355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джеймс Смит » Старина четвероног » Текст книги (страница 10)
Старина четвероног
  • Текст добавлен: 11 апреля 2017, 11:30

Текст книги "Старина четвероног"


Автор книги: Джеймс Смит


Жанры:

   

Зоология

,

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Может быть, не все данные были одинаково достоверными, но, во всяком случае, Хант убедился, что островитяне действительно знают целакантов и ловят их регулярно. Когда он передал мне свой разговор с рыбаками, меня озадачило имя «комбесса». Дело в том, что в Восточной Африке «камбеси» называют довольно редкую крупную рыбу-король (Caranx). Неискушенному взгляду камбеси могут показаться похожими на целаканта. У них такой же грозный вид и большая пасть с мощными челюстями.

Остров Анжуан в Коморском архипелаге, ранее известный как острог Иоанны. Показано место поимки малании и стоянка шхуны Ханта

…Итак, нужно было действовать, и притом быстро. Хант на своей шхуне вышел в море и на следующий день, 22 декабря 1952 года, прибыл в Паманзи. Здесь он сразу же дал знать о находке губернатору. Местный врач охотно уступил весь свой формалин, и Хант вспрыснул раствор по всему телу рыбы; я сам убедился, что он сделал это добросовестно. Затем он велел сколотить для рыбы ящик и послал мне телеграмму. Он думал, что я в Грейамстауне, но из ответа понял, что я еще на борту «Даннэттэр Касл», в Дурбане.

Трудно упрекнуть французов, которые поначалу отнеслись скептически к утверждению Ханта, что это исключительно важная рыба. Однако его энтузиазм возымел эффект, и была послана телеграмма в Научно-исследовательский институт Мадагаскара в Тананариве. Увы, во-первых, телеграфисты исказили текст до неузнаваемости, во-вторых, адресата не было на месте. Рождество! '

Не один я боролся с трудностями и сомнениями: в Дзаудзи тоже сгущались тучи. Хант отлично понимал, что его активность неизбежно заставит французские власти внимательно отнестись к произошедшему. В конце концов возникла опасность, что они забудут свое первоначальное недоверие и потребуют отдать рыбу им. Положение отвратительное, если учесть, что его торговля зависела от доброжелательства французов и он не мог рисковать вызвать их недовольство. Кто поверит, что найдется человек, способный прибыть за какой-то рыбой из Южной Африки, тем более специальным самолетом, как это им внушал Хант. Все-таки он добился обещания губернатора, что если я прибуду лично, то никто не будет возражать против передачи рыбы мне. Даже когда пришла моя телеграмма, недоверие не прошло совершенно. Окончательно убедил их только гул «Дакоты», который заставил всех жителей Дзаудзи выскочить из домов и, задрав головы, смотреть в небо. Представляю себе, какой сладкой музыкой звучал рев самолетных моторов в ушах Ханта…

…Кажется, я задремал; меня разбудил чей-то громкий голос. Рэлстон, высунувшись из кабины, указывал вперед.

– Видно сушу! – крикнул он и снова скрылся. Я вскочил и поспешил к ним. Вот оно – побережье Африки. На севере виднелся залив, однако не Мозамбикский. Мы пригляделись. Это был залив Мокамбо, южнее Мозамбика; северный ветер сбил нас с курса. Мы заложили крутой вираж, и вскоре я увидел свой обетованный остров Мозамбик. А за ним – бухта Фернан-Велозу и риф Пинда.

Пинда! Я вам уже кое-что рассказывал о своей жизни там, о пиндских львах. Пинда! Там я чуть не погиб после столкновения с грозной каменной рыбой, но это уже другая история.

Поскольку воздух был прозрачный и освещение хорошее (11.55 дня), я попросил Блова покружить севернее Мозамбика, чтобы можно было сфотографировать весь остров с знаменитым фортом Сан-Себастьян.

В 12.05 мы сели в Лумбо. Начальник аэропорта бежал нам навстречу, и весь его вид говорил о том, как жаждет он узнать новости. С нами рыба, с нами! Он уставился на ящик. Можно на нее взглянуть? Я отрицательно покачал головой, так как в пути решил, что никто не увидит цела– канта, пока я не покажу его доктору Малану.

Стояла адская жара, ветер буквально обжигал. Я спросил экипаж, чего они желают. Все дружно проголосовали за ледяное пиво. Позвонил в отель и попросил директора прислать нам пива, «муито, муито депресса» (поскорее), и побольше льда. Он выполнил мою просьбу молниеносно.

Мы не стали долго задерживаться. Теплое прощание, и в 12.55 мы взлетели, подгоняемые норд-вестом. Прогноз погоды сулил облачность и дождь почти на всем пути, однако Блов сказал, что надеется к шести вечера быть в Лоренсу-Маркише и сегодня же ночью поспеть в Дурбан. Обязательство нелегкое, но я полагался на его мастерство. По моим расчетам, жена рано утром, прибыла в Порт-Элизабет и теперь уже должна быть дома; я не мог знать, что она попала в аварию.

Этот этап оказался чуть ли не самым тяжелым за весь рейс. Мы поднялись на высоту 5000 метров, под нами простирались сплошные облака. В самолете царил зверский холод. Я лег на пол, в спальный мешок, и попытался уснуть. Но, несмотря на две беспокойные ночи, мой ум продолжал лихорадочно работать. Я анализировал прошлое и пытался сообразить, что надо будет делать дальше. Нельзя было позволить ликованию увлечь меня в небеса: я слишком хорошо знал, как мучительно потом возвращаться на землю, а ведь именно сейчас я вознесся так высоко, как никогда до сих пор не возносился. По сути дела я был единственным во всем ученом мире, кто упорно верил, что целакант будет обнаружен среди рифов Восточной Африки. И если сведения, полученные мною в Дзаудзи, верны, то рыба, которую я с собой везу, не случайный гость, каким был ист-лондонский целакант, а постоянный обитатель тех мест. Поимка новых целакантов теперь лишь вопрос времени. Как же мне не ликовать! Не очень-то приятно было видеть, как от твоих суждений просто отмахиваются. Снова вспомнился Смэтс, такой чуткий к мнению заморских экспертов…

Странно, с каким единодушием ополчились тогда против меня чуть ли не все ученые. Точно заговор какой-то! Британский музей считал, что латимерия – случайный выходец из глубин океана. Датская океанографическая экспедиция искала целаканта в абиссали. А палеонтологи США и других стран? Они тоже сошлись на том, что целакант обитает «в недосягаемых глубинах океана». Все твердили, что пытаться поймать целаканта на крючковую снасть – смехотворно, из этого ничего не выйдет. И вот оказалось, что угнетаемые болезнями коморяне сотни лет именно так ловят целакантов, и никакие ученейшие рассуждения музейных деятелей этого не опровергнут. Более того, на Коморах целаканты входят в обычное меню островитян. Вполне вероятно даже, что предки упомянутых ученых сами ели целаканта, ибо на заре мореплавания многие английские суда, доставлявшие пряности с Востока, регулярно заходили на Иоанну, как тогда называли остров Анжуан. Один английский капитан до того полюбил эти места, что поселился на острове и развел чудесный сад. В Мутсамуду благодаря большой глубине у самого берега буйные ветры не страшны; здесь суда пополняли запасы провизии и пресной воды, а команды успешно расправлялись с начинающейся цингой, уписывая богатые витаминами тропические фрукты. Очень возможно, что в числе закупаемой провизии было филе соленого целаканта.

Размышления о пище вернули меня к действительности. Я встал и раздал летчикам печенье, инжир, сыр. Сам я не мог есть. По-прежнему сушу и море застилала пелена облаков. Несмотря на бессонницу и перевозбуждение, я снова лег и сделал отчаянную попытку задремать. Вдруг – резкая боль, я сел. Еще до вылета из Дурбана меня беспокоили уши, теперь же, после мучительных спазм, правое ухо разболелось невыносимо. Вот уж некстати! Однажды (тогда еще не был изобретен пенициллин) у меня в том же ухе был нарыв, и я его вспоминал с ужасом. Сейчас меня ожидало очень много дел, и болезнь была бы подлинным бедствием. Надо было срочно принять меры. Поэтому я прошел в кабину, рассказал Блову о своей беде и попросил разрешения разжечь примус, чтобы прокипятить шприц: я хотел вспрыснуть себе пенициллин, все необходимые принадлежности хранились в моем сундучке. Блов был крайне озадачен, мне же не хотелось особенно с ним спорить – ведь самолет и наши жизни (а теперь еще и цел акант!) были целиком на его ответственности. Вероятно, я все равно не смог бы его уговорить. Словом, от лечения пришлось отказаться.

Это было адское мучение, я не мог ни сидеть, ни лежать. Тогда я прибег к средству, которое часто помогает мне в подобных случаях: надо на чем-нибудь сосредоточить свои мысли так, чтобы сознание перестало регистрировать боль. Я решил использовать оставшееся время и записать то, что произошло за последние дни, пока события свежи в памяти, и особенно все услышанное мной в Дзаудзи. Вскоре я был настолько поглощен усилиями восстановить последовательность отдельных моментов, что забыл об остальном. Очнулся я от голоса Рэлстона.

– Базаруто!

Действительно – облака стали немного реже, и далеко внизу, справа, я увидел заветную точку. Но вот, после мыса Себастьян, опять сгустилась облачность, и наш самолет, недовольно урча, снова закутался в вату,

Я вернулся к своим записям.

Внезапно мои уши почувствовали, что мы заметно снизились. В окошко я различил озера в районе Иньярриме, в стороне между облаками проглядывало море. Мы прошли над дюнами на высоте нескольких сот метров, миновали устье Лимпопо, потом цепочку озер возле Сан– Мартинья, остров Чефина, устье Инкомати… А вот и залив Лоренсу-Маркиш.

В 18.20 самолет приземлился. Вице-консул Филипп ждал в аэропорту; португальские представители засыпали меня приветствиями и вопросами. Больше всего я беспокоился о том, чтобы накормили летчиков. Они подкрепились бутербродами, а также кофе или пивом, кому что нравилось.

Несмотря на свое нетерпение, я все время помнил просьбу бригадира следить за тем, чтобы экипаж самолета не переутомился. День выдался трудный, и как меня ни тянуло домой, я предложил Блову переночевать в Лоренсу-Маркише. Однако родной дом манил их не меньше, чем меня, и они твердо решили сегодня же там быть. Тогда я попросил Филиппа позвонить в Дурбан моему другу доктору Джорджу Кемпбеллу, чтобы тот выслал к самолету надежного фотографа; мне хотелось немедленно проявить драгоценные пленки.

Мы взлетели в 18.45. Шел дождь, смеркалось, казалось, нашему полету не будет конца. Внезапно я обнаружил, что боль в ушах прошла. А вынужденная бездеятельность сняла нервное напряжение. Зато теперь я ощущал невероятную усталость и мечтал лишь о том, чтобы очутиться в тихой комнате на постели со свежими простынями. Мои планы предусматривали ранний подъем на следующий день, и все же я надеялся немного поспать в Дурбане, Я не сомневался, что друзья, извещенные о моем приезде, быстро оставят меня в покое, когда увидят мое утомление. Забавно сейчас вспоминать, как плохо я себе представлял, что меня ждало…

Огни Дурбана! – возвестил голос Рэлстона,

Осталось совсем немного, и все же мы смогли сесть

лишь через полчаса. Самолет кружил и кружил над аэродромом– какая-то упрямая антенна никак не хотела возвращаться на свое место. В конце концов пришлось снять один из листов фюзеляжа, чтобы с ней совладать.

Мы приземлились. Дверь открылась, я первым ступил на трап, и в тот же миг меня ослепили фотовспышки. Но до этого я успел заметить большую толпу людей, которая непрерывно увеличивалась. Откуда столько народу? Моя растерянность и недовольство только усилились, когда Джордж Мур из радио ЮАС схватил меня за локоть, сунул мне под нос микрофон с длинным проволочным хвостом и обрушил на меня град вопросов. Звуки, которые я издавал, напоминали скорее лягушачье кваканье, нежели человеческую речь. Во всяком случае, мой сын, который дома, в Грейамстауне, слушал радиоинтервью, сказал маме:

Мама, это же не папа!

На что она, жадно прильнув к приемнику, кратко и выразительно ответила:

Молчи!

Беспокойная, взбудораженная толпа увлекла меня к зданию аэропорта. Мне страшно хотелось пить, я попросил кофе. Таможенный офицер сунул мне формуляр, дал ручку и велел расписаться. Дежурный офицер передал, что главнокомандующий ждет у телефона – не подойду ли я? Я доложил о завершении рейса и выслушал поздравления. Он спросил, отпускаю ли я самолет или хочу долететь до Грейамстауна? Я поделился своими планами: нельзя ли завтра доставить меня в Кейптаун, чтобы я мог показать рыбу доктору Малану? Не может ли главнокомандующий возможно скорее известить соответствующие власти о моем намерении? Он обещал все сделать. После этого я сообщил Блову, что мы завтра, вероятно, полетим в Кейптаун, объяснил почему. Блов – он к этому времени совершенно покорился своей судьбе– предупредил экипаж. Несколько позже меня соединили по телефону с женой. Я кратко рассказал ей о рейсе и о своих планах.

Мой кофе остыл, принесли еще, но едва я промочил пересохшую глотку, как Джордж Мур вернул меня к жестокой действительности, сказав, что я должен сказать в микрофон еще несколько слов – весь ЮАС ждет! Лишь значительно позже я узнал, что ради этой передачи в тот вечер перестроили всю программу.

О ужас! 21.00, мы условились вылететь в 3.30 ночи, и я так устал, что едва в состоянии вымолвить слово. Уныло поглядев на Мура, я спросил:

И что же я должен говорить?

Что угодно. Хотя бы несколько слов.

Я задумался. Если слушатели ждали моего выступления, неудобно ограничиваться несколькими словами; им хочется знать, в чем дело, а такую историю при всем желании не изложишь в двух-трех словах! Тут я вспомнил про свои записки и сказал о них Муру, но заодно предупредил, что рассказ займет не меньше двадцати минут. Представьте себе мое разочарование, когда он, вместо того чтобы ответить, что это слишком много, воскликнул:

Отлично, профессор! Говорите сколько хотите!

И по его тону было ясно, что он совершенно искренен.

Мои бумаги лежали в самолете. Один из членов экипажа пошел их искать, а я тем временем выпил еще горячего кофе и попытался подготовить свое сознание к предстоящему испытанию. Теперь важно не устроить мешанину; мои записки представляли собой очень грубый набросок. Но вот бумаги вручены мне, и я стал их разбирать. Кругом толпились набившиеся в комнату люди. Впрочем, я их едва различал, усталость застилала взор темным облаком.

Я заговорил – вернее, закаркал – в микрофон, с трудом подчиняя себе голосовые связки. И тут случилось чудо: я забыл об окружающем и перенесся в прошлое, заново переживая все – мои тревоги, неуверенность, адское напряжение. И все это было так отчетливо, что когда я говорил о своих слезах при первом свидании с целакантом на шхуне Ханта, то обнаружил, что опять плачу. Потом мне совершенно изменил голос. Я жестом попросил еще кофе и продолжал рассказ. К концу я чувствовал себя подобно воздушному шару, из которого выпустили воздух, и бессильно поник головой. Черный туман, яркие вспышки… Мур привел меня в себя, спросив, думал ли я уже о том, какое наименование дать новой рыбе. Да, ответил я, в честь доктора Мала на и в честь места поимки– острова Анжуан – я предварительно окрестил ее Malania

anjouanae. Минутная пауза сменилась взрывом аплодисментов. Кто-то схватил мои бумаги, говоря:

Разрешите взглянуть на эти записки.

Я слишком устал, чтобы следить за реакцией окружающих. Кажется, все кончено, уж теперь-то меня оставят в покое? Или мне до конца жизни не отделаться от ощущения предельной усталости? А безжалостный Мур снова сует мне свой микрофон:

А теперь прошу вас, профессор, несколько слов на африкаанс. Пожалуйста, не огорчайте наших слушателей африкандеров.

В полузабытьи я сделал над собой усилие и услышал словно издалека чей-то чужой голос, который излагал случившееся на африкаанс. Слова текли независимо от моей воли. Я до сих пор не решаюсь попросить, чтобы мне дали прослушать эту часть моего выступления.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ВОЛНА

ОПАДАЕТ

Глава 1 5

Обломки

ХАОТИЧЕСКИЙ ОТЧЕТ о хаотическом времени…

Дни и ночи, последовавшие за нашим возвращением в Грейамстаун 31 декабря 1952 года, напоминают кошмар, и я затрудняюсь нарисовать связную картину. Моя секретарша уехала со своей семьей на праздники и не оставила никаких сведений о том, где ее можно найти. Да если бы она и оставила их, я все равно не стал бы ее беспокоить, потому что рождество и Новый год в ЮАС целиком посвящаются отдыху. Она должна была вернуться через две недели. В это время года даже премьер-министр отдыхает, во всяком случае, пытается отдохнуть, – ведь может произойти что-нибудь неожиданное, например война или открытие целаканта.

Конечно, и без меня в университете что-то делалось, и все же за мое отсутствие накопилось, как обычно, немало сложных проблем. К счастью, я свободен от забот, которые влечет за собой богатство; у человека и без того довольно хлопот. Мне была бы сухая постель и сытный обед…

С первой же минуты отовсюду начали звонить. Могу ли я подтвердить то-то и то-то? Собираемся ли мы оставаться в Грейамстауне? Не может ли такой-то и такой-то представитель печати, радио, телевидения, кино, издательства приехать ко мне, чтобы взять интервью?

Такой напор и в обычное-то время нелегко выдержать, теперь же он казался мне просто невыносимым. Я целую неделю фактически не спал. Хорошо еще, что я вообще сплю меньше нормального, а мое тело и мозг напоминают изношенную машину, мелкие недостатки которой скрадываются, когда она работает на полную мощность. Жене досталось не менее моего, она разрывалась на части, выполняя обязанности секретаря, защитного барьера и ассистента по всем вопросам. Даже наш младший лаборант был в праздничном отпуске!

Последний день 1952 года… Мой измученный мозг старался отодвинуть все заботы на будущее. Выдержим ли мы такое напряжение, такие темпы?

Звонок – международная станция. Лондонский «Таймс» просит статью. Когда? Желательно тотчас, иначе она потеряет актуальность. Хорошо бы передать по телеграфу. Я сказал, что не могу поручиться, слишком уж много дел, но посмотрю и сделаю все возможное. Сообщу не позже завтрашнего утра. Значит, можно подготовить место для статьи? Да, но я ничего не обещаю твердо. Этот разговор происходил под вечер 31 декабря 1952 года.

Я рассказываю обо всем этом отчасти для того, чтобы показать возможности современных средств связи, отчасти потому, что моей статье предстояло сыграть важную роль в устранении нежелательных последствий, вызванных тем, что к целаканту прилепили ярлык «недостающего звена».

Собственный мозг нередко меня озадачивает, даже тревожит. Дело в том, что какая-то его частица ведет втайне свою работу даже тогда, когда я очень занят совершенно другой проблемой. Как я ни устал, я знал, что напишу статью; пока же мне было не до нее. Телефонные звонки приковывали нас к дому, в конце концов мы попросили телефонную станцию смилостивиться над нами. Я спал как убитый пять часов, но в три часа ночи проснулся… с готовой статьей в голове! Я тихонько – хотя тогда даже бомба не разбудила бы мою жену – слез с кровати, прокрался вниз и заварил чашку кофе. У меня не поворачивается язык осуждать тех, кто привержен к алкоголю или табаку, ибо я сам не без слабостей. В критические моменты всегда ищу спасения в кофе.

Я прилежно строчил, пока дневной свет не заставил поблекнуть электрические лампочки, и успел почти все изложить. Однако это была только первая половина работы. Тот, кто слушает интересную радиопередачу или читает хорошую статью в газете, вряд ли подозревает, сколько в нее вложено труда. Я позвонил и сказал, что статья будет готова к полудню. Мне ответили, что, несмотря на праздник (1 января, все учреждения бездействовали), почтамт Грейамстауна предупрежден, и в назначенное время придет телеграфист, чтобы передать текст статьи в Лондон. Остается только прислать ее на почтамт.

Машинистки! Их и так-то трудно найти в Грейамстауне, а тут еще Новый год! Еще на аэродроме мэр города, Патрик Макгэхи, просил меня обращаться к нему, если потребуется какая-нибудь помощь. Я помнил об этом и теперь позвонил ему. 5.30 утра, однако в его голосе не было слышно никаких намеков на досаду. Может ли он прислать к девяти утра двух машинисток? Конечно! Будет сделано, кажется, как раз две машинистки пока никуда не уехали. Еще кофе… В шесть я зашел в лабораторию. Первым делом проверил целаканта. Все в порядке, рыба на месте, не рыба, а рыбина, и никакой фантастики – самая настоящая.

В восемь утра мэр позвонил, чтобы сообщить, что нашел двух отличных машинисток, которые готовы пожертвовать праздником и ничего не желают брать за работу. Они прибыли в 8.45 и работали без перерыва до 11.30, когда статья была закончена и переписана начисто. В двенадцать часов ее доставили на почту; на следующий день я получил из Лондона телеграмму с благодарностью и сообщением, что статья пошла в номер от 2 января 1953 года. А через четыре дня я уже держал этот номер в руках.

Утром 2 января мне позвонили из газеты. Слышал ли я, что доктор Уайт из Британского музея накануне выступил по Би-Би-Си и заявил, что нелепо называть целаканта «недостающим звеном» и предком человека? Согласен ли я с ним? Это был тот самый доктор Уайт, который в 1939 году поселил целаканта в абиссали и упрекал меня за то, что я назвал первый экземпляр в честь мисс Латимер.

Ярлык «недостающего звена» доставил мне немало огорчений, тем более что некоторые заморские репортеры приписали это выражение мне. Ответ Уайту содержался уже в моей статье в «Таймсе», все же я повторил, что хотя вряд ли удастся когда-либо определить место целаканта как прямого предка человека, но, во всяком случае, он очень близок к стволу нашего генеалогического дерева.

Интересно отметить, что день или два спустя Джулиан Хаксли, известный английский биолог, коснулся этого вопроса в своем радиовыступлении и выразил мнение, совпадающее с моим, сказав, что первоначальный позвоночный предок человека был, видимо, чем-то вроде целаканта. Он добавил, что когда доктор Малан задал несколько эксцентричный вопрос: «Вы хотите сказать, что и мы некогда выглядели таким образом?» – то следовало ответить: «Вообще говоря, да!» [17]

Мы с трудом выбирали время, чтобы просматривать телеграммы, которые непрерывным потоком шли со всех концов света, а письма копились пачками. Должно быть, доход почтовых ведомств в ту пору значительно возрос благодаря целаканту… Отовсюду приезжали гости, всем не терпелось посмотреть на целаканта, и увильнуть было просто невозможно. Мы наскоро устроили выставку. Атак как мы физически не поспевали отвечать на все вопросы, я составил справку, которую мы отпечатали и вывесили.

Из редакций газет и журналов всего мира продолжали прибывать журналисты и фотографы, причем те, кто приехали раньше, с явным недовольством встречали конкурентов. Порой я спрашивал себя, что произойдет, если вражда примет открытый характер. Будто свора сердитых псов, ожидающих, кто первым затеет драку…

Мэр Макгэхи спросил, нельзя ли устроить официальный прием? И так как общественность очень хочет видеть целаканта, то почему бы не выставить его в ратуше и одним махом убить двух зайцев? Мы условились, что так и сделаем, назначили день – 9 января 1953 года, и прием-выставка собрала рекордное число посетителей.

По просьбе руководителей Ист-Лондонского музея мы позже отвезли маланию туда. Два дня она экспонировалась вместе с латимерией, и перед музеем стояли длинные очереди, тысячи людей. Состоялась выставка также в Порт-Элизабете. Просьбы экспонировать целаканта поступали отовсюду, однако пришлось отвечать отказом. Отвергли также предложение одного порт-элизабетского магната доставить самолетом меня вместе с рыбой на выставку, посвященную столетию Родезии. Ни я, ни СНИПИ не сочли такой риск оправданным.

Оказалось, что целакант может делать с ученым самые необыкновенные вещи. Мы с женой позировали фотографам, стали кино– и телезвездами. Выйдя из своего кабинета, где операторы радио устанавливали магнитофон, я попадал под перекрестный огонь фотографов с «молниями», или меня заставляли крутить плавники целаканта перед кинокамерой. Нам рассказывали, что телефильм, снятый в нашей' лаборатории, через три дня был показан по всей Америке; потом пришли письма от коллег из далекой Японии, Аляски, даже с острова Тимор с сообщением, что они нас видели на экране. Нас буквально несло на гребне волны, которая многократно обошла земной шар, проникнув в самые глухие уголки. Мы и поныне слышим ее теперь уже отдаленный рокот. В те дни замысловатый, сугубо специальный научный термин «целакант» вошел в лексику языков всей земли.

Как только я урвал время, чтобы внимательно изучить рыбу, меня неприятно поразило, насколько она пострадала от того, что матросы по просьбе Ханта разрезали ее для солки. Погиб весь мозг, были сильно иссечены внутренности. Чувствительный удар: опять экземпляр неполный!

Утром 3 января 1953 года пришла моя секретарша. Услышав накануне о моих затруднениях, она решительно прервала свой отпуск и вернулась со всей семьей. Я был очень тронут; она явилась в критический момент, когда мы совершенно сбились с ног.

Едва кончилось нашествие кино– и телеоператоров, как посыпались заказы на статьи о целаканте – популярные, информационные, научные. Я мог удовлетворить только малую часть всех просьб.

За это время, по нашим подсчетам, старину целаканта осмотрели не менее 20 тысяч человек. Предметом такого внимания после смерти были далеко не все люди.

Радостным событием в эти трудные дни был приход в нашу лабораторию трех молодых африканцев. Они появились неожиданно, молча постояли и на вопрос, что им угодно, застенчиво ответили, что они выпускники Форт– Хэйра (университетский колледж для неевропейцев), слышали, что нам нужна помощь, специализировались по зоологии, может быть, для них найдется работа.

Наша огромная коллекция восточноафриканских рыб до сих пор оставалась неразобранной, в запечатанных бутылках и банках; корзины и ящики стояли в лаборатории горой, которая все время вызывала у нас угрызения совести. Теперь мы поручили молодым энтузиастам разобрать эти сокровища и разместить по более подходящим сосудам. Задача отнюдь не из приятных: у формалина очень тяжелый запах, а дни были жаркие. Друзья проработали у нас много дней и решительно отказались от вознаграждения. Мы с благодарностью вспоминаем их внимание и помощь.

Хотя целакант пострадал довольно сильно, большинство мягких тканей уцелело. Как и в первый раз, я провел предварительное исследование, чтобы дать нетерпеливо ожидающим ученым необходимую информацию. Вы помните, очевидно, что жабры у ист-лондонского целаканта были утрачены. На этот раз жабры сохранились, и оказалось, что они весьма интересны. У многих рыб жаберные дуги хрящевые, сравнительно мягкие, с пальцевидными отростками – жаберными тычинками. У цела– канта жабры оказались костными и жесткими, а вместо пластинчатых лепестков – зубы. Они настолько напоминают челюсти, что легко могут быть с ними спутаны; убедительное свидетельство общности происхождения челюстей и жаберных дуг.

Во внутренностях я обнаружил орган, известный под названием «спиральной складки». Если вскрыть акулу или ската, в их кишках можно нащупать своеобразную, красноватого цвета уплотненную складку с отчетливым спиральным строением. Разрежьте кишку вдоль, и вы убедитесь, что эта складка, идущая по внутренней стенке кишки, как винтовая лестница, есть «изобретение», благодаря которому короткий участок кишки выполняет функцию гораздо более длинного отрезка. Переваренная пища снова и снова идет по кругу, и процесс всасывания намного продлевается. Это образование типично для акул и скатов, но не для современных видов; правда, оно есть у нескольких ныне живущих сравнительно примитивных типов.

Изучая окаменелости, наиболее проницательные исследователи заподозрили, что у целаканта тоже была спиральная складка. Их догадки подтвердились. Видимо, этот орган сформировался одновременно с возникновением позвоночных, а может быть, он появился еще раньше. (Другие предположения не подтвердились: например, я не нашел внутренних ноздрей.)

В кишечнике целаканта были остатки животной пищи, несколько чешуек и глазные яблоки рыбы. Величина глазных яблок зависит в некоторой степени от размеров рыбы, и я приблизительно определил, что глаза принадлежали рыбе весом около семи килограммов. Немалая добыча! Подтвердилась моя догадка о том, как целакант охотится. Он внезапно бросается на жертву и хватает ее. Мощные челюстные мышцы позволяют крепко держать добычу. Вполне возможно, что шипы на жабрах тоже играют свою роль, сдирая верхние покровы бьющейся рыбы. А когда жертва убита, есть прочные и острые зубы, чтобы ее раскрошить, размельчить и проглотить, как это делает крупный морской судак.

Вырожденец?! Беженец, ушедший от конкуренции в глубины?! Только не целакант!

К великому сожалению, второй экземпляр оказался самцом. Я, разумеется, мечтал о самке с икрой. Мечта не осуществилась до сих пор. Изучая рыбу, я отметил много особенностей, но это уже более специальный разговор.

На то, чтобы подготовить и выпустить научную публикацию, требуется известное время. Так, в 1939 году прошел месяц, прежде чем в «Нэйчер» появилось мое первое сообщение о целаканте, и еще месяц, пока я получил экземпляр журнала. В 1953 году мы с женой сели за работу 2 января, два дня спустя после нашего возвращения, и усердно трудились субботу и целое воскресенье. 6 января рукопись на семи страницах и фотографии послали авиапочтой. Материал был напечатан в «Нэйчер» от 16 января, а 19 числа этот номер лежал на моем столе – и не только на моем, все заинтересованные ученые мира его получили. Новые времена!

От Ханта шли письма с новостями. Через несколько дней после нашего вылета с Коморских островов состоялась церемония вручения 50 тысяч франков. К сожалению, у меня нет подробного описания этого события. Хант сообщил, что были сделаны фотоснимки, и обещал прислать мне отпечатки, но тут разразился циклон, и связь прервалась. Во всяком случае, мы рассчитывали, что вручение такого крупного вознаграждения сыграет свою роль, и нетерпеливо ждали сообщений о новых экземплярах.

Вскоре Хант отплыл в Африку, потом снова направился на Коморские острова. По какому-то капризу судьбы, когда он вернулся на Паманзи, – всего через две недели после того, как я оттуда вылетел, – его захватил циклон. Сам Хант и его команда, несмотря на «страшную трепку», как он выражается, остались живы, но шхуна была разбита и затонула. Хант потерял все; впрочем, он предусмотрительно застраховал судно, и это позволило ему обзавестись новым. На некоторое время он прекратил торговлю в тех краях, но недавно я опять получил от него письмо из французских владений..

Попади мы в такой циклон, нам, пожалуй, не удалось бы так удачно завершить свое знакомство с Коморскими островами. Похоже, мы выбрались оттуда вовремя… Ураган произвел в селениях, на плантациях, в садах и лесах такие опустошения, что потребуется не один год упорного труда, чтобы возродить уничтоженное.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю