355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джеймс Смит » Старина четвероног » Текст книги (страница 7)
Старина четвероног
  • Текст добавлен: 11 апреля 2017, 11:30

Текст книги "Старина четвероног"


Автор книги: Джеймс Смит


Жанры:

   

Зоология

,

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Еще раз сначала. Заказываю номер французского консула в Дурбане – на всякий случай. Телефонная станция докладывает: к сожалению, никто не отвечает. И сейчас уже ничего не сделаешь, поздно. Я в тупике, озадаченный, растерянный; что делать дальше – не знаю.

Совершенно сбитый с толку, я пошел в каюту. Началась первая из многих беспокойных, бессонных ночей. Ворочаясь в постели, я видел целаканта в жаркой и влажной коморской атмосфере и Ханта, воротящего нос от интенсивного благоухания. А вдруг это вовсе и не целакант? То-то я окажусь в дураках со своими звонками министрам… Конечно, Хант достаточно опытен и осторожен, и моя жена не сомневается, что он в состоянии опознать целаканта, но ведь и лучшие знатоки ошибаются!

Полутораметровый целакант. Размеры – важный фактор. Меня, понятно, несколько утешало, что эта рыба такой же длины, как латимерия. Если бы Хант телеграфировал, что пойман пятнадцатисантиметровый целакант, было бы гораздо больше оснований сомневаться, но зато насколько все проще: достаточно, никому ничего не говоря, поместить рыбу в бутылку и отправить по почте, и мне не пришлось бы ломать голову.

…Я вздрогнул и проснулся; мне снился отвратительный запутанный кошмар про целаканта и Коморы, душу сжимал страх, что рыба сгниет, прежде чем я поспею туда. Но это, увы, и не сон, а горькая реальность…

В ту долгую ночь мой измученный, воспаленный мозг лихорадочно перебирал всех, кто бы мог помочь. В конце концов я остановил свой выбор на министре обороны.

Утро 25 декабря 1952 года (первый день рождества). Не будет ли телефонная станция так любезна попытаться найти министра обороны? Снова меряю шагами мостик… Накануне, поздно вечером, жена узнала, что на борту находится французский консул в Кейптауне, и спросила у него домашний телефон его дурбанского коллеги. Подождав, чтобы было не слишком рано, я попросил телефонную станцию связать меня с ним. Он оказался дома, я рассказал ему о случившемся и о своих трудностях, а также о том, что не знаю, как действовать. Он тоже не знал, что делать, однако заверил меня, что окажет любую посильную помощь. Приятно вспомнить, что все французские представители в ЮАС, к которым мы обращались, относились к нашим просьбам с величайшей предупредительностью и не жалели трудов, помогая нам.

Рождество: мир на земле и в человецех благоволение. Что же, может, это и верно, но кой черт дернул целаканта объявиться как раз перед рождеством? Рождество!.. Уж во всяком случае для меня праздника не будет.

Прождав бесконечно долго, я сам позвонил на станцию. Пока – ничего… Семь мучительных, невообразимо долгих часов этого рождественского дня я мерил шагами мостик.

Под вечер телефонная станция сообщила, что местонахождение министра Эрасмуса (министр обороны) установлено: он на своей ферме в Уайт-Ривер. Идеальное убежище! Ближайший телефон – за несколько километров и работает только в служебные часы. Подозреваю, что это говорилось специально для посторонних; трудно поверить, чтобы министр обороны был до такой степени отрезан от внешнего мира. Но ничего не поделаешь

Я снова очутился на линии старта. В этот момент почтамт сам предложил мне попробовать переговорить с каким-то важным начальником. Спасибо, не свяжете ли вы меня с ним? Я не знал о нем ничего, даже имя мне было незнакомо. В конце концов почтамт сообщил, что никак не может найти того начальника. Похоже, что это безнадежное предприятие: как-никак рождество, и дело идет к вечеру. Я поблагодарил их за беспокойство, телефонист предложил попробовать еще раз на следующее утро, я согласился. Рождество! Сумею ли я когда-либо снова радоваться этому празднику?..

декабря 1952 года.

На рассвете я совершил небольшую прогулку по берегу, потом занял свой пост на мостике и связался с почтамтом. Снова ожидание; наконец сообщение, что того начальника так и не удалось разыскать. Почтовый чиновник предложил еще какого-то высокопоставленного деятеля, фамилия которого ничего мне не говорила. Ожидание… неудача… начинай все сначала! Новое предложение: связаться с командующим одного из родов войск. Пожалуйста, соедините! С кем угодно, лишь бы был толк. На этот раз телефонисты быстро добились успеха, и вот уже откуда-то издалека доносится явно недоброжелательный голос сановного собеседника. Я представился и сразу начал рассказывать про ист-лондонского целаканта. Он прервал меня и нетерпеливо спросил, какое отношение имеет какая-то рыба к нему и к вооруженным силам Южной Африки. Я вежливо попросил проявить немного терпения – я объясню какое, но он снова в тех же выражениях прервал меня. Тогда я довольно резко сказал, что если он послушает, вместо того чтобы говорить, то все поймет. Следовало бы записать нашу беседу на ленту для потомства, она порой принимала очень оживленный характер. Я был вынужден спросить его: неужели он думает, что человек моего положения станет в такое время звонить человеку его положения по какому – нибудь легкомысленному поводу? Неужели он не понимает, что я говорю с ним по вопросу государственной важности!.

Что?! – рявкнул он. – Рыба? Государственной важности?

Да! Рыба! – рявкнул я в ответ, и так решительно, что он опять стал слушать. Посвятив его в суть вопроса, я заговорил о самолете. Он немедленно заявил, что сейчас нет свободных самолетов, которые можно использовать для такого поручения, а если бы и были, все равно это исключено. Я спросил, следует ли его слова считать окончательным официальным ответом на мою просьбу. Он замялся, тогда я напомнил о находящемся в Дурбане гидроплане «Сандерленд» и сказал, что, по моим данным, этот самолет можно быстро подготовить к вылету, нужно только разрешение. Он осведомился, отдаю ли я себе отчет в том, что означает подобный полет на чужую территорию – для организации такого предприятия потребуется не меньше недели.

Я не выдержал:

– Господи, помоги Южной Африке, если на нее внезапно нападет враг!

Вдохновляющий разговор… Так или иначе, выяснилось, что он при всем желании ничего не смог бы сделать; он не преминул подчеркнуть, что тут даже сам главнокомандующий бессилен без распоряжения министра, да и тому, возможно, понадобилось бы согласие Совета министров. Я ответил, что перелет послужил бы отличной тренировкой для молодых летчиков. В ответ из трубки донеслись такие звуки, что я вынужден был с отчаянием признать свое полное, сокрушительное поражение. Напоследок он добавил, что у меня столько же надежд получить самолет для полета на луну. Я слегка ожил, ответил, что попробую, поблагодарил и снова впал в уныние. Мне никогда больше не пришлось встретить этого человека, я даже не знаю его фамилии, надеюсь только, что последующие события рассеяли у него представления обо мне, как о помешанном.

Друзья были очень озабочены нашим удрученным и напряженным состоянием и уговаривали нас хотя бы немного отдохнуть. В этот день три семьи ждали нас по очереди на ленч, чай и обед. Однако, договариваясь об этом, мы условились, что все будет отменено, если – хотя бы в последний момент – того потребует целакант. Мы не решались уходить с корабля на весь день, а потому договорились, что нас отвезут обратно на борт и после ленча, и после чая.

Мы были, вероятно, скучнейшими в мире гостями. Хозяева, наши старые друзья, сумели бы оживить труп, и все-таки чудесный ленч – показался мне отвратительным: нам подали рыбу, а у меня перед глазами был целакант… День выдался жаркий, на столе стоял восхитительный освежающий напиток, я же мог думать только о формалине. Мои мысли вращались вокруг Коморов и премьер– министра. Похоже, иного пути просто нет. Уже третий день я топчусь на месте.

Мы вернулись на судно и только ступили на палубу, как помощник судового казначея выскочил из своей каюты и воскликнул чуть ли не с укоризной:

– Слава богу, профессор, что вы вернулись! Нас тут едва с ума не свели – бесконечные звонки! Прошу вас, если будете еще уходить, предупредите, где вас можно найти. Дурбанская радиостанция просила вас возможно скорее им позвонить. Какое-то срочное дело.

После этого он перечислил множество лиц, которые спрашивали нас. Кое-кто из них еще ждал на судне, жена занялась ими, а я пошел к телефону.

Радиостанция передала в Грейамстаун транзитную телеграмму на мое имя, поступившую с Коморов. А так как на радиостанции знали, где я, то оставили копию и были готовы тотчас же прочитать ее мне. Я попросил прочесть..

«Немедленно вылетайте власти заявляют претензии на целаканта но готовы предоставить его Вам если прибудете лично тчк Выплатил рыбаку вознаграждение чтобы укрепить нашу позицию тчк

Втиснул пять килограммов формалина холодильника нет тчк

Экземпляр отличен от Вашего нет переднего спинного плавника нет рудиментарной лопасти хвосте но определении не сомневаюсь Хант».

Я перечитал телеграмму. Так, только этого не хватало. А вообще-то ничего удивительного нет. При всех достоинствах моей затеи с листовками у нее были минусы. В частности, такое высокое вознаграждение за рыбу – одну– единственную рыбу! – неизбежно (если ее обнаружат без меня, исключительно благодаря листовке) должно было кое-кого ввести в соблазн. В самом деле, некто, находящийся за тридевять земель, готов платить за этих рыб по 100 фунтов – видимо, они в действительности стоят гораздо больше! Листовка недвусмысленно говорила о том, какое значение я придаю целаканту, и если б французы хоть немного мне верили и допускали, что целакант обитает в их водах, они бы давно что-нибудь предприняли сами, достаточно было кому-нибудь из ученых проявить необходимый интерес.

Уже тот факт, что листовки, взятые Хантом, не были известны коморским властям и эти власти без возражений содействовали их распространению, означал, что на Мадагаскаре листовками не заинтересовались. Иначе французы, конечно, предприняли бы что-нибудь сами: стали бы искать целаканта, назначили бы вознаграждение. И никто бы их не упрекнул. Теперь же, с какой стороны ни посмотри, целакант – мой, он найден благодаря моим догадкам и усилиям; и если только это не случайный экземпляр, подобно ист-лондонскому, значит (как я и подозревал), целакант все время был под самым носом у французов, а они его не замечали. Разумеется, люди особенно ценят то, чего добиваются другие. В глубине моей души наверно с самого начала жило невысказанное опасение: как бы весь этот шум в печати не побудил французские власти конфисковать рыбу. Сгоряча они могут не посчитаться со всеми предшествующими событиями, забудут о годах труда, которые привели к открытию, о листовке, которая помогла напасть на след драгоценной рыбы.

Хант сейчас, конечно, в труднейшем положении. Он не может позволить себе спорить с французами: ведь вся его торговля основана на их доброжелательстве.

Да и власти, о которых говорится в телеграмме, тоже в затруднении. Хочешь не хочешь, а бурная деятельность Ханта и его телеграммы мне должны были заставить их понять, как важен этот вопрос. Сами они не предприняли никаких усилий, так что, согласно этике, рыба должна принадлежать человеку, чьи листовки они не только приняли, но и распространили. Но теперь, когда рыба появилась, им вдруг стало ясно, что она представляет собой нечто совершенно выдающееся, неизмеримо более важное, чем они подозревали. И конечно же они колеблются – разумно ли (что бы ни говорила этика) отдавать ее в руки иностранца. Судя по телеграмме, они готовы идти мне навстречу. Потому ли, что действительно признают за мной известные права? Или потому, что рыба уже в таком состоянии, когда возникают сомнения – удастся ли ее вообще сохранить? И они не хотят брать на себя ответственность за нее, пока не смогут сказать, что их на это вынудило мое отсутствие. Ох, если бы узнать, как все обстоит на самом деле…

Не приеду – никто не упрекнет французские власти за то, что они отобрали рыбу у дилетанта, какие бы претензии он ни предъявлял. Да, так оно и есть, конечно, их останавливает лишь то, что они не знают, как ее сохранить. Где им взять нужное количество формалина?

Казалось, голова может лопнуть от мыслей обо всех этих осложнениях. Во мраке неясности и неопределенности светилась только одна четкая мысль, которая озаряла мое сознание и давала мне энергию: я должен сам туда прибыть, прибыть и лично убедиться, что это действительно целакант и он правильно препарирован.

Вспоминая сейчас те дни, я вижу, что был тогда в состоянии, которое называют «одержимостью».

Будто в забытьи я видел, как французы окружили рыбу и только ждут случая ее схватить, если я не приеду. Словно они знают, что я бьюсь головой о несокрушимую стену рождественской расслабленности и бюрократического безразличия…

Телеграмма так меня шокировала, что я не сразу обратил внимание на слова: «втиснул пять килограммов формалина» (явная опечатка вместо «вспрыснул»). Около пяти литров… Это уже лучше! Но какой концентрации? В тот раз мы условились, что Хант получит бутылку формалина для небольшой рыбы, о которой он говорил. Иначе говоря, что-то около пол-литра. Значит, телеграмму можно истолковать так: пол-литра концентрированного формалина он, согласно полученным указаниям, развел до пяти литров. Но этого не достаточно, далеко не достаточно, чтобы в такую жару надолго сохранить большую рыбу. Если бы он написал «концентрированный формалин», но ведь этого слова нет, и Хант, возможно, не отдает себе отчета в том, насколько это важно.

Так как же обстоит дело? Что если рыба уже разлагается? Правильно вспрыснуть формалин в ткани крупной рыбы – задача не для любителя, к тому же лишенного нужных инструментов, да еще в таком жарком краю. А отсутствие спинного плавника и третьей лопасти хвоста? Может быть, это вовсе не целакант?! Мое сознание отчаянно барахталось в волнах сомнения; правда, тут я вспомнил, что окаменелости позволяют проследить, как маленький «второй» хвост целаканта постепенно становился короче, а в самых последних формах явно исчез вообще. У латимерии он очень короткий. Далее, у двоякодышащих, чей возраст, судя по ископаемым остаткам, почти не уступает возрасту целаканта, первый спинной плавник также со временем исчез. Поэтому возможно, что за последние 70 миллионов лет подобная тенденция привела к появлению современного вида целаканта без второго хвоста и первого спинного плавника. Вполне вероятно! Кроме того, я продолжал цепляться за нашу веру в Ханта и силился себя убедить, что если даже это не целакант, то, почти наверное, что-нибудь не менее интересное. Ну, а если все-таки целакант, значит – отличный от латимерии, у которой первый спинной плавник и второй хвост достаточно ясно выражены. Да… Что же я все-таки увижу?

Издерганный, переутомленный, я готов был считать, что все обратилось против меня. Ничего определенного, ничего ясного… Нет уверенности, что это целакант, что вспрыснуто достаточно формалина, что я поспею вовремя, раньше чем рыба сгниет или ее заберут французы… Одна связная мысль была у меня в голове, и я цеплялся за нее, как утопающий за спасательный круг: «Я должен туда попасть и увидеть все сам».

И наконец, как ни озадачили нас последние осложнения, надо было принимать гостей и газетчиков. Репортеры почуяли мировую сенсацию и слетались со всех сторон, торопясь друг друга обскакать.

Я был на грани отчаяния и начал склоняться к мнению моей жены: да, надо идти к Малану. Последняя телеграмма ускорила решение. Хотя новости были тревожные, зато они оправдывали мое обращение за помощью.

Теперь уже совершенно ясно: дело не только в срочности (пока рыба не сгнила), но и в необходимости моего личного присутствия. Меня утешало соображение, что вряд ли французы пойдут на столь крайний шаг, как конфискация, если не будут совершенно уверены в ценности экземпляра. А вдруг конфискуют? На Коморских островах сейчас нет ни одного ученого, следовательно, нет никакой надежды, что французы сумеют сохранить рыбу для науки. Во всяком случае, надо торопиться, и остается только одна надежда: Малан! «В конце концов все равно придется идти к нему», – сказала жена. Очень похоже, что так и будет, хотя мой ум все еще упорно восставал против такой затеи. Премьер-министр – и рыба; в моем сознании эти два понятия никак не хотели сочетаться… Но… остается только Малан.

Сидя за обеденным столом, я не мог думать ни о чем другом и сказал друзьям, что, видно, иного выхода просто нет. Обстоятельства вынуждают меня биться до конца, пусть даже надежд на успех мало. Но как действовать? Кто-то выразил предположение, что Малан находится сейчас в своей официальной резиденции на южном побережье Натала; это сильно упростило бы задачу, потому что туда можно проехать на автомобиле. Но верно ли это? В Натале – зимняя резиденция, летняя – в Капской провинции. У кого выяснить точно? Я вспомнил про своего старого друга, всеведущего Десмонда Прайера, редактора отдела в «Дейли Ньюс», и попросил телефонистов разыскать его. Чудо из чудес: вскоре я уже с ним говорил. Малан? Точно не могу сказать, но выясню; куда сообщить потом? Хорошо, позвоню через несколько минут. Так он и сделал, причем сообщил, что премьер-министр не в Натале, а где-то в Капской провинции, где именно – неизвестно.

Ну, конечно… У черта на куличках…

На судне Ханта, 29 декабря 1952 года. Остров Паманзи Коморский архипелаг. Критический момент позади: целакант только что окончательно опознан.

Крайний слева – капитан Э. Хант; справа – губернатор Коморских островов П. Кудер Во втором ряду, слева направо – лейтенант Д. М. Рэлстон, капитан В. Берг, командир самолета Блов, капрал Ф. Бринк

Прайер добавил, что мне, может быть, стоит связаться с членом парламента доктором Верноном Ширером, Он сейчас в Дурбане, недалеко от дома Эвансов (где я был в тот же миг), и он не только в курсе дела, но охотно мне поможет, а это очень важно, если я собираюсь обращаться в правительство. Ширер сегодня никуда не уезжает, я могу при желании немедленно с ним переговорить. Я поблагодарил Прайера и рассказал друзьям о нашем разговоре. Фрэнк Эванс сразу загорелся, он был очень хорошего мнения о Ширере. С моего согласия он заказал номер и почти тут же подозвал меня и передал трубку.

Вернон Ширер слушал с большим сочувствием и интересом. Правда, мне еще не верилось, что теперь удастся пробить брешь в завесе безысходности, но, во всяком случае, мы условились, что после обеда я прибуду к нему.

Слева – мисс М. Кортенэ-Латимер, справа – Дж. Л. Б. Смит

Окаменелость целаканта, возраст 170 млн. лет.

Слева – конкреция, в которой заключена окаменелость, ее длина 18 см. От удара в точку, помеченную крестиком, конкреция распалась на две половины, открыв окаменелость

Глава 11

Я должен говорить с ним

малан, Малан! Неужели все повторится? Тем более, праздник, он не работает, не заседает в своем кабинете, а отдыхает. А поскольку Малану редко приходится отдыхать, можно не сомневаться, что сейчас его ограждают особо прочные стены, оберегающие его личную жизнь. Их и без того нелегко пробить, а тут еще в оправдание моего неслыханного вторжения я не могу даже сказать: «Это целакант» – лишь только: «Я полагаю, что это скорее всего целакант».

После обеда в 20.15 мы с Фрэнком Эвансом вошли в дом Ширера. Член парламента Ширер по профессии зубной врач – одаренный, деятельный и рассудительный человек.

У Ширера сидел Джордж Саймонс, фоторепортер «Дейли Ньюс». Скоро мы уже горячо обсуждали мое дело. Ширер знал суть вопроса, теперь я описал ему свои тщетные попытки добиться самолета. Я подчеркнул, что мне с самого начала не хотелось обращаться к премьер– министру, нарушать его отдых, но теперь иного выхода просто нет. Я почувствовал себя еще отвратительнее, когда услышал, что Ширер тоже считает нежелательным идти к Малану, пока нет полной уверенности, что до конца исчерпаны все другие возможности. И уж во всяком случае пробиться к премьеру будет не просто, ибо в. такое время его покой охраняется особенно строго. Лишь самые высокопоставленные члены правительственной партии могут преодолеть эти барьеры; ему же, как члену оппозиции… нда. Пожалуй, стоит еще раз попытаться найти Эрасмуса, министра обороны. С этими словами Ширер подошел к телефону; мы молча ждали за столом.

Ни на минуту не мог я забыть о рыбе на далеких Коморских островах. Время уходит, сколько часов уже потеряно, а я ничуть не подвинулся к цели, если не считать, что теперь совершенно точно знаю: единственная надежда– Малан, все остальные пути никуда не приведут. Я должен говорить с ним.

Увы, попытка, предпринятая Ширером, ничего не дала: почтовая контора сообщила, что ближайший к ферме Эрасмуса аппарат выключен до утра, Ширер заказал разговор на девять утра. Итак, все по-прежнему, начинай сначала… Мы еще раз тщательно взвесили положение. Я больше не сомневался и не колебался, решение было принято: остается только идти к Малану. Один Малая может помочь. Так я и заявил. Поздно искать других путей, я должен говорить с ним. Ширер опять заметил, что это будет сложно и снова пошел к телефону, который стоял в соседней комнате., Мы решили сперва попробовать соединиться с «Гроте Шур», официальной резиденцией премьер-министра в Кейптауне.

Вместе с миссис Ширер мы тихо сидели за столом, внимательно следя за разговором.

– Доктор Вернон Ширер. «Гроте Шур», Кейптаун. Да, премьер-министра, по вопросу государственной важности. Мне нужно переговорить с ним’ сегодня же. Хорошо, благодарю,

И он вернулся к нам, предоставив почте трудиться. Я сидел как на иголках, хотя и не очень надеялся на успех. Еще бы! Премьер-министр. Гм… Вон, Смэтс: уж он и наукой интересовался, чуть ли не сам ученый, а как отнесся к моей просьбе – пустяшной просьбе, по сравнению с этой. Не только пальцем не пошевельнул, но вообще отказался меня видеть. И вот мне предстоит иметь дело с другим премьером, Маланом. Как он поступит в почти аналогичном деле? Мне стало не по себе при мысли о том, как схожи оба случая. Снова спешка из-за рыбы, но на этот раз я куда больше ставлю на карту и дело куда сложнее. У Смэтса я просил самолет, так сказать, для внутренних дел; от Малана добиваюсь гораздо большего – лететь надо несравненно дальше, да к тому же почти весь перелет будет проходить над чужой территорией. А возможность международных осложнений? Одно это может определить отрицательное решение вопроса.

В случае со Смэтсом я мог рассчитывать на его интерес к науке, тут же – как раз наоборот. Малая очень далек от науки, он известен своей суровостью, о нем говорят как о чрезвычайно религиозном человеке, последовательном кальвинисте. Недовольство и критика оппозиционеров его ничуть не трогает; взвесив вопрос и приняв решение, он действует по своему, а не по чужому усмотрению…

Резкий, нетерпеливый телефонный звонок прервал мои размышления. Ширер быстро пошел к аппарату, последовал долгий разговор, куски которого мы улавливали.

Да. Вернон Ширер, член парламента… Да-да, сегодня… Благодарю…

Новая неудача: почта сообщила Ширеру, что в «Гроте Шур» премьера нет, он в своем доме в Странде, отдыхает, и дано строгое приказание его не беспокоить. В ответ Ширер подчеркнул, что речь идет о важном и срочном деле. Теперь оставалось только надеяться на лучшее…

Ширер рассказывал нам о Малане, вдруг новый звонок – он стрелой метнулся к телефону.

Да-да, Ширер. Да, Ширер.

Пауза, затем на африкаанс:

Да, мадам, Вернон Ширер. Добрый вечер, миссис Малан. Доктор Малан здоров? Да, здесь профессор Смит.

Последовало краткое изложение основных фактов. Мое сердце безумно колотилось. Молчание – он слушает… долго, невыносимо долго, я трясся, как в лихорадке. Снова голос Ширера, несколько глуше прежнего.

Вы думаете, сейчас нельзя?

Опять молчание.

Хорошо, большое – болыпое спасибо, я вам чрезвычайно обязан. Спокойной ночи.

Ширер медленно вошел в комнату. Его унылый вид сказал все, у меня сердце оборвалось.

Я говорил с миссис Малан. Доктор Малан уже лег, и она решительно против того, чтобы его беспокоить. Он очень устал, они беспокоятся за его здоровье. Она ничего не могла сказать наверное, но обещала посмотреть, как он будет себя чувствовать утром. Если это окажется возможно, она передаст ему о моем звонке.

Двадцать два тридцать, 26 декабря 1952 года. Кажется, никогда кривая моей жизни не опускалась так низко. Песчинки времени безвозвратно утекали, судьба повергла меня лицом в прах, выжимая последние капли воодушевления из того, что от меня осталось. Завтра

в одиннадцать утра «Даннэттэр Касл» выходит дальше. Что, что я могу сделать? Последняя надежда, казалось, рухнула… Даже если Малан утром узнает о моем деле и заинтересуется им – Странд, это же чертовски далеко, на том конце ЮАС, до Дурбана оттуда почти столько же, сколько от Венеции до Лондона. И ведь рождество, учреждения не работают или почти не работают. Вряд ли вопрос будет улажен до отплытия судна.

Чтобы сохранить хоть какую-то надежду, остается только собрать вещи, покинуть судно и остаться в Дурбане. Ох, уж эти премьер-министры! Конечно, их тоже надо понять, если подумать, каково им приходится. Я в своей области испытываю нечто похожее, но разве это утешение! Я чуть не окаменел от предельного отчаяния. Надо было встать и уходить, а я не мог. Будто парализованный. Вдруг миссис Ширер поднялась и весело произнесла:‘

– Ну что падать духом! Никогда не знаешь, что будет завтра. Не уходите, профессор, выпьем сначала чашку чаю.

С этими словами она вышла.

Мне пришлось однажды говорить с одной иностранкой, которую я очень уважал за ум (и только! мы оба уже были семейные люди). Мы обсуждали англичан: ее раздражало, что в трудный момент, когда надо безотлагательно действовать, кто-нибудь непременно скажет: «Так, а сперва давайте выпьем чашечку чаю». И будь любезен, жди, пока они, прежде чем браться за дело, не напьются чаю. Немного погодя миссис Ширер вернулась с полным подносом всевозможных лакомств и поставила передо мной чай и печенье. Я ел и пил, но мне с таким же успехом могли бы подать опилки и болотную жижу.-

Кончилось чаепитие, надо было уходить, но я никак не мог заставить себя подняться. Казалось бы, все сделано – нет, сознание не хотело мириться с таким заключением. Я не в силах предпринять что-либо еще, и все– таки– неужели сдаться?.. Я уже оперся руками о стол, напрягся, чтобы встать, но мешкал. Все выжидательно глядели на меня, царила напряженная тишина… Внезапно ее разорвал громкий телефонный звонок, который ударил по нашим нервам, как взрыв. Несколько секунд никто не мог двинуться с места. Потом Ширер и я вскочили, он ринулся к телефону, что-то произнес… тишина… и крик:

Скорее, профессор, доктор Малан! Доктор Малан хочет с вами говорить!

Мгновение спустя я уже стоял с трубкой в руке. «Сам доктор Малан», – прошептал Ширер. Я прохрипел нечто нечленораздельное и услышал в ответ женский голос, говорящий на африкаанс:

Это миссис Малан, профессор, доктор хочет говорить с вами.

Щелчок, шорох – и знакомая, неторопливая речь. Он говорил по-английски:

Добрый вечер, профессор. Мне уже кое-что рассказали о вашем деле, но не могли бы вы изложить его возможно полнее?

Я ответил на африкаанс, попросив извинить, если запнусь на каких-нибудь специальных терминах.

Так говорите по-английски, – прервал он меня.

Нет, я предпочитаю африкаанс. Я перевел дух и начал.

Вкратце изложил историю целакантов, коснулся потрясающего открытия в Ист-Лондоне, гибели мягких тканей, упомянул о долгих поисках, сказал о находке Ханта, жаре, удаленности, моих тревогах и нуждах. Я подчеркнул, что не уверен – целакант ли это, что есть доля риска, так как приходится полагаться только на слова Ханта, но изо всех знакомых мне дилетантов Хант наиболее точно сумел бы опознать целаканта. И я более чем уверен, если мы не выясним этот вопрос, это будет величайшей трагедией для науки.

Дело, безусловно, рискованное, лично я тоже рискую, однако ни на минуту не сомневаюсь в том, что это необходимо, и прошу его помочь мне. Речь идет уже не о моем имени: в свете всего происшедшего я считаю, что на карту поставлен престиж государства. Поскольку этот вопрос приобрел всемирное значение, ЮАС просто обязан спасти рыбу, именно поэтому я обращаюсь к нему за помощью. На всякий случай я принес с собой все телеграммы и теперь медленно прочитал ему последнее сообщение Ханта.

Он внимательно слушал, не прерывая и не переспрашивая, видимо, тщательно взвешивал мои слова. Мне иногда начинало казаться, что нас разъединили, и я спрашивал: «Вы слушаете?» Он всякий раз отвечал: «Да-да, продолжайте». Кончив, я обнаружил, к собственному удивлению, что говорил двадцать минут. Короткая пауза, потом:

Поздравляю вас, вы отлично владеете африкаанс.

Ценная похвала, а как же целакант? Неужели премьер хочет подсластить мне пилюлю? Я ждал, еле дыша, – может, что-нибудь спросит? Но вопросов не было. Пауза… Наконец он заговорил:

Эта необычайная история, я понимаю, что речь идет о чрезвычайно важном деле. Сегодня уже поздно что-либо предпринять, но утром я первым делом свяжусь с министром обороны и попрошу его выделить подходящий самолет, который мог бы вас доставить куда надо. Куда можно будет вам позвонить?

Быстро подумав, я ответил, что вообще-то нахожусь на «Даннэттэр Касл», который завтра выходит дальше, но в девять утра приду к доктору Ширеру (я посмотрел на Ширера, он кивнул) и буду ждать новостей. Так подойдет? Да-да. Я сказал спасибо, мы пожелали друг другу спокойной ночи.

Кладя трубку, я чувствовал себя как человек, которому на эшафоте объявили о помиловании. Словно меня исторгли из глубин ада и вознесли в рай… Я очнулся уже в столовой, не в состоянии вымолвить ни слова в ответ на немые вопросы, написанные на всех лицах.

А здорово вы говорите на африкаанс, – заметил кто-то.

Наконец я пришел в себя и осмыслил произошедшее, можно было отвечать на вопросы о том, что сказал Малан. Мои ответы вызвали у всех огромное облегчение: казалось, это другие люди, даже лица как будто не те.

Условились, что я приду завтра в 8.30. Миссис Ширер обещала приготовить комнату, где я смогу работать, ожидая звонка.

„Вместе с Фрэнком вернулись в его дом. Здесь меня ждало взволнованное, вопрошающее лицо жены. Но что– то случилось со мной, я не мог вымолвить ни слова, только кивнул. Фрэнк выручил меня и очень красочно изложил все то, что уже известно читателю.

Господи, благослови чашечку чаю! Она помогла выиграть не одно сражение.

Глава 12

Бросок на «Дакоте»

Мы вернулись из дома Эвансов на корабль. Надо было собраться с мыслями, а для этого сначала усмирить разгулявшееся воображение. То, что мне предстояло, требовало тщательного планирования, нельзя допустить ни малейшего промаха. Добыча Ханта – на чужой неведомой территории, и я могу только гадать, что меня там ожидает. Правда, самолет обещан, но остается еще проблема, как достичь точки, где находится рыба, притом достичь быстро. Возможно, придется плыть морем от ближайшей посадочной площадки. Значит, надо подготовиться, собрать все необходимое: одежду, продукты, деньги, консервирующие средства, лекарства – ничего не забыть! Я дал жене таблетку снотворного, сам же ложиться не стал, было слишком много дел. Всю ночь я напряженно работал, и когда жена на рассвете, проснувшись, сонно взглянула на меня, я, несмотря на усталость, ответил ей улыбкой: планы готовы!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю