Текст книги "Нечто пробудилось (ЛП)"

Автор книги: Дженна Блэк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

2

ЭТО ВСЕГДА ГРЕБАНЫЙ МУЖЧИНА

КРУЗ

Мои колени с чудовищной силой ударяются о тротуар, удар отдается в позвоночнике, зубы сцепляются с такой силой, что кажется, вот-вот треснут. Шершавый бетон легко разрывает колготки, ткань поддается, а кожа под ней раздирается. Жгучая боль вспыхивает в ногах, острая и мгновенная, будто по открытой ране провели огнем.

Можно подумать, после того как я поскользнулась на льду три раза за один только этот сезон, я наконец поумнею и обзаведусь нормальной обувью. Но правда в том, что я понятия не имею, какая обувь вообще способна это предотвратить. Протектор? Особая подошва? Какая-нибудь магическая технология от скольжения? Без понятия. Поэтому вместо того, чтобы разобраться в этом, как ответственный взрослый человек, я придерживаюсь того, что знаю – красота важнее практичности. И, как и следовало ожидать, собственное тщеславие продолжает быть моей ахиллесовой пятой.

Уже почти полночь, а я все еще в трех кварталах от своей квартиры и проклинаю каждое жизненное решение, которое привело меня к этому моменту. Холод просачивается сквозь рваные колготки, когда я поднимаю взгляд на знакомые горчично-желтые буквы на стеклянной двери, мимо которой прохожу каждое утро по пути на работу: «Sylas Financial Solutions», Рэй Сайлас, CPA.

Рэю стоило бы посыпать свой чертов тротуар солью.

Сцепив зубы, я стону и пытаюсь подняться, но от этого движения острый жар пронзает ладони. По ним размазывается кровь, мелкие осколки гравия впились в саднящую кожу – болезненный сувенир от моей неразумной попытки заняться зимним фитнесом.

Потому что, будем честны, фитнес никогда не был моей страстью. Проходить лишние несколько кварталов каждый день, может, и терпимо на свежем осеннем воздухе, но в разгар зимы? Это просто катастрофа, ждущая своего часа. Ну, и… вот я здесь.

Я все еще чувствую себя обессиленной спустя несколько дней после Рождества, словно сам праздник высосал последние остатки энергии из моего тела. Каникулы должны были стать передышкой, возможностью перевести дух после хаоса экзаменов, но, как ни странно, дом измотал меня еще сильнее. Моя семья, верная себе, превратила этот сезон в полноценную постановку – кричаще-экстравагантные украшения, многоэтапные обеды, требующие операции на военном уровне, традиции, нагроможденные одна на другую до такой степени, что они казались удушающими. Я пыталась не отставать, правда, старалась. Но с каждой проходящей секундой чувствовала, как увядаю, сжимаюсь и ухожу на задний план, как елочная игрушка, которую никто не помнит, как вешал.

И даже когда я физически была там, меня там не было по-настоящему.

Эзра все время маячил у меня в голове, проскальзывая в каждую спокойную минуту, как призрак, от которого невозможно избавиться. Незваный, непоколебимый – всегда рядом.

Я заворачивала подарки наполовину, путаясь в лентах и скотче, и вдруг накрывало – как его голос смягчался, произнося мое имя. И вот я уже совсем в другом месте, потерянная в воспоминаниях, забыв о подарке в руках.

Или сидела за обеденным столом, отключаясь от перекрывающих друг друга голосов, звона столовых приборов, обычного хаоса семейной болтовни. Мысли уплывали, ускользали от шума, возвращаясь к тому, как он смотрел на меня в последнюю нашу встречу. К той невысказанной искре в его глазах, тому, как она оседала глубоко внутри. К боли, с которой я не знала, что делать.

Ну, не в последнюю нашу встречу.

Тогда я была слишком занята, швыряя в него предметы декора, чтобы заметить.

В прошлое Рождество я все еще была его, даже если никто из нас не признавал этого вслух.

Я провела праздник с семьей, но помню, как лежала без сна той ночью, телефон жег руку, борясь с желанием написать ему. Помню, как гадала, думает ли он обо мне, проводит ли Рождество один, как всегда, или – упаси боже – с кем-то другим.

Я могла бы пойти к нему. Должна была. Но у нас не было этого, не было настоящего. Только украденные моменты, шепот в темноте, то, что мы никогда не позволяли увидеть свету.

И, может, поэтому в этом году все хуже.

Потому что теперь у меня нет даже этого.

Я ненавидела то, как сильно хотела, чтобы он был там. Ненавидела, что его не было.

Это те вещи, которые я никогда не смогла бы произнести вслух – даже Куинн. Некоторые чувства слишком сырые, слишком запутанные, слишком невозможные для объяснения, не распустившись полностью.

И даже сейчас я не могу от этого избавиться. Не могу решить, хочу ли я стереть его из головы окончательно или сдаться этому притяжению, позволить мыслям о нем поглотить меня, пока от той, кем я была, ничего не останется.

Не то чтобы это имело значение.

Он явно двинулся дальше. Пока я месяцами пыталась похоронить каждое воспоминание о нем – заталкивая их поглубже, наваливая сверху отвлечения, словно землю на могилу, – он ни разу не попытался их откопать. Не написал. Не попытался найти. Даже не обмолвился, что скучает.

И, наверное, это самое обидное.

Потому что если бы он чувствовал хотя бы десятую часть того, что чувствовала я, разве он не сделал бы что-нибудь? Разве не нашел бы способ вернуть меня, как делал всегда?

Ага, ничего токсичного.

Мне нужно взять себя в руки.

И это не считая того, что он организовал всю эту историю с ассистентством.

Теперь мне приходится взаимодействовать с ним в профессиональном ключе, поддерживать вежливые, отстраненные разговоры, когда все, чего мне хочется – кричать или делать вид, что он не существует. Это усугубляет все в геометрической прогрессии, превращая то, что должно было стать простым расставанием, в медленную, мучительную пытку.

И это еще не конец.

Завтра запланирован семейный поход – одна из тех традиций «свежий воздух полезен для души», на которых настаивает моя мама каждый год, будто силой загоняя всех на мороз, можно укрепить семейные узы. Мы все утеплимся, намотаем шарфы, натянем перчатки, делая вид, что в восторге от необходимости тащиться по снегу и льду, когда на самом деле все хотели бы быть где угодно, только не там. Я буду считать минуты до того момента, когда мы наконец сможем вернуться домой, рухнуть на диван и утопить страдания в огромных кружках с горячим шоколадом.

Надо заставить Куинн пойти со мной – клянусь, это ее вина. Она совершенно точно накаркала это, когда я была у нее в начале каникул, и она сказала что-то про дурацкий забег на 5 км.

Мысль о том, чтобы провести еще один день, натягивая улыбку и притворяясь, что все в порядке, заставляет желудок сжиматься. Обычно я люблю это время года – огни, тепло, то, как мир будто замедляется ненадолго. Но в этом году все по-другому. Более пусто. Будто я просто прохожу через ритуалы, окруженная людьми, которых люблю, но все равно какая-то оторванная.

Я знаю, они желают добра. Может, мне стоило бы радоваться.

Но все, чего я хочу – тишины.

Пространства.

Мгновения, чтобы вздохнуть, не чувствуя, что должна играть роль.

Я пойду, конечно. Как всегда. И буду смеяться шуткам брата, позволю племяннице тащить меня по заснеженным тропам. Буду играть свою роль: веселая дочь, благодарная студентка.

Но часть меня гадает, что было бы, если бы я просто… не пришла.

Заметит ли моя семья, если я исчезну, или они спишут это на то, что мне нужен перерыв от всего, и пойдут дальше?

Может, посмеялись бы за ужином, назвали бы это типичной Круз и на этом бы успокоились.

Боже, и учеба тоже.

Еще три недели до возвращения, но что бы я только не отдала за еще одну недельку – черт, целый месяц – когда не нужно отвечать ни на одно письмо от профессора или в десятый раз объяснять одно и то же понятие студенту.

Когда не нужно сидеть на лекции Эзры, пытаясь на него не смотреть, когда каждый нерв в теле, кажется, горит.

Я могла бы исчезнуть – без обратного адреса, без объяснений.

Просто… пропасть.

Я представляю, как университет в панике, студенты шепчутся об ассистентке, которая сбежала с кафедры, Эзра смотрит на мой пустой стул во время лекций.

Было бы ему вообще все равно?

Было бы кому-нибудь?

Или они бы просто продолжили двигаться дальше, будто меня там никогда и не было?

Я могла бы уехать куда угодно.

Куда угодно, только не сюда.

На какой-нибудь далекий остров, где солнце теплое, а ветер пахнет солью и свободой. Я бы растянулась в гамаке, с кокосовым напитком в руке, лед звенел бы о стакан, пока я лениво потягиваю, ни одной обязанности на горизонте. Ни телефонов. Ни сообщений. Ни писем, требующих внимания. Я бы выкинула свой ноутбук в океан, смотрела, как он тонет камнем, и смеялась, пока он исчезает под волнами, унося с собой всю мою ответственность.

Но нет.

Я буду там завтра.

Конечно, буду.

Как всегда. Как по часам. Потому что это то, что я делаю. Потому что они этого ждут. И потому что, несмотря на каждую частичку меня, желающую исчезнуть, я не умею делать иначе.

От этой мысли желудок скручивает.

Бесконечная петля фальшивых улыбок и наигранного энтузиазма – «Ой, посмотри, как усердно ты учишься в школе» – словно я едва держусь на плаву, тону в дедлайнах и чужих ожиданиях.

Вымученная светская беседа, изматывающий фарс притворства, будто я здесь своя. Честно, я бы лучше была погребена под горой учебных заданий, какой бы вымотанной ни была. По крайней мере, там никто не загоняет меня в углы в спорах, в которые я не просилась, притворяясь, что спрашивают мое мнение о политической обстановке, только чтобы усмехнуться, когда я скажу что-то, с чем они не согласны. Будто вера в то, что все люди заслуживают базовых прав, делает меня наивной.

Но приятно помечтать, верно? Просто… исчезнуть на время. Ускользнуть из виду, из досягаемости.

Я стону, прижимая ладони к глазам.

Снег хлещет в лицо, прилипает к ресницам, и я вглядываюсь сквозь стекло офиса CPA (сертифицированный бухгалтер), замечая смутные очертания тускло освещенной рождественской елки в пустом помещении ресепшена. Мягкое свечение огней и мерцающие украшения, кажется, насмехаются над моим положением.

Это последнее, что я вижу, прежде чем кто-то натягивает мне на голову мешок из грубой ткани.

Пахнет землей и потом, застоявшийся запах вызывает тошноту, и я кричу, когда паника пронзает меня, но толстая ткань приглушает голос. Мои руки инстинктивно вцепляются в ткань, отчаянно пытаясь сорвать ее, но их быстро заламывают за спину. Я падаю лицом вниз, ледяной тротуар впивается холодом сквозь одежду, шок лишает дыхания. Холод пробирает до костей, но это ничто по сравнению с ужасом, пульсирующим в жилах.

– Заткнись на хрен, – рычит кто-то, когда я жалко пытаюсь закричать.

Мужчина, потому что, конечно, это мужчина.

Всегда гребаный мужчина.

Я мычу, извиваясь как черт, пытаясь вырваться от него.

– Сам заткнись на хрен, – говорю я ему, хотя не уверена, слышит ли он меня отчетливо сквозь мешок на голове. – Не то чтобы я, блять, орала, если бы ты не пытался сцапать меня с улицы как гребаный псих.

В обычный день я бы, наверное, не нашла в себе сил отчитывать кого-то, кто пытается меня похитить, но сейчас, блять, рождественские каникулы, я слишком устала для этого, и какого, блять, хрена?

Я как раз размышляла о побеге от своей жизни, и это совершенно не то, что я имела в виду.

Мне удается перевернуться на спину, но это ничего не меняет.

Думаю, он этого и добивался; так ему легче подхватить меня и перекинуть через плечо, будто я ничего не вешу.

Я снова кричу, но это как кричать в пустоту – никто не слышит, да и если бы слышали, вряд ли бы это что-то изменило сейчас.

Шум раздвигающейся двери фургона разносится в холодном воздухе, и в моем воображении всплывает картинка: белый фургон с затемненными стеклами, а на боку – что-то дурацкое, например, «Бесплатные леденцы». Сама мысль об этом кажется такой абсурдной, что я чуть не смеюсь вслух.

Я точно схожу с ума.

Он грубо хватает меня, пальцы впиваются в бока, и прежде чем я успеваю оказать хоть какое-то сопротивление, он швыряет меня в фургон, будто я мешок с мусором.

Я с силой ударяюсь о металлический пол, и воздух вышибает из легких.

Я уже чувствую, как по всему телу от удара расплываются синяки.

Дверь захлопывается с такой окончательностью, что новая волна паники пронзает меня, и я пытаюсь вскочить, но времени нет. Звук его ботинок, стучащих по асфальту, затихает по мере того, как он обходит фургон спереди, и я слышу слабый скрип открывающейся водительской двери. А затем двигатель оживает с ревом, вибрация разносится по всему фургону и проникает глубоко в меня.

Когда он выезжает на дорогу, резкое движение отправляет меня в скольжение по скользкому полу, и я с глухим стуком врезаюсь в стену.

Пульс стучит в ушах, мысли мечутся в разные стороны. Я не знаю, кто он, что ему нужно, куда он меня везет, но одно можно сказать наверняка: это будет худший гребаный рождественский отпуск в моей жизни.

3

ЖЕНЩИНА, ИСТЕКАЮЩАЯ КРОВЬЮ НА КОВРЕ МОЕГО ОФИСА

ЭЗРА

За моим окном город тих, его ритм медленен и привычен. Где-то на улице мигает свет на крыльце, и вдалеке собака лает один раз и затихает. Большинство окон уже темны – люди погрузились в свои жизни, свои рутины, свои маленькие обязательства, в которые они убедили себя, что выбрали их сами. Интересно, каково это.

Выбор.

Свобода.

Я не знаю.

Мой день начался как всегда – ранние встречи с людьми, которых я презираю, телефонные звонки, больше похожие на плохо завуалированные угрозы, то же осторожное балансирование, удерживая своих людей в узде и убеждая тех, кто надо мной, в моей лояльности.

Неважно, что я никогда этого не хотел. Что я не просил родиться в семье, которая вырезает свое наследие на коже сыновей, как клеймо.

Что я сжег бы все дотла, если бы думал, что у меня есть шанс выжить в огне.

«Ассамблея» – это не просто какое-то тайное общество, о котором шепчутся в задних комнатах – это машина, веками отлаженная и самоподдерживающаяся. И моя работа? Поддерживать ее работу. Обеспечивать уплату долгов, устранение угроз и сохранение власти. Так же, как мой отец до меня, и его отец до него, каждый из которых нашел раннюю могилу как прямой результат.

У меня никогда не было возможности уйти.

Не без пули в голове. Иногда это кажется лучшей альтернативой.

Мое имя имеет вес, одного моего присутствия достаточно, чтобы мужчины вдвое крупнее отводили глаза. Но уважение – это валюта, которую я перестал тратить давным-давно. Страх эффективнее.

В большинстве дней этого достаточно. В большинстве дней я могу переварить кровь на своих руках.

Но бывают ночи, подобные этой – ночи, когда прошлое настигает меня, когда я вспоминаю, что не владею своей жизнью, что я просто еще один винтик в хорошо смазанной машине «Ассамблеи».

Стук в дверь моего кабинета раздается как раз в тот момент, когда я тянусь за виски на столе. Уже за полночь. Слишком поздно для дел, слишком рано для хороших новостей.

Я уже знаю, что это за новости. Чувствую нутром, или, может, это паническая стаккато стука.

Дверь распахивается, и двое моих людей втаскивают внутрь сопротивляющееся тело. Кровь размазывается по ковру в моем кабинете.

Я медленно выдыхаю, ставя бокал.

Женщина, истекающая кровью на ковре моего кабинета – не Ари Силас.

У нее мешок на голове, но темные вьющиеся волосы, выбивающиеся из-под него, не оставляют сомнений. Отличительный признак, от которого меня пронзает током.

Это выглядит слишком знакомо – до тревожного знакомо – и я молюсь как в аду, чтобы мой разум играл со мной злую шутку. Чтобы это было просто совпадение, просто кто-то с отдаленным сходством. Должно быть так.

Потому что если это она…

Нет. Это не она. Не может быть.

Это просто то, как она поселилась в моих мыслях, как каждая бродячая мысль, кажется, находит путь обратно к ней. Вот и все. Это единственная причина, по которой я вижу ее там, где ее быть не может.

По крайней мере, я продолжаю говорить себе это, пока мой взгляд скользит по каждому до боли знакомому дюйму ее тела, желудок скручивается все сильнее с каждой секундой.

Зрение затуманивается, и кровь стучит за глазами, неумолимый гул, заглушающий все остальное.

Трое моих людей парят вокруг нее, как стервятники, и Доминик срывает мешок с ее головы с той же небрежной силой, с какой швырнул ее на пол – едва десять секунд спустя после того, как ворвался в мою дверь с ней, перекинутой через плечо, как мешок с зерном.

Комната плывет.

Ее лицо – месиво – в синяках, измазано грязью и потом, крошечные порезы портят кожу вдоль скулы. Волосы – катастрофа, спутанные и дикие, и она раздраженно выдыхает, сдувая непослушный локон с лица, прежде чем исподлобья метнуть в меня горящий взгляд.

Это она. И я не знаю, какого хрена за путаница, но осознание бьет как кувалдой.

Пульс зашкаливает, ярость вспыхивает в венах так быстро, что удивительно, как я не взрываюсь прямо здесь и сейчас.

Все мое тело горит от этого – я чувствую дрожь, сотрясающую меня, едва сдерживаемую, едва контролируемую.

Я заставляю себя не двигаться. Заглушить все это внутри. Потому что то, что будет дальше, потребует твердой руки.

Она двигается, плечи напряжены, запястья все еще связаны за спиной. Шок присутствует – вырезан на линиях ее лица – но он вторичен по сравнению с чем-то более острым, более яростным. Да, ей страшно, но главным образом? Она в ярости.

И когда ее взгляд встречается с моим, это как удар молнии прямо в живот.

Она – дикий котенок, сплошные когти и зубы, сжатая, будто ждет идеального момента, чтобы вонзить их в меня. Я почти ожидаю, что она выплюнет яд, зашипит и щелкнет зубами – но она этого не делает.

И я благодарю всех богов, что она этого не делает.

Потому что если бы она это сделала, если бы дала хоть малейший намек на то, что мы что-то значили друг для друга, мне бы не оставалось ничего, кроме как убить каждого мужчину в этой комнате. И я бы сделал это. Не колеблясь. Ради нее.

Я приседаю перед ней, сжимаю ее подбородок пальцами. Она сразу же дергается назад, сопротивляясь инстинктивно, но когда я снова ловлю ее, она замирает. Не от страха – никогда не от страха – а от чистого, изможденного вызова. Она подчиняется, неохотно, ее дыхание вырывается короткими толчками, кожа теплая под моими пальцами.

Худший возможный момент для того, чтобы мой член дернулся о ширинку, но он все равно это делает. Мы оба знаем почему.

Я поворачиваю ее лицо, осматривая повреждения. Ее щека покрыта багрово-красными и фиолетовыми синяками, в самой высокой точке рассечена ровно настолько, чтобы мое давление подскочило.

Она не произносит ни слова.

Она просто смотрит, ее карие глаза – темные и немигающие – пронзают меня насквозь, словно лезвие.

Я хочу не просто ее покорности.

Я хочу каждый ее осколок – разбитый, не находящий дыхания.

Мышца на челюсти дергается, вена на лбу пульсирует от силы едва сдерживаемой ярости.

Я отпускаю ее и встаю, но взгляд не отрываю.

– Кто, блять, это с ней сделал? – мой голос спокоен. Слишком спокоен.

Тишина.

Доминик переминается, руки в карманах, взгляд мечется куда угодно, только не на меня. Я уже знаю ответ. Просто хочу услышать, как он скажет это.

Но прежде чем он успевает открыть рот, я вынимаю пистолет из кобуры и пускаю пулю между его глаз.

Треск выстрела едва регистрируется сквозь рев в голове.

Он облажался слишком много раз, и я был терпелив достаточно долго. Но это? Это была последняя капля. И он даже не знал, что настоящая причина, по которой я его застрелил, была не только в том, что он причинил ей боль.

Хотя сейчас это единственная причина, которая, блять, имеет значение.

Я снова смотрю на нее и сразу жалею, что не заставил его сначала страдать.

Его тело обмякает, но мои люди по обе стороны от него двигаются быстро, подхватывая его, прежде чем он успевает завалиться вперед – прежде чем его никчемный труп может хоть немного задеть ее. Они хватают его за локти, выволакивают из комнаты без единого слова.

Тишина, оставшаяся после, густая.

Тяжелая.

Удушающая.

Вся эта ситуация – как смотреть на аварию в замедленной съемке, а я идиот, оставшийся лежать на дороге.

Я ожидаю, что она закричит или как минимум впадет в дикую истерику, но самая сильная реакция, которой мне удалось от нее добиться, – это легкое вздрагивание от звука выстрела и последующий взгляд, полный отвращения, на капли крови, попавшие ей в волосы и разбрызганные по плечам.

Я убираю пистолет обратно в кобуру, наконец отрывая взгляд от нее, и начинаю мерить шагами комнату, размышляя, каким должен быть мой следующий шаг.

Я доверял Силасу, он годами был нашим бухгалтером. Но в последнее время мой парень, кажется, стал жадным, уже некоторое время снимая деньги сверху с наших счетов.

Я недавно обнаружил финансовые несоответствия и решил разобраться тихо, нацелившись на его жену.

Я планировал использовать ее как рычаг, чтобы заставить его вернуть украденные средства и держать рот на замке касательно дел «Ассамблеи», и решил, что сделать это в праздники заставит его действовать быстрее.

Я был уверен, что вопросы его детей о том, где мама, подтолкнут его к действию. Я был достаточно любезен, чтобы подождать хотя бы до окончания Рождества.

Угрожать Ари было бы эффективнее, чем напрямую противостоять ее мужу, но вот мы, блять, здесь; темноволосая красавица сидит на полу передо мной, вся в синяках.

Она совсем не похожа на описание женщины, которую я велел Доминику схватить – и не трогать, прежде чем привести ко мне.

Я не знаю, какого хрена он так ошибся или что, блять, мне теперь с ней делать, но я точно знаю, что это не будет так просто, как сказать моим людям, что мы ошиблись.

Особенно учитывая планы, которые у меня в разработке.

Если они узнают, что я знаю ее – и что она мне небезразлична – они и не подумают использовать ее против меня. Люди, которыми я себя окружил, не лояльны, потому что восхищаются мной; они лояльны, потому что боятся меня. Но лояльность – штука хрупкая, построенная на правильной комбинации угрозы и манипуляции.

Большинство из этих людей? Они бы продали собственных матерей, если бы цена была правильной. Они бы обернулись против меня в мгновение ока, если бы думали, что это поможет им подняться на ступеньку выше по лестнице, укрепить свое положение или всадить пулю в затылок кому-то другому, чтобы занять его место. Я работаю с ними достаточно долго, чтобы знать реальность этой жизни – как только ты думаешь, что они твои союзники, ты проиграл.

Вот почему я не могу позволить им узнать о ней. Не могу позволить им увидеть, как она пробралась мне под кожу и живет там.

«Ассамблея» процветает за счет секретов, за счет рычагов давления, за счет использования того, что тебе дорого, против тебя. Если они узнают, как сильно она мне дорога, как много она для меня значит, они используют ее. Будут угрожать ей, причинять ей боль, может, и хуже, просто чтобы посмотреть, что я сделаю, чтобы ее защитить. Что они могут сделать, чтобы вывести меня из равновесия, винтик за винтиком.

Я так долго держал ее на расстоянии вытянутой руки, не позволяя себе подходить слишком близко, и это работало – пока что. Но бывают моменты, когда мир затихает и моя защита ослабевает, и я почти могу забыть все причины, по которым я не могу обладать ею так, как мы оба так отчаянно нуждаемся.

Пока.

Секс – это никогда не было всем, чего я хотел.

Я хочу каждую гребаную частичку ее.

Навсегда.

Но в конце концов, я не могу позволить себе быть слабым. И последнее, что мне нужно – чтобы кто-то увидел эту слабость и использовал ее.

Я просто выжидал время, пока не смогу сделать это, не подвергая ее опасности.

Моя челюсть снова сжимается, и я достаю телефон, чтобы написать кому-то из моей медицинской команды. Я не могу выносить вид ее такой ни секундой дольше, и вдобавок мне нужно, чтобы кто-то пришел и разобрался с трупом.

Я опускаюсь на колени перед ней и обыскиваю ее карманы в поисках телефона.

Она пытается вывернуться, но я снова сжимаю ее лицо, заставляя смотреть мне в глаза.

– Прекрати.

Я колеблюсь на долю секунды. Я знал, каково это будет, если она когда-нибудь узнает, почему я держал ее на расстоянии, и судя по тому, как она сейчас на меня смотрит, я был прав.

Она думает, что ненавидит меня – и может, так и есть. Но ненависть – это просто страсть в другой маске. Все, что мне нужно – время, чтобы показать ей, что никто другой никогда не будет знать ее, жаждать ее или защищать ее так, как я. Даже если для этого придется разрушить ее мир, чтобы вписать ее в свой.

Она уступает, гораздо быстрее, чем я ожидал, и я нахожу то, что ищу, встаю и использую ее лицо, чтобы разблокировать устройство. Затем я делаю единственный следующий шаг, который могу придумать.

– Какого черта тебе надо? – спрашивает она. Звук ее голоса застает меня врасплох, вырывая из сосредоточенности на длиннющем сообщении, которое я только что набирал на ее телефоне – для ее семьи и Куинн, – что я делаю ей сюрприз в виде короткой поездки.

Связь там, куда мы едем, так себе, но она сделает все возможное, чтобы держать их в курсе, что она в безопасности.

Не знаю, купятся ли они, потому что прошло несколько месяцев с тех пор, как мы были вместе, и не знаю, знала ли ее семья обо мне вообще, но это лучшее, что я могу придумать.

Я прекращаю мерить комнату шагами и снова встаю перед ней, глядя на нее сверху вниз.

– Не тебя, котенок. Но, похоже, нам все равно придется какое-то время побыть вместе.

🌊

Сейчас глубокая ночь, когда я решаю, что она не может больше здесь оставаться.

Она спит, свернувшись калачиком в углу моей кровати, как раненое животное, пытающееся стать невидимым. Синяки на ее лице потемнели, и каждый раз, когда я смотрю на нее, чувствую, как тиски сжимаются вокруг моего сердца.

Она не должна быть здесь.

Она этого не заслуживает.

Именно от этого я пытался ее защитить, именно поэтому никогда не подпускал слишком близко – даже несмотря на то, что хотел ее больше, чем свой следующий вдох.

Мое решение держать ее в своей комнате было продиктовано не добротой, хотя к ней я мягче, чем к кому-либо, кого я знал. Это была стратегия – способ убедиться, что никто другой не сможет до нее добраться.

Но это также и уязвимость.

Если они узнают, как много она для меня значит, ей конец.

Такого никогда не должно было случиться. Я держал дистанцию не просто так, всегда наблюдая, но никогда не позволяя себе обладать ею полностью. И все же она здесь, ворвалась в мою жизнь самым ужасным из возможных способов.

Я двигаюсь тихо, хватая сумку, которую спрятал под кроватью ранее. Она уже собрана: еда, одноразовый телефон, наличные.

Эта ситуация вынуждает меня действовать, но, может, это и к лучшему. Мои планы уже были в движении; это просто ускорило график.

Я присаживаюсь рядом с ней, моя рука замирает возле ее плеча.

– Круз, – шепчу я.

Она шевелится, хмурясь, когда ее глаза распахиваются. В тот момент, когда она понимает, что это я, ее тело напрягается, и она пытается сесть.

– Что теперь? – огрызается она, голос полон смеси гнева и усталости.

– Мы уходим, – говорю я, тон низкий, но твердый.

– Уходим? – Она горько смеется. – Что, решил похитить меня заново?

Я выдыхаю, потирая переносицу.

– Я тебя, блять, не похищал, – Но да, сейчас я это сделаю, не говорю я. – Ты должна понять – если ты останешься здесь, они причинят тебе боль. Они убьют тебя.

– Почему? – требует она, голос повышается. – Почему я вообще здесь? Зачем ты втянул меня в это? Какого черта происходит, Эзра?

То, как она произносит мое имя, бьет под дых, но я отбрасываю это чувство. Я не могу объяснить все – не сейчас.

– Это сложно, – говорю я, хватая ее за руку и поднимая на ноги.

Она вырывает руку.

– Сделай это простым.

Нет времени на это. Мое терпение лопается.

– Потому что я часть «Ассамблеи», Круз. Этого объяснения достаточно?

Ее глаза расширяются, и на мгновение кажется, что она сейчас начнет спорить. Но затем она качает головой, бормоча себе под нос:

– Конечно ты, блять, его часть.

Ее реакция ранит сильнее, чем я думал, когда представлял, как она узнает.

– Слушай, я объясню позже. Сейчас нам нужно идти.

Я не даю ей шанса возразить. Я хватаю ее за запястье, не грубо, но достаточно крепко, чтобы она поняла – выбора у нее нет.

Мы бесшумно скользим по коридорам. Мои люди либо спят, либо слишком уверены в своей безопасности, чтобы ожидать от меня незапланированных изменений.

Идиоты, каждый, блять, до единого.

Когда мы приближаемся к выходу, Круз тянет меня за руку.

– Какой у тебя план, Эзра?

Я оглядываюсь на нее.

– Мой план – сохранить тебе жизнь. Это все, что тебе нужно знать сейчас.

Может быть, так и должно было случиться.

Я ждал весенних каникул, чтобы сделать свой ход, выжидал, все подготавливая идеально. Но сейчас? Сейчас мне не нужно ждать. Она здесь. На пути, надеюсь, к тому, чтобы оказаться вне их досягаемости. И с этим все меняется – все сдвигается быстрее.

Так лучше.

Быстрее.

Потенциально чище.

По крайней мере, я так себе говорю.

Но если я проиграю, она заплатит цену.

Мы оба заплатим.

Когда мы выходим в ночь, она дрожит от холода. Я притягиваю ее ближе, укрывая от самого сильного ветра. Она не сопротивляется.

– Куда мы идем? – ее голос теперь мягче, в словах слышится нотка смирения.

– В безопасное место, – бормочу я, хотя ложь горчит на языке.

Потому что правда в том, что безопасных мест нет. Не от того, что грядет. Не от хаоса, который вот-вот пронесется по всему, что я построил.

И когда пыль осядет, я останусь стоять в руинах, вынужденный смотреть в лицо последствиям того, что отправил все свои тщательно продуманные планы прямо в ад.