Текст книги "Лазарус (ЛП)"

Автор книги: Джессика Гаджиала

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Я даже не потрудилась спросить, откуда он знает о БМВ.

Митчелл питал слабость к БМВ. Не потому, что ему особенно нравился какой-либо из стилей или потому, что у них были отличные функции безопасности, а из-за символа БМВ, который был данью уважения авиации, которой Митчелл был просто одержим (прим.перев.: Компания BMW была основана в городе Мюнхене еще в 1917 году за счет слияния двух заводов, которые занимались изготовлением моторов для авиации).

– Это долгая история.

– На случай, если эта часть еще не прояснилась, это наша с тобой проблема. Это не какая-то интрижка, не какое-то краткосрочное увлечение. Я в этом увяз. Итак, поскольку, когда я говорю, что я в чем-то участвую, это означает, что я хочу это услышать, я бы сказал, что у меня есть все время в мире, чтобы слушать. Так что начни с самого начала.

Начать с самого начала.

Я могла бы это сделать.

Черт, может быть, было бы даже катарсисом вернуться ко всему этому, увидеть, как это прогрессирует до такой степени, что я умираю в глухом переулке в будний вечер.

– После того, как моя мама умерла, после того, как я сделала все ее приготовления, мне нужно было, ну…

– Вернуться к нормальной жизни, – подсказал он, его рука опустилась на мое бедро чуть выше колена, слегка сжав, а затем просто оставаясь там, давая мне якорь, в котором я не осознавала, что так сильно нуждаюсь.

– Так и есть. Так что я прошла несколько собеседований и получила работу в офисе. Они проводили кое-какие ремонтные работы, и им нужно было перенести все свои старые картотечные коробки. Единственным человеком, работавшим со мной, была одна очень старая, хрупкая женщина, и я была почти уверена, что если она поднимет больше одной папки за раз, то может что-нибудь сломать.

– Значит, ты перенесла их все.

– И защемила нерв в спине. Сначала я не придала этому особого значения, решила, что что-то не серьезное, поэтому успокоилась, а потом сразу вернулась к делу, потому что работу нужно было сделать. Но потом стало так плохо, что, если я сидела больше минуты, когда я снова пыталась встать, моя нога отказывала, и боль усиливалась… боль, честно говоря, была впечатляющей и стреляла как вверх, так и вниз одновременно. Это было ужасно.

– Итак, ты пошла к врачу.

Он предполагал, что все так просто.

Я пошла к врачу, который был слишком настойчив с таблетками, и я подсела.

К сожалению, для меня это было не так.

– Я сходила к доктору Кристоферу Эндрюсу, – продолжила я, слова, как желчь, слетали с моих губ. У меня на языке был такой же вкус. – Он рассказал мне, что у меня было, дал мне рецепт на довольно мягкий препарат и сказал, чтобы я не волновалась, принимала таблетки, как предписано, и возвращалась через шесть недель. Таблетки принимались ежедневно. Я сделала то, что мне сказали, потому что, ну, это было слишком больно, очень больно. Затем я вернулась после шести недель, немного отдохнув, чувствуя себя намного лучше. И тогда он предложил мне пройти курс реабилитации на всякий случай.

– К тому времени ты еще не подсела? – спросил он, сдвинув брови, в замешательстве.

– Вовсе нет, – сказала я, качая головой, – потом я пошла на терапию и встретила Санни Эндрюс.

– Родственник?

– Братья, – кивнула я, – и мы начали легко, сделав несколько растяжек, которые, казалось, действительно помогли. Затем, по мере того как шли дни, они становились все тяжелее и тяжелее, пока на второй неделе он не помог мне сделать растяжку, и я… я даже не могу описать эту боль. На самом деле я потеряла сознание на достаточно долгое время, чтобы рухнуть на пол и даже не осознавать этого. Он помог мне подняться, и к этому моменту я уже рыдала. Это было мучительно. Я вообще едва могла двигаться. Я не могла лежать. Я не могла спать. Санни дал мне карточку другого врача.

Моя улыбка стала немного горькой, оглядываясь назад, когда мне было двадцать и все такое. Однако в то время все, что я знала, это то, что это было достаточно больно, чтобы захотеть броситься со скалы, чтобы покончить с этим. Достаточно, чтобы я поняла того парня, который спрыгнул с моста и оставил записку, в которой говорилось: «Без причины, у меня просто разболелся зуб».

– Он отправил меня к доктору Митчеллу Эндрюсу.

– Его отец, – он был напряжен рядом со мной, возможно, уже зная, к чему это приведет.

– Так и есть. А его отец специализировался на обезболивании.

– Черт, – сказал Лазарус, качая головой, – он послал тебя на таблеточную фабрику (прим.перев.: Таблеточная фабрика – это незаконное учреждение, которое напоминает обычную клинику для лечения боли, но регулярно назначает обезболивающие (наркотики) без достаточной истории болезни и физического осмотра, диагностики, медицинского наблюдения или документации. Цель их деятельности как можно быстрее подсадить на наркотики и обеспечить себе клиента.)

Это было именно так. Это была фраза, которую я даже никогда раньше не слышала, не будучи в том образе жизни, где подобные вещи даже учитываются в повседневной жизни. Врачи, занимающиеся обезболиванием, не занимались тем, чтобы помогать вам и вашему телу оправляться от боли. Они занимались тем, что раздавали рецепты.

Я даже не считала это убогим, неправильным или коррумпированным, когда пришла на прием в обычный кабинет врача – сплошь бежевые стены, неудобные кресла и типичные картины на стенах, и пошла вручать свою карточку девушке за стойкой с выпученными глазами, сужеными зрачками, ее волосы жирные, с хрупким телом и недостаточным весом, только для того, чтобы она сказала мне, что работают только за наличные.

Все, что я видела – это конец боли.

А потом я стала клиентом таблеточной фабрики.

Я возвращалась каждый месяц, как по маслу, за следующей партией, за которую платила доктору Митчеллу Эндрюсу пятьсот долларов, чтобы он выписал мне рецепт. Пятьсот долларов за рецепт.

На пару часов становилось лучше, прежде чем мне нужна была еще одна доза. А потом еще одна. Как по маслу. Это стало такой привычкой, что я даже не задумывалась, когда тянулась за пузырьком с таблетками, действительно ли она мне была нужна или нет. Прошло совсем немного времени, прежде чем желание принимать таблетки возникло вовсе не из-за боли – просто избитая, старая добрая зависимость.

Это делало меня уродливой.

Это заставило меня забыть о работе.

Забыв о работе, я потеряла свою зарплату.

А без зарплаты, ну, как, черт возьми, я собиралась заплатить доктору Митчеллу эти пятьсот долларов за мой следующий рецепт?

К тому времени, как я подсела, у меня был целый день ломки – меня тошнило, все тело болело, я царапала кожу, медленно сходила с ума, как мне казалось. Я никогда раньше не испытывала ничего подобного, даже близко. Мне было так плохо, что мне даже в голову не приходило, что моя спина больше не болит. Ни малейшего укола боли. Ничего.

Я была полноценным наркоманом.

Это было так легко, без усилий, непреднамеренно.

Как это часто бывало.

И эта ломка, она украла мою гордость, мое достоинство, мою обычную повседневную личность. Из-за этого мне пришлось ехать в офис доктора Митчелла, дважды съезжать на обочину, чтобы меня вырвало, и я оказалась там вся в поту, пропитавшим мою мятую одежду двухдневной давности.

За стойкой никого не было, и позже я узнала, что это произошло потому, что у девушки с сальными волосами и выпученными глазами была передозировка в ванне, в результате чего она утонула, и ее нашли только через три дня, когда сосед пожаловался на запах.

Гламурную жизнь вели наркоманы.

Почти всегда с трагическим концом.

Но я не думала об этом, когда стояла там, дрожа на кричащих ногах, и с кричащей болью в спину, пока доктор Митчелл не вышел, окидывая меня взглядом, с улыбкой, которую я не распознала как злую на его губах.

– Я выпишу тебе, – сказал он, кивая, и облегчение волной прокатилось по моему телу, достаточное, чтобы на мгновение заглушить симптомы отмены, – в обмен на то, что ты будешь здесь работать.

Выбора действительно не было.

Мне нужно было не чувствовать себя так плохо.

Любым необходимым способом.

В тот момент, если бы он попросил меня упасть на колени чтобы ударить, я, возможно, была бы достаточно на дне, чтобы сделать это. Как бы сильно это ни заставляло мой недавно протрезвевший желудок скисать от одной только мысли об этом.

– Тебе платили неофициально, – сказал он странно, заставив меня стряхнуть воспоминания, которые были настолько яркими, что я поняла, что мои руки сжались в кулаки, а сердце бешено колотилось.

– Что?

– Я попросил Рива позвонить Джейни и Алекс, чтобы они поискали про тебя информацию, чтобы мы могли попытаться найти тебя. Они не нашли никакой текущей работы.

– Да, они э-э… платили мне не официально, за вычетом стоимости моих рецептов.

Он кивнул на это, не осуждая, понимая. Его рука двинулась вверх, мягко касаясь места рядом с моим глазом. – Но зачем им делать это?

– Потому что, работая на них, я узнала их секреты.

Взгляд Лазаруса стал настороженным; его тело напряглось, и, если бы я не была так близко к нему, я, возможно, не заметила бы перемены. Как бы то ни было, ошибки быть не могло. Он пытался взять себя в руки, чтобы не выдать никакой внешней реакции на ответ на свой предстоящий вопрос.

– В чем был их секрет?

– Этот Митчелл был не просто владельцем таблеточной фабрики, – продолжала я, зная, что лучше всего просто выложить все это, – это была целая система. Крис был тем, кто искал новых клиентов, помогал им привыкнуть к случайному употреблению таблеток, следил за тем, чтобы никто на самом деле не стал зависимым, чтобы у них не было реального страха перед этим. – Это так хорошо подействовало на меня. Я даже ничего не заподозрила, когда Митчелл дал мне рецепт, потому что я знала, что так хорошо поправилась с теми, что было выписано Крисом.

– Он дал тебе ложное чувство безопасности.

– Вот именно. А потом оттуда тебя отправляли к Санни, его брату. Который работал с вами, давал вам некоторый прогресс. А потом, когда все подумают, что они наконец-то на пути к выздоровлению, он делал это… ну, он намеренно причинял еще большую боль, а потом заявлял, что терапия – это не выход, и отправлял тебя к Митчеллу. Оттуда, что ж, для тебя не было никакой надежды. Тебе было так больно, что все, о чем ты мог думать – это как выбраться из этого.

Тишина после того, как я закончила говорить, была резкой и болезненной для моих ушей, я не могла понять, о чем он думал, что он думал о ситуации, обо мне.

– И поскольку ты работала на них и знаешь все это, ты представляешь угрозу не только их медицинским лицензиям, но и их свободе. Последние пару лет закон жестоко обрушивается на таблеточные фабрики, – он сделал паузу, снова слегка поглаживая пальцем мой синяк под глазом. – Кто из них это сделал?

– Санни, – автоматически сказала я, – это он привык причинять людям боль.

Его челюсть снова напряглась при этих словах, так сильно, что я могла слышать, как он скрежещет зубами в течение долгой минуты, прежде чем он снова взял себя в руки и расслабил ее.

– Просто чтобы все было ясно, – сказал он, когда снова успокоился, – ты понимаешь, что какой бы дерьмовый план у тебя ни был насчет возвращения к ним, чтобы я не вмешивался…

– Лазарус, это не твоя проблема…

– Они наложили руки на того, кто принадлежит мне, – оборвал он меня, – что делает это моей проблемой. И видя этот ущерб, милая, да… это не делает его проблемой. Я буду чертовски счастлив заполучить их в свои руки, показать им, каково это, поднимать руки на того, кто знает, как, блядь, дать отпор.

– Лазарус, я не хочу, чтобы что-нибудь случилось с…

– Знаешь, что Рив напомнил мне сегодня утром? – спросил он, но продолжал, не получив ответа, – он напомнил мне, что теперь я часть братства. Это не будет трое против одного. Твои проблемы теперь стали моими проблемами. Но мои проблемы – это проблемы Приспешников. Так что не переживай и не беспокойся обо мне.

Что тут было сказать?

Как я ни старалась, я не могла найти нужных слов.

Поэтому я перестала пытаться.

Я перекинула свои ноги через его и придвинулась к нему, уткнувшись лицом в его грудь и делая глубокий вдох, вдыхая его, позволяя ему заполнить меня, заполняя пустоты, которым я позволила образоваться, когда вышла из его квартиры.

Его руки даже не колеблясь обхватили меня, крепко сжимая.

– Я надевал шлем, – сказал он мне в макушку, запечатлев там поцелуй, – но на обратном пути я почти уверен, что превышал восемьдесят пять миль. Ты напугала меня до чертиков, Бетани.

Это было почти непривычное осознание – знать, что кто-то заботится о тебе настолько, чтобы беспокоиться.

Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как у меня это было.

Для меня это было около трех лет назад – до того, как моя мама серьезно заболела.

И это было как-то совершенно по-другому, когда это исходило из источника, который не был родителем – кем-то, кто вроде как должен был любить тебя и заботиться о тебе.

Это было совершенно другое теплое и бурлящее внутри ощущение, осознавать, что кому-то не нужно было заботиться о тебе, но он сам выбрал это.

– Я понимаю, что это что-то новое для тебя, Бетани. И я понимаю, что обстоятельства, связанные с этим, нетрадиционны, так что, возможно, ты сомневаешься в этом. Но ты должна учитывать, что я тоже не отношусь к традиционному типу парней.

Боец в клетке, бывший героиновый наркоман, ныне байкер-преступник, который связан с торговлей оружием.

Да, я должна признать, что это чертовски нетрадиционно.

– И я готов признать, что, возможно, тебе не будет полностью комфортно доверять своим чувствам по отношению ко мне, пока ты не будешь чиста достаточно долго, чтобы знать, что А – у меня нет чертова эффекта Флоренса Найтингейла (прим.перев.: Психологический эффект, проявляющийся, когда врач или медсестра, ухаживающие за больным, начинают к нему испытывать романтические чувства, перерастающие в любовь или сексуальное влечение), Б – у тебя нет Стокгольмского дерьма, и В – твои чувства не имеют ничего общего с выводом веществ. И я никуда не собираюсь уходить. Я понимаю, что это высокий риск. Я понимаю, что здесь есть реальный шанс для взлетов и падений, а не для какой-то ерунды типа «почему ты не можешь вынести этот чертов мусор», а для настоящих проблем.

Как рецидив.

Как борьба за возвращение к трезвости.

Как и его незаконные профессия и друзья.

Как будто буквально в любой момент может произойти что угодно, что подвергнет наши отношения испытанию.

Или покончит с ними.

Это было правдой.

– Я должен сказать вот что: ты хоть представляешь, как редко в жизни можно найти душу, которая искалечена всеми теми же способами, что и твоя собственная? Я думаю, когда ты находишь такого человека, который может понять все, через что ты прошел, потому что он тоже прошел через это, тебе нужно держаться за него. Тебе нужно попытаться заставить это работать. Это будет стоить всей борьбы, всех прогрессов и регрессов. Ты стоишь этого, Бетани. Независимо от того, веришь ты в это о себе или нет.

Так или иначе, когда-нибудь, каким-то образом, я хотела быть такой же хорошей, какой он меня считал. Я хотела заслужить его.

Это была моя новая миссия в жизни.

– Хорошо? – его руки сжимают меня – крепко, ободряюще.

– Хорошо, – согласилась я, улыбаясь ему в грудь.

– А сейчас, – сказал он, его тон внезапно стал намного менее серьезным, – я вспомнил, что ты носишь одежду, чтобы я мог снять ее с тебя.

Мой живот затрепетал. Всё внутри напряглось. И улыбка угрожала расколоть мое лицо.

– Ты знаешь, у меня есть смутное воспоминание о чем-то на этот счет.

– Смутное воспоминание, да? – его тон был веселым, когда его руки скользнули вниз по моей спине, опускаясь на мои бедра и притягивая меня оседлать его. – Что ж, тогда нам придется посмотреть, что мы можем сделать, чтобы освежить твою память, не так ли? – он улыбнулся мне, его глаза горели, его пальцы сжимали мою задницу.

– Может, это и к лучшему, – серьезно согласилась я, заставив его запрокинуть голову и рассмеяться.

– Иди сюда, – потребовал он за секунду до того, как накрыл мои губы своими, улыбка все еще была на месте, заставляя меня улыбнуться в ответ, прежде чем момент стал более жарким, прежде чем мое тело осознало, что, хотя прошло всего полтора дня, мое тело скучало по нему.

Его губы дразнили мои – неторопливые, исследующие, сладкие.

Но руки на моей заднице были твердыми, собственническими, на грани синяков.

Моя грудь налилась тяжестью, сердце гулко билось басом.

Но затем его губы оторвались от моих. Всхлип сорвался с моих губ, когда его руки переместились, чтобы обхватить мое лицо. – Посмотри на меня, – потребовал он сладким, но твердым тоном.

Мои веки затрепетали, открываясь, чувствуя тяжесть.

– Этот ублюдок, – продолжил он, как только я посмотрела на него, – он причинил тебе боль где-нибудь еще? – мои губы приоткрылись, чтобы ответить, но прежде чем я смогла даже попытаться, он продолжил. – Я не хочу причинить тебе боль.

– Нет. Он, ах, я бежала к двери, и он ударил меня об нее, затем он потянул меня за волосы, а затем сделал это, – объяснила я, дотрагиваясь пальцами до своего ушибленного горла, зная, что внешние повреждения показывают примерно одну сотую того, как сильно болит внутри.

– Не трогать волосы какое-то время, понял, – сказал он, кивнув.

– Я, ну, мне нравится, когда ты трогаешь мои волосы, – мои щеки слегка порозовели от этого признания, но я не хотела, чтобы он продолжал думать, что я каким-то образом травмирована этим, и он никогда больше не сможет тянуть меня за волосы в разгар событий.

– Я знаю, чего ты хочешь, милая, но твоя кожа головы сейчас чувствует себя не слишком хорошо, так что не трогать ее какое-то время, не навсегда.

Хорошо.

Да, в этом был смысл.

– Я могу жить с этим.

Его глаза потеплели при этих словах; его улыбка потеплела.

– На самом деле, я думаю, пришло время тебе показать мне, как именно тебе нравится, когда мы будем в постели, – сообщил он мне, сильнее хватая меня за задницу и двигаясь, чтобы встать, обхватив моими ногами себя.

– Я думаю, ты пока неплохо справляешься, – сказала я ему, когда он направился в мой холл, мимо моей устаревшей, но очень чистой ванной и в дверной проем моей спальни.

Где он застыл.

Мое лицо поверх его плеча, я не могла видеть, на что он смотрел. Правда, в моей комнате было не так уж много на что смотреть, но она не была отвратительной или что-то в этом роде. Стены в ней я не красила, но у меня было несколько картин в рамах ярких цветов и красивое белоснежное изголовье с ворсом у моей кровати королевского размера с красивыми, чистыми белыми простынями и серо-белым стеганым одеялом. Это было немного минималистично, но не настолько, чтобы мужчина остановился, увидев это.

Сбитая с толку, я отодвинулась, чтобы посмотреть ему в лицо, сдвинув брови, и обнаружила, что он долгое время смотрит поверх моего плеча, его глаза печальные и задумчивые. Когда они повернулись ко мне, я была почти уверена, что увидела в их глубине неподдельную боль.

– Ты просто собиралась бросить меня?

Сумка и коробки.

Они были на моей кровати.

У меня внутри все сжалось при мысли о том, как он, должно быть, это воспринял – как будто мне было все равно, как будто было легко уйти, как будто я не только не доверяла ему, что он справится с правдой, но и не думала, что он был «сильным» или «мужественным» достаточно, чтобы справиться с этим для меня.

Это не было ни тем, ни другим.

Мне было не все равно. Я переживала так сильно, что каждый предмет, который я клала в сумку или коробку, вызывал острую боль в моем сердце. Это было нелегко. Это было самое трудное решение, которое я когда-либо принимала. Я миллион раз хотела убежать обратно в его квартиру. Мне хотелось схватить телефон, позвонить ему и выложить все это на прямую. Я хотела разделить это бремя.

Но большая часть меня чувствовала, что не заслуживает такой слабины.

– Ты не понимаешь.

Его руки ослабли на мне, скользнув вниз по моим бедрам, чтобы снять их со своей поясницы. Мое сердце упало, когда мои ноги коснулись пола.

– Я не понимаю, – согласился он, напряженно кивая. На его лице была маска, скрывающая то, что было реальным, то, что, как я знала, скрывалось за ней – предательство, боль. Он прошел мимо меня, взял чемодан и коробки и поставил их на пол, сел на край моей кровати, похлопав по месту рядом с собой. И, не в силах сделать что-либо еще, я подошла к нему и села. – Так объясни мне.

Мои плечи наклонились вперед, локти уперлись в колени. Мои волосы, хотя и были короткими, прокладывали небольшую завесу от его проницательного взгляда.

– Я просто… Я не заслуживаю всего этого, – мой тон был беспомощным, пустым.

– Всего чего?

Конечно, он собирался заставить меня произнести это по буквам. Он был не из тех мужчин, которые хотят, чтобы проблемы были упакованы в подарочную бумагу с блестящим красным бантом. Он хотел знать все уродливое, спрятанное глубоко внутри коробки.

И, действительно, существовал только один способ описать это.

– Тебя.

Наступила тяжелая тишина, которая окутала меня, как одеяло из непроницаемой ткани, придушивая меня.

– Ты думаешь, что не заслуживаешь меня.

Это был не вопрос. Но я все равно ответила.

– Ничто из того, что я сделала, не заслуживает…

– Остановись, – его голос был похож на лай, достаточно громкий, чтобы заставить меня подпрыгнуть и повернуться, чтобы посмотреть на него, с удивлением обнаружив в нем гнев.

Гнев?

– Ты не можешь быть чертовски серьезной прямо сейчас.

– Лазарус, в ту ночь, когда мы встретились, я была…

– В плохом месте. Иисус, блядь, Христос. С каких, блядь, пор стало нормальным судить кого-то по его низким моментам? Они есть у всех нас. Эти моменты – не то, что делает нас. То, что делает нас – это то, что мы делаем после, как мы поднимаем себя. Да, ты была наркоманом и будешь выздоравливать всю оставшуюся жизнь. Ну и что? Как и я. Это не то, кто ты есть. Ты – девушка с дерьмовым отцом, которой трудно доверять мужчинам или верить, что они видят в тебе ценность. Ты – это женщина, которая бросила все, чтобы заботиться о своей больной матери, когда все остальные умыли от нее руки. Кто ты такая, так это та, кого избили какие-то действительно чертовски ужасные люди. Ты не была какой-то наркоманкой-неудачницей, милая. Ты попалась в действительно распространенную, постоянно растущую ловушку.

Слезы защипали в уголках моих глаз, заставляя меня почти болезненно осознавать, как много они, должно быть, значат для него, сияя в моих глазах, давая ему понять, как много это значит для меня.

– Я знаю, что еще не знаю всю тебя, но я планирую узнать, если ты опустишь эти щиты и покажешь мне все это. Но что я видел до сих пор, милая? Чертовски красивую девушку. Каждый маленький кусочек. И я, очевидно, дал слабину, если не показал тебе, что именно это я чувствую, что я вижу, когда смотрю на тебя. Моя гребаная ошибка. И я планирую это исправить. Но сначала, – сказал он, улыбка стала немного лукавой, снимая некоторую тяжесть момента, – я считаю, что по крайней мере один из нас уже должен быть полностью обнажен.

– Лазарус…

– Это звучит как одобрение, верно? – спросил он невидимую аудиторию в комнате, прежде чем протянуть руку, схватить мою футболку и дернуть вверх, пока мои руки не поднялись прямо в воздух, и он стянул ее с меня, убедившись, что материал собран в кучу, когда он проходил мимо моего лица, чтобы не коснуться моего глаза.

Он не терял времени даром, когда его руки скользнули вниз по моим бокам, зацепив пояс моих штанов и трусиков и потянув вниз, полностью обнажая меня. Его кончики пальцев прошлись вверх и вниз по бокам моих бедер – целомудренный контакт, который, тем не менее, послал ударные волны желания по моему телу, заставляя мою грудь тяжелеть, мои соски твердеть почти до боли, а мое лоно напрягаться.

Его руки схватили мои колени и раздвинули их, прижимая к матрасу, когда он опустился на колени передо мной, слегка подтягивая меня вперед к своему ожидающему рту.

Моя спина выгнулась, когда воздух с шипением вышел из меня, прикосновение его языка к моему клитору мягкими, как шепот, кругами вызвало укол желания, пробежавший от этого прикосновения вверх по моему позвоночнику.

– О Боже мой, – мой голос был странным, воздушным и высоким, едва знакомым даже для моих собственных ушей, когда моя рука погрузилась в его волосы и прижала его к себе.

Его рука двигалась между нами, вдавливая два пальца внутрь и лениво толкаясь, пока он обрабатывал меня своим языком, казалось, намереваясь медленно довести меня до оргазма, мучая меня, пока я больше не смогу этого выносить, и только тогда давая мне облегчение.

– Лазарус, пожалуйста, – захныкала я, мои бедра бесстыдно двигались навстречу его ласкам.

– Ммм, – пробормотал он напротив моего клитора, вибрация была таким странным и совершенно желанным ощущением, что мышцы внутренней поверхности моих бедер затряслись от удовольствия.

Но не оргазма.

Потому что он не собирался позволить мне получить его.

Пока.

Его язык покинул меня, когда он поцеловал мой живот и направился к моей груди. Его губы втянули один из моих затвердевших пиков в его теплые глубины, в то время как его пальцы ускорили темп своих толчков, когда он намекал на то, что я просто знала, что он не собирался давать мне, пока не погрузится глубоко в меня.

Он двинулся по моей груди, долгое время мучая другой сосок, прежде чем пробежался поцелуями по моей шее, затем провел языком по краю мочки уха, прежде чем прижаться губами к моим губам – жестко, глубоко и многообещающе, пока каждый дюйм меня не ожил от этого.

Затем его пальцы медленно выскользнули из меня, и это отсутствие заставило меня почувствовать себя опустошённой, когда он приподнялся на колени и стянул футболку.

Я была уверена, что никогда не привыкну видеть его таким – голым, красивым и ущербным. Он был мускулистым, конечно. Но в отличие от бесчисленных фотографий обнаженных мужчин в фитнес-журналах и тел в спортзале или на пляжах, все одинаковые, красивые, он сохранял свою уникальность в своей коже, в своих шрамах, в безупречных несовершенствах, которые делали его тем, кем он был.

Его рука скользнула за спину, вытаскивая потертый коричневый кожаный бумажник, весь мятый и гибкий на вид, вытаскивая презерватив и кладя его на край кровати, прежде чем бросить бумажник и потянуться к пуговице и молнии.

Однако его руки замерли еще до того, как молния была расстегнута наполовину.

– Потрогай свою киску для меня, – его голос был низким, глубоким, грубым рокотом, который прошел через мои внутренности, заставляя меня задрожать от возбуждения.

Я бы никогда не назвала себя ханжой, но мастурбация всегда, в прошлом, была личным делом, чем-то, что мне было неловко делать в присутствии партнера, не говоря уже о том, чтобы интимно наблюдать.

Но это был Лазарус.

И он говорил таким голосом с таким выражением в глазах после того, как был таким… хорошим, таким понимающим, таким совершенным.

Моя рука, даже не колеблясь, скользнула вниз по животу и между ног, надавливая на мой клитор, и прикосновение к чрезмерно чувствительной точке заставило все мое тело содрогнуться.

– Блядь, это сексуально, – прорычал он, наконец расстегивая штаны и стягивая их вместе с боксерами вниз одним быстрым движением.

Моя плоть сжалась так сильно, что это был практически оргазм, когда он наклонился, взял свой толстый член в руку и начал поглаживать его, наблюдая за мной.

Осмелев, мои пальцы соскользнули с клитора и вжались внутрь.

А Лазарус, ну, он, черт возьми, зарычал.

Он выпустил свой член, схватил презерватив и быстро защитил нас.

Его тело прижалось к моему, одна рука потянулась вниз, чтобы оторвать мою руку от клитора и прижать ее над моей головой, когда он вошел в меня.

И прежде чем мой разум смог даже осознать ошеломляющее удовольствие от этого, все, что я могла чувствовать и думать, было что это правильно. Было так, так хорошо чувствовать его внутри себя.

Он слегка вышел и вошел снова, и больше не было никаких мыслей – только ощущение его тела, двигающегося внутри меня, его рука сжимает мою, его губы покрывают сладкими поцелуями мои губы, мою челюсть, мое единственное здоровое веко.

– Быстрее, – простонала я, мои руки впились в его спину, когда мои ноги сомкнулись на его бедрах, мой таз прижался к его – требуя сильнее, быстрее, нуждаясь в освобождении, как я нуждалась в следующем вдохе.

– Нет, – прошептал его голос мне на ухо, посылая дрожь по моему телу. – Медленно и сладко, – настаивал он, снова вжимаясь в меня – глубже, наши тела были так близко, как только было возможно.

И я распалась на части.

Оргазм был таким, какого я никогда раньше не испытывала, одна глубокая, мощная пульсация, которая, казалось, охватила все мое тело, заставив мое зрение на секунду потемнеть, мои уши оглохнуть, а воздух сжаться в груди.

Но затем пульсация стала меньше, дыхание вернулось ко мне, и я выкрикнула его имя, уткнувшись лицом в его шею, потому что слезы не только угрожали, но и действительно пролились.

Лазарус вошел глубоко и кончил с моим именем на губах, его тело резко дернулось, а затем обмякло надо мной, когда он уперся лбом в матрас и попытался взять под контроль свое дыхание, когда мое измученное тело начало неудержимо дрожать от толчков.

Я попыталась держаться крепче, чтобы предотвратить это, но Лазарус вырвался из моих объятий и прижался, чтобы посмотреть на меня сверху вниз, на его губах появилась легкая улыбка, пока он не увидел слезы, отчего его глаза снова стали нежными и теплыми.

– Милая, – его голос был тихим, когда он наклонился и поцеловал одну из струек слез, затем переместился, чтобы завладеть моими губами, пока толчки не утихли и слезы не перестали течь. – Я же говорил тебе, – сказал он странно, и я почувствовала, как мои брови слегка сдвинулись.

– Говорил мне что?

– Медленно и сладко, – сказал он, моя улыбка вернулась, и это было прямо тогда, прямо в ту секунду, он все еще был внутри меня, его глаза смотрели на меня сверху вниз и видели только хорошее, его улыбка была такой теплой, как будто он стоял на солнце после долгой, холодной зимы, именно тогда я поняла.

Я не падала.

Я упала.

Глубоко.

Жестко.

Я так глубоко погрязла, что я не видела выхода.

И даже если бы я могла, в глубине души я знала, что не хотела бы этого.

Может быть, я не чувствовала, что заслуживаю его.

Может быть, я никогда этого не заслужу.

Но я не собиралась бороться с этим, подвергать сомнению.

Я собиралась впустить его.

Полностью.

Я собиралась полюбить его.

– Ты должна отпустить меня, милая, – пробормотал он долгую минуту спустя, отодвигаясь так, что оказался на расстоянии вытянутой руки, прохладный воздух омывал мое разгоряченное тело и вызывал у меня сильную дрожь. – Я вернусь, чтобы согреть тебя, – пообещал он, выскальзывая из меня и запечатлевая поцелуй, прежде чем полностью покинуть меня и направиться в коридор к моей ванной.