кант или нет, это место заслуживает изучения. Если до сих пор оставались неизвестными столь крупные особи, то какие еще сокровища таятся в здешних водах? Надо, непременно надо сюда приехать. Я уже строил планы, вдруг мои размышления прервал возглас Берга. «О’кей!» – воскликнул он, оттопырил большой палец одной руки и сделал жест вниз. У меня закружилась голова. Идем на посадку!

Снижаясь, самолет кружил над островом, и нам открылась полная панорама. Несмотря на мглу, я сделал в вентиляционные окошки несколько снимков. Вот Паманзи, дома Дзаудзи, небольшое озерцо и крохотное суденышко возле пристани. Что-то подсказало мне, что это судно Ханта… Сердце отчаянно колотилось, меня чуть не силой заставили сесть и пристегнуть пояс. Напоследок я успел заметить посадочную площадку. Маленькая, неровная – просто чуть возвышающийся над морем круглый мысок, который еще недавно был коралловым рифом. Судя по волнам, дул норд-ост силой около двух баллов. Нам предстояло садиться со стороны моря, а в конце площадки возвышался пригорок.

Прыг-прыг-прыг! Отличная посадка на такой дорожке… Но едва самолет остановился, как разверзлись хляби небесные. Все заслонила стена ливня, видимость ограничивалась несколькими метрами. Фюзеляж напоминал сито, и я заметался по самолету, перенося спальный мешок и бумаги на сухое место. Забавно вспомнить, но я негодовал: уж очень не люблю дырявые потолки. В то же время я вдруг ощутил прилив бодрости. Ливень казался мне последней попыткой судьбы воздвигнуть преграду на моем пути, и я уже верил в победу.

Дождь прекратился внезапно, будто завернули кран. Туман рассеялся, на плоском коралловом мыске показались бегущие фигуры. Открылась дверь, меня обдало жарким воздухом, я увидел лицо Ханта. На мгновение я онемел, затем в каком-то исступлении воскликнул:

Где рыба?

Хант, словно прочитав мои мысли, ответил:

Не волнуйтесь, это самый настоящий целакант, совершенно точно.

Мне сразу стало легче, однако волнение не проходило. В следующий миг я стоял на земле, мне представляли различных французских чиновников, но я ничего не видел, думал только о рыбе.

Она на моем судне, – сказал Хант.

Какое счастье! Пусть это во французских водах, но судно Ханта юридически не является французской территорией, значит, формально нас никто не обвинит в том, что мы забрали рыбу французов. И вообще, целакант (если только это он) по праву мой! В моем состоянии одержимости я чувствовал, знал, что шестеро южноафриканцев, прилетевших со мной, в случае необходимости помогут мне отстоять мои права.

Я проверил, со мной ли фотоаппарат и другие необходимые предметы, и мы пошли к маленькому домику на краю площадки, где ждало несколько автомашин.

Где ваше судно? – спросил я Ханта.

Острова Майотта и Паманзи в Коморском архипелаге. Стрелка показывает, где сел самолет

У пристани, – ответил он. – Но мы сперва должны поехать к губернатору, он вас ждет. Это необходимо, – быстро добавил он, видя мою реакцию. – Прошу вас, хотя бы ради меня. Мы будем там недолго.

Я часто страдал от этой необходимости соблюдать этикет, но на сей раз мои мучения превзошли все, что когда– либо было ранее. Пытка, агония… Я кипел, в душе бушевало пламя. К черту все формальности! Не для того я все перенес и совершил столь далекое путешествие, чтобы в критический момент обмениваться любезностями с губернатором. Мне нужно лишь одно: увидеть рыбу, убедиться – дурак я или пророк. Но благоразумие победило, пламя в душе угасло, я снова Стал homo sapiens. Мы проехали по извилистой дорожке между домами и деревьями, остановились возле двухэтажного деревянного здания губернаторской резиденции, поднялись по залитым солнцем ступенькам крыльца, прошли веранду и очутились в большом (и темном после яркого света на улице) помещении, где стояли какие-то расплывчатые фигуры. Меня по всем правилам представили губернатору и его супруге. С помощыо переводчика я познакомил губернатора с экипажем самолета. Моих знаний французского языка достаточно для научной работы, но разговаривать на нем мне приходилось мало. Большинство португальцев знают французский, и я подумал, что губернатор, может быть, говорит по-португальски. Не очень-то логичное заключение; во всяком случае, когда я обратился к нему на этом языке, он ничего не понял. Я решил, что аналогичный эксперимент с немецким языком будет неуместен; мы продолжали объясняться с помощью Ханта и переводчика.

У стены стоял длинный стол, загроможденный бутылками и всевозможными деликатесами. Нас подвели к столу, но больше я не мог терпеть. Вежливо, но решительно я сказал, что мы чрезвычайно благодарны его превосходительству за любезность и гостеприимство, однако я проделал долгое и утомительное путешествие и хотел бы первым делом посмотреть рыбу. Не разрешит ли он нам вернуться сюда немного позже, когда мы будем в состоянии лучше оценить его исключительное радушие? Мы обернемся мигом. Последовало некоторое замешательство, но мое лицо выражало непреклонную решимость, и все мы, в том числе губернатор, двинулись дальше. На машине мгновенно добрались до бетонной пристани, у которой стояла шхуна Ханта. С трудом нам удалось пробиться сквозь толпу праздных островитян. Хант указал на длинный ящик на палубе возле мачты. Вот ящик вынесли на крышку люка и поставили у моих ног, на высоте сантиметров тридцати над палубой. Хант снял крышку, я увидел слой ваты. Неодолимый страх сковал мои члены, я не мог ни говорить, ни двигаться. Все смотрели на меня, а у меня рука не поднималась поднять вату. Наконец я сделал знак, чтобы рыбу открыли. Хант и один из матросов подскочили, словно пронзенные током, и убрали белую пелену.

Силы небесные! Он, точно! Характерные бугорки на крупной чешуе, костистая голова, плавники с шипами. Это он! Малан не будет жалеть, что помог мне. Слава богу! Самый настоящий целакант. Я опустился на колени, чтобы лучше видеть, и, гладя рыбу, вдруг ощутил, как на мою руку падают слезы. Я плакал и ничуть этого не стыдился. Четырнадцать лучших лет моей жизни были отданы поискам – и не зря, не зря! Вот он, целакант, нашелся наконец!

Вдруг я протрезвел. Время идет! Блов предупредил, что надо скорее вылетать обратно, иначе погода может вообще нас не выпустить. Он был прав, я знал это, знал, что надо действовать быстро и четко. Я попросил извлечь рыбу из ящика, расставил главных действующих лиц и сделал несколько снимков. Затем пять минут посвятил осмотру рыбы. Мне было не так-то легко сосредоточиться. Я очень волновался, к тому же сказывалась реакция после всех тревог и переживаний. Понятно, меня озадачивало отсутствие присущего целакантам первого спинного плавника и «второго» хвоста. Но это был настоящий целакант, пусть даже отличный от ист – лондонского, вероятно, представитель другого рода и вида.

Я попросил уложить рыбу на место. Хант оживленно беседовал с летчиками, теперь он зазвал меня и Блова в свою каюту и извлек откуда-то бутылку виски – отметить событие. Блов, вероятно, не отказался бы от доброго глотка, но должен был довольствоваться минимальной дозой. Я развел каплю виски в стакане воды, чтобы составить им компанию.

Я жаждал получить сведения и обрушил на Ханта стремительный град вопросов, требуя мгновенного ответа. Хант человек сообразительный, и вскоре я знал все, что меня интересовало. Губернатор несколько раз заглядывал в каюту, но мы его не замечали. Блов дважды заходил напомнить, что надо спешить с вылетом. Низкие тучи грозили неприятностями, то и дело шел дождь.

Я сказал Ханту, что рыба должна получить научное наименование и что я, считая нужным воздать должное его заслугам, остановился на Malania hunti. Он спросил, нельзя ли как-нибудь «прилепить» французов. Это для него очень важно, от хороших отношений с ними зависит его благополучие. Я ответил, что можно исключить его фамилию и назвать рыбу Malania comorae или anjouanae. Взвесив все обстоятельства, он сказал, что ему, конечно, очень лестно быть отмеченным таким образом, но уж пусть лучше будет Malania anjouanae… Я согласился очень неохотно и лишь потому, что он настаивал.

Уже тогда было ясно (потом это стало еще очевиднее), что положение Ханта не из простых, и я был готов на все, чтобы его поддержать. Я сказал, что могу через него, как моего представителя, предложить еще 100 фунтов за следующего целаканта; если благодаря этому во французских водах поймают еще один экземпляр, его надлежит передать французам. Это же я собирался сказать губернатору. Хант горячо одобрил мой план, надеясь, что это поможет умилостивить тех, кто считает себя обиженным или уязвленным.

До резиденции губернатора было всего около 500 метров, и я предпочел пройтись пешком, так как хотел сделать еще снимки. Драгоценный ящик положили на грузовик; Хант обещал, что целаканта доставят прямо на летное поле. Как же мне не хотелось с ним расставаться! Не дай бог с ним случится что-нибудь!

Поднявшись по ступенькам на пристань, я обернулся и еще раз внимательно посмотрел на аккуратную шхуну Ханта, которая сыграла немаловажную роль в этой захватывающей истории. Она была его домом, его жизнью, и он держал ее в чистоте и порядке, что редко можно увидеть на других судах подобного рода. Я подумал, что если бы Хант родился в другом веке, он все равно жил бы на море, но был бы не купцом, а бесстрашным открывателем. Он и Блов сразу «спелись»; Блов по секрету сказал мне, что был бы не прочь попутешествовать с Хантом. Я не знал, что ответить, так как хорошо представлял себе жизнь на борту такого маленького суденышка в тропиках.

Впрочем, они ужились бы. На заре мореплавания они вдвоем совершили бы великие дела.

Глядя на шхуну, я не подозревал, что больше ее не увижу: всего две недели спустя она попала в циклон и пошла ко дну. Так что наш самолет убрался вовремя… Может быть, злой рок идет по пятам целакантов? Госенский траулер «Аристея», на котором поймали латимерию, тоже вскоре разбился.

Я огляделся кругом. Паманзи – крохотный островок; узкий пролив отделяет его от более крупного Майотты, представляющего собой почти сплошные горы. Я увидел лодки, сети, крючковую снасть; спросил, как уловы. В ответ последовали красноречивые гримасы и жесты. Рыба есть, конечно, но маловато, далеко не достаточно. Местные рыбаки не отличаются усердием, они довольствуются малым. В войну было иначе – ручные гранаты и взрывчатка лучше, чем перемет, иной раз целый косяк глушили. Возле берега рыбы вообще мало, за хорошим уловом надо идти к Большому рифу, но зато пока оттуда вернешься, рыба становится уже не свежей, и европейцы не берут ее.

Я рассказал, какое впечатление произвел на меня Большой риф, когда я смотрел на него с самолета. Хант сказал, что нырял там и что нигде не видел столько рыбы, к тому же такой разнообразной. Никакой Занзибарский риф не сравнится со здешним. Я ответил, что собираюсь сюда приехать еще раз' и поработать.

Губернатор очень горячо откликнулся на эти споры. Добро пожаловать! В его доме нет детей, и он предоставит мне половину комнат, они будут только рады. Меня тронула его любезность, и я попросил переводчика передать мою благодарность за удивительное радушие, однако мы никогда не позволим себе причинять губернатору столько хлопот. Наша жизнь во время экспедиций диктуется приливом и отливом, мы должны вставать и уходить из дому в любое время суток. Лучше уж мы устроимся отдельно. Тут где-нибудь можно снять домик? О, конечно, все будет сделано, все, чего я пожелаю. Я расспрашивал про дожди, про ветры, снабжение, средства передвижения, лодки. Французские воды представляли собой зияющий пробел в наших познаниях о рыбах западной части Индийского океана, и я воспользовался случаем узнать возможно больше.

Почва на островах хорошая, и благодаря обильным дождям растительность очень богатая. Я знал, что здесь, как и всюду в тропиках, люди страдают от малярии, дизентерии, глистов и других недугов. В отличие от жилищ на португальской территории здесь в. домах окна не были затянуты сеткой. Местные жители производили впечатление апатичных людей. Губернатор считал, что в этом повинны не только жара и болезни; апатию островитян он в большой мере объяснял частыми циклонами, которые в несколько часов могут уничтожить плоды многолетних трудов. Казалось бы, тут должно быть изобилие фруктов, но садов на самом деле так мало, что фруктов порой просто не хватает. Циклон, который налетел на Дзаудзи две недели спустя, произвел здесь страшное опустошение.

Когда мы шли с пристани, мне с гордостью показали одну из моих листовок. Вот она – текст на трех языках, фотография – прибита на главной доске объявлений. Я попросил Ханта стать рядом с доской, чтобы сфотографировать его, но он неожиданно застеснялся.

И вот мы опять в резиденции. Теперь я разглядел ее лучше: типичное для французских колоний строение, очень высокое, чтобы было больше тени и прохлады. Красивая мебель, много старинных и редких предметов, но я бы здесь никогда не поселился, особенно на втором этаже: все из дерева, чуть где загорится – конец.

Сели за стол, начались речи и тосты. Ради торжественного случая открыли бутылку драгоценного старого бренди. Горько было видеть всеобщее разочарование, когда я ограничился чайной ложечкой вина, а летчики, под строгим взглядом Блова, вели себя скорее как дегустаторы, чем как пирующие. Были и другие вина, но не для нас. Я предпочел кофе. В отличие от меня летчики не утруждали себя никакими добровольными ограничениями в пище, и их расправа с лакомствами в какой-то мере возместила мою сдержанность. Жену губернатора очень беспокоил мой плохой аппетит. Как раз передо мной стояла мечта первоклассника: огромный торт, покрытый шоколадной глазурью, от одного вида которого моя печень сжалась. В тот день я еще ничего не ел, однако не мог себе позволить нарушать диету, даже из соображений вежливости или политики. Блов то и дело на африкаанс напоминал мне о времени, да я и без того сидел как на иголках. Более молодые члены экипажа явно чувствовали себя здесь превосходно и не возражали бы против вынужденной задержки; но задерживаться сейчас было бы преступной глупостью, Я получил от наших любезных хозяев максимум информации, которую можно было извлечь в столь краткий срок. Как только позволили правила вежливости, я встал и сказал, что мы, увы, должны расстаться. В изысканных выражениях я поблагодарил губернатора за помощь; действительно, я был ему очень обязан. Я слишком хорошо понимал, что губернатор оказался в несколько необычном положении и сумел отлично с ним справиться. Поэтому я добавил, что никогда не прилетел бы за рыбой, не будь я убежден, что она моя, ибо обнаружена в результате организованных мною поисков. Как бы я ни интересовался целакантами, я не позволил бы себе даже прикоснуться к экземпляру, добытому усилиями другого человека. Что же касается этого целаканта, продолжал я с улыбкой (и попросил переводчика поточнее передать мои слова), то я прибыл бы за ним даже в том случае, если бы его нашли на крыльце резиденции. Потому что это мой целакант.

Учитывая любезность, с которой ко мне здесь отнеслись, я просил капитана Ханта быть моим представителем и уполномочил его предложить вознаграждение в 100 фунтов за следующего целаканта. Первый же экземпляр, добытый во французских водах, которого доставят капитану Ханту, будет передан губернатору, как представителю французской нации.

Мои слова произвели на всех хорошее впечатление.

Мы сердечно попрощались с губернатором и его супругой, выразив надежду на скорую встречу. Я записал все фамилии, должности и звания. Оставалось выполнить еще один долг: я послал телеграммы жене, доктору Малану и председателю Совета научных и промышленных исследований, подтверждая, что действительно пойман целакант.

После этого мы поспешили на летное поле. Ящик? Вот он, в полной сохранности, стоит на грузовике в тени. Скоро он уже перекочевал на «Дакоту». Я приоткрыл крышку и заглянул внутрь, на всякий случай.

Мы пробыли в Паманзи всего три часа, но мне они показались вечностью. Это был один из наиболее критических периодов моей жизни; впрочем, вся история состояла из сплошных кризисов… Честное слово, это было Очень похоже на кошмар, и хотя я продолжал твердить себе: «Это правда, это правда» – мое сознание вело себя наподобие некоего упрямого животного, мысли упорно вращались вокруг страхов и сомнений, которые изводили меня столько долгих дней и ночей.

Я пригласил Ханта в самолет и выплатил ему 200 фунтов в восточноафриканской валюте: 100 фунтов – вознаграждение островитянину, поймавшему рыбу, остальное – в возмещение его собственных расходов. Перед выездом из Дурбана я просил друзей собрать побольше газет, рассказывающих о новом открытии, так как не сомневался, что Ханту будет приятно получить их. Я вручил ему целую пачку, и он принял газеты как сокровище.

Мне думалось, что не только Хант, но и все, кто имел отношение к новой находке, оказались участниками события, о котором они с гордостью (как я надеялся) будут рассказывать всю жизнь.

Глава 14

В облаках

Я взглянул еще раз – ящик на месте. Мы с Хантом вышли, я всех выстроил около самолета и сделал несколько снимков. Прощаемся с провожающими, идем в самолет, дверь закрывается, винты приходят в движение. Я надел спасательный костюм.

Внимательно разглядываю дорожку. Недаром Блов так пристально изучал ее перед взлетом. Короткая, слишком короткая… Слабый ветерок, предвестник северо-западного муссона, дул из-за пригорка, ограждающего летное поле с севера. Разбегаться надо прямо на пригорок, и я не представлял себе, как самолет таких размеров сможет на этом коротком расстоянии набрать нужную скорость. Правда, я не летчик, а Блов превосходный пилот. Я пристегнулся, утешаясь мыслью, что если мы врежемся, долго мучиться не придется. А кончина эффектная, и целаканта я уже посмотрел.

Десять утра, понедельник, 29 декабря 1952 года. Моторы взревели, потом заворчали тише, и вдруг мы в сплошном грохоте рванулись с места. Я схватился за ручки кресла и выглянул в вентиляционное окошечко. Вот мы оторвались от земли… Внезапно море и пригорок наклонились так резко, что у меня перехватило дыхание. Блов заложил крутой вираж, конец крыла несся над самыми верхушками деревьев. Сейчас, сейчас заденем!.. Нет, все обошлось благополучно. Напрягая зрение, я различил на краю поля крохотные фигурки. Кто-то махал рукой. Я решил, что это Хант, и подумал: «Хоть бы у него обошлось без неприятностей». Впрочем, похоже, что он со здешними людьми запросто…

Мы шли на запад, выше и выше, навстречу могучим мраморным башням, высоту которых Блов определил в 10 тысяч метров. Потрясающее, грозное зрелище, исполинские горы из вихрящегося пара, белые, серые, синие, с редкими просветами голубого неба. Некоторые из них несли в своем чреве электрические бури и порой озарялись изнутри сполохом. Мы ныряли в плотные облака, в самолете воцарялся мрак, потом вырывались в узкие шахты, пронизанные солнечным светом. Будто вспышка импульсной лампы в темной комнате… На этой высоте было очень холодно, я мерз, несмотря на толстый костюм.

5000 метров, подъем кончился. Из-за большой высоты и плохой видимости приходилось ориентироваться почти наугад; мы не могли определить ни силы ветра, ни его направления. Мне было не до отдыха: погода не сулила добра, кроме того, сказывалось напряжение последних часов. Я был возбужден до предела, это напоминало интоксикацию. Пройдя в кабину, я стал за спиной двух пилотов. Они сидели с наушниками. Вдруг Летли сделал знак Блову и начал записывать какое-то сообщение. Кончил, передал Блову, тот пробежал текст глазами, взглянул на меня и прочитал еще раз. Летли отдал записку мне, я поднес ее к глазам.

«Удалось перехватить сообщение, будто из Диего-Суареса еще до нашего вылета из Дзаудзи вышло звено французских истребителей с заданием перехватить нас и заставить идти на Мадагаскар».

Сердце екнуло. Пилоты пристально смотрели на меня, а я лихорадочно соображал.

Какая у них скорость? – спросил я.

Точно не знаю, – ответил Летли, – Во всяком случае, гораздо больше нашей. Могут они догнать нас прежде, чем мы достигнем Лумбо?

Летли кивнул. Мы вырвались из облака, в просветах под нами мелькало море. Мне очень не нравилась облачность, но теперь я желал, чтобы она была погуще.

А в облаках не укроемся?

Радар, – сказал Летли.

– Ладно, – медленно заговорил я. – Не знаю, как настроены вы, ребята, но я назад лететь не согласен. Не думаю, чтобы они решились открыть огонь, если мы не подчинимся, но лучше рискнем, чем возвращаться.

Внезапно Летли расхохотался, Блов тоже усмехнулся. Я настолько сосредоточенно обдумывал ситуацию, что не сразу понял. Пошутили! Я ничего не сказал, даже не разозлился, так велико было мое облегчение..

Выйдя из кабины, я забрал спальный мешок, положил возле ящика с рыбой на ледяной пол и попытался уснуть. Но глаза не могли оторваться от ящика. Никто не заставил бы меня повернуть назад! Это мой целакант. Мысленно я перебирал все, что услышал на острове, особенно рассказ Ханта. Будто кусок мозаики лег на свое место в общую картину моей многолетней работы в этой части света. Удивительная история….

В западной части Индийского океана, там где он омывает Восточную Африку, а также Мадагаскар и другие острова, сплошь и рядом у самого берега встречаешь большие глубины. Лишь кое-где глубина шельфа возрастает плавно, чаще всего могучие скалы круто обрываются в абиссаль, и прозрачный, приятно голубой или зеленый цвет воды сменяется зловеще черным. Профиль дна этих мест, составленный при помощи Эхолота, чрезвычайно интересен, так как повторяет в миниатюре все основные черты строения дна океана.

Почти все жители здешнего приморья издавна занимаются мореходством и рыбной ловлей; это связано с влиянием арабов, которые проникли на юг так давно, что начало их путешествий не поддается датировке. Повсюду в той или иной форме известен крючковый лов. Так как большая прозрачность воды затрудняет успешный лов, рыбаки предпочитают сравнительно глубокие места, 100–200 метров. Имея хорошую снасть, можно справиться с трудностями глубоководного крючкового лова и сделать его рентабельным. Но когда вы видите, какими примитивными снастями работают африканцы, то невольно удивляетесь, как может такой лов себя окупить. Грузилом обычно служит обломок коралла величиной с голову человека. Иногда запасают до десятка таких грузил. Специальный узел позволяет на определенной глубине сбросить обломок для того, чтобы не тащить тяжелый груз наверх. Другие предпочитают обходиться двумя– тремя грузилами и каждый раз поднимать их на поверхность, хотя на то, чтобы вытащить одну рыбу и снова забросить снасть, уходит и двадцать минут, и больше.

На глубине 100–200 метров вода заметно холоднее, чем у поверхности, и часто рыбы этих слоев отличаются от тех, которые преобладают наверху. В прибрежных водах Кении африканцы, перенявшие у японцев приемы лова, добывают рыбу, которая кажется совсем необычной для тропических широт.

Жители Коморских островов, видимо, издавна ловят крючковой снастью на большой глубине. Во всяком случае, об этом свидетельствует опрос местного населения; но надо быть осторожным в оценке таких данных, потому что туземцы Восточной Африки не очень уверенно ориентируются во времени. Что уже случилось, то прошло и забыто. Мы часто затруднялись выяснить, что случилось на прошлой неделе, а что в прошлом месяце или году.

Коморские острова отличаются оригинальной структурой. Ниже уровня моря их цоколь круто обрывается вниз, часто под углом 60–70 градусов, так что большие глубины начинаются у самого берега; исключение представляет остров Майотта, который с запада огражден рифом. Для лова не надо выходить далеко, а это – огромное преимущество, так как с подветренной стороны можно заниматься рыбной ловлей даже во время сильных ветров, дующих здесь большую часть года.

Коморяне от природы не отличаются большой энергичностью. Жителей Анжуана считают еще сравнительно деятельными, а вот на Мохели, например, где особенно свирепствуют болезни, население чрезвычайно апатично. Это сказывается и в степени интереса к рыболовству; поэтому не удивительно, что целакант был пойман на Анжуане.

Коморяне берут крючковой снастью хорошо известных рыб: например, крупных морских судаков, губанов (местные виды), вездесущих Ruvettus – длинную змееподобную рыбу со своеобразной чешуей, Ruvettus очень жирная рыба, кое-где она пользуется дурной славой, утверждают, будто ее жир действует как сильное слабительное – и даже ядовит. Употребление ее в пищу в самом деле приводило к заболеваниям, иногда к смерти. А вот на Коморах она ценится, и ее едят без вреда. Напомню, что у целаканта тоже очень жирное мясо.

К концу декабря 1952 года листовки, привезенные в октябре Хантом, были по приказу губернатора распространены на всех островах архипелага, так что многие островитяне знали (хотя, возможно, отнеслись к этому с недоверием), что за одну-единственную рыбу можно получить огромную сумму – 50 тысяч колониальных франков.

Мне передавали, что даже некоторые чиновники-европейцы читали листовку недоверчиво, а то и с усмешкой. Один ученый, прибывший на Коморы с Мадагаскара, когда ему показали листовку Ханта (он ее мог увидеть еще на Мадагаскаре), отнесся к ней без всякого интереса…

Вечером 20 декабря Ахмед Хуссейн из Домони, деревушки на юго-восточном побережье Анжуана, вышел вместе с другом на лов. Сначала они возле самого берега осмотрели плетеные ловушки из пальмовых листьев и вытащили из них мелких рыбешек, которые служат наживкой. Затем отошли подальше и забросили длинные лесы… По словам Ханта, глубина здесь была около 40 метров [15].

Хуссейн поймал большую рыбу, втащил ее в лодку и прикончил сильными ударами по голове – сравнительно милосердный, но весьма трагический с точки зрения науки способ. Так и не удалось установить, поймал ли он что-нибудь еще, но судя по тому, что я узнал о коморянах, одной такой рыбины более чем достаточно, чтобы удовлетворить рыболовецкий азарт любого из них. Во всяком случае, друзья вернулись на берег и легли спать.

Это далеко не назидательная история, ибо предосудительное поведение обернулось добром! Даже в наших широтах, где намного холоднее, я приучил своих сыновей непременно чистить любую пойманную рыбу, прежде чем нести ее домой, как бы ты ни озяб и ни промок и как бы поздно ни было. К счастью, коморяне не придавали значения таким вещам: несмотря на жару, они швырнули рыбу на землю возле дома Хуссейна, не выпотрошив ее и не очистив от чешуи.

Утром Хуссейн понес рыбину на базар для продажи. Ее уже совсем было хотели разрубить на куски, но один островитянин посоветовал не делать этого: дескать, рыба похожа на ту, что изображена на листовке Ханта [16].

Если вспомнить, какую активность развивал здесь Хант, то естественно, что листовка связывалась здесь с его именем, хотя и французские власти бесспорно много сделали для ее распространения.

Можно себе представить, какой был переполох… В листовке говорилось: «Не режьте и не чистите ее, а доставьте знающему человеку». К кому же идти, как не к Ханту, чья шхуна, по чудесному совпадению, стояла в этот момент в Мутсамуду, на противоположном конце острова, в 40 километрах от Домони? Правда, это были не простые 40 километров, тропа шла по глубоким зарослям, ущельям и высоким горам.

До сих пор самым удивительным мне представляется то, что коморцы смогли найти в себе энергию, чтобы в тропическую жару тащить сорокакилограммовую рыбину в такую даль да по такой дороге. Так или иначе, они донесли целаканта.

У меня волосы встали дыбом, когда я слушал, как неочищенная рыба пролежала на жаре до утра, а потом целый день путешествовала под палящими лучами солнца. Просто чудо, что она не сгнила задолго до того, как попала к Ханту. Видимо, ее спасли консервирующие свойства жира. По словам Ханта, рыбаки, придя в Мутсамуду, сразу же отыскали его, и он с первого взгляда узнал в ней целаканта. Рыба уже начала разлагаться, а у него ни капли формалина! Хант – к местному врачу, но не застал его. Памятуя инструкцию миссис Смит, он велел матросам разрезать рыбу для засолки. Пока он ходил за солью, они, как это было заведено, разрезали целаканта вдоль спины, не пощадив голову. К счастью, все – почти все – внутренности остались целыми.

Понимая всю важность находки, Хант тщательно расспросил рыбаков. Знают ли они эту рыбу? Конечно, очень хорошо знают; она попадается на крючок не часто, но достаточно регулярно. Они называли целаканта «комбесса». Свежая комбесса не очень ценится, зато ее охотно едят соленой. Если рыбу сварить, мясо раскисает, становясь похожим на желе; тем не менее ее можно есть и вареную. Чаще всего она попадается в глубоких местах вместе с Ruvettus на живую приманку – кальмара или какую-нибудь рыбу. Комбесса сильно бьется на крючке, и ее трудно добить, иногда ей удается в последний миг сорваться и уйти. После Хант убедился, что чешуя цела– канта хорошо знакома островитянам: они используют ее вместо наждака, когда надо зачистить велосипедную камеру для заклеивания. Чаще всего комбесса ловится в период циклонов, иначе говоря, в конце года. Обычно попадаются крупные экземпляры, свыше 30 килограммов, а то и больше; иногда встречается другой тип, поменьше.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю