Текст книги "Нечто пробудилось (ЛП)"
Автор книги: Дженна Блэк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)
Дженна Блэк
Нечто пробудилось
Информация
КНИГА: Нечто пробудилось
СЕРИЯ: Хэллоу-Ридж № 2
АВТОР: Дженна Блэк
Нет ничего круче, чем то, как океан не перестает целовать берег, сколько бы раз его ни отталкивали.
– Сара Кей
ПРОЛОГЭЗРА
Керамический снеговик на стойке сверлит меня своими глазами-бусинками. Жуткий до усрачки, и у меня дикое желание подцепить его лапой, смахнуть на край и столкнуть вниз, как кошка.
Я всегда ненавидел это время года.
В нем есть что-то удушающее – эта показная радость, пустые обещания новых начинаний, за которые все так цепляются.
Это не про меня.
В следующем году я буду таким же несчастным мудаком, как и в этом, и во все остальные.
Уверен, это во многом связано с моим детством, вернее, с его отсутствием. Детство подразумевает, что был какой-то этап развития до того, как мне пришлось стать взрослым – Жан Пиаже был бы горько разочарован отсутствием у меня надлежащих когнитивных этапов.
Но Круз это любит.
Это время года, то есть. Не то, что я несчастный мудак.
Хотя, может, она любит и это.
По крайней мере, раньше я так думал.
Она любит снег, огни, гребаную мяту во всем.
Я бы никогда не признался, но это часть того, что я люблю в ней – как легко она с головой погружается в то, что делает ее счастливой. Это то, с чем я лично не могу соприкоснуться. То, чему я завидую, и, полагаю, в каком-то смысле я живу чужой жизнью через ее радость.
Я также завидую вниманию и обожанию, которое она дарит всему, что не является мной, включая неодушевленные предметы.
Да, я ревную к гребаным леденцам. Раньше я был ее любимой вещью, которую можно сосать и облизывать.
Но, конечно, я все испортил, как и все остальное.
В это время в прошлом году мы едва нащупывали почву в наших отношениях, но я уже влюбился сильно и быстро. Даже тогда мне было трудно сдерживаться рядом с ней.
Прошел уже год с тех пор, как закончилась последняя заварушка с «Ассамблеей» – с тех пор, как Стю сорвался в пропасть, похитив Куинн, чтобы вырезать чип, который нам так отчаянно был нужен, прямо из ее руки.
У нас был план, безопасный способ удалить его – что-то медицинское, визит в больницу под каким-нибудь другим предлогом – но ему было плевать.
Он был так же невменяем, как и ее отец, который вообще его туда поставил. Я не сомневаюсь, что он бы убил ее, если бы я не подоспел вовремя.
Она и Джек до сих пор понятия не имеют, что я был замешан.
Круз тоже. Большую часть этого времени я пытался убедить себя, что смогу перестать думать о ней, одновременно планируя следующие шаги.
Я не могу, очевидно.
Особенно когда она все еще ходит по кампусу, будто не владеет каждой моей мыслью.
Мы трахались месяцами – чуть больше шести.
Я помню каждую деталь о ней. Каждый раз, когда она закатывала глаза, каждую впадинку и изгиб ее тела, каждый саркастичный комментарий, каждый звук, который она когда-либо издавала для меня, каждое прикосновение, которое, как она думает, я забыл.
Я никогда не смог бы забыть ее или что-то о ней, даже когда она отдалялась. Сначала медленно – растягивая наши встречи, встречаясь с другими, притворяясь, что все это не имеет значения.
Я-то знаю правду.
Но она милая.
Будто она вообще могла бы от меня уйти.
Я не заслуживаю ее, но это не значит, что я позволю кому-то другому ее получить.
Я сделал так, чтобы она была моим ассистентом в этом учебном году. Это была всего лишь одна ошибка из многих, что я совершил с прошлого ноября. Когда она узнала об этом где-то в июне, она попыталась вести себя профессионально.
Это было началом конца того минимума, который я мог ей дать.
То, что она встречается с другими мужчинами, меня не беспокоит.
Во всяком случае, я так себе говорю.
Не то чтобы она с кем-то из них спала. Я знаю, потому что слежу за ней.
Потому что я позаботился о том, чтобы до всех них дошло, что она моя. Слухи распространяются быстро, особенно в таком месте. Шепотки, косые взгляды, то, как некоторые парни напрягаются, когда видят, что я смотрю – все это доказательство того, что они знают.
Она моя. Она просто не осознает. Пока нет. Но осознает.
К тому же, это необходимо для ее безопасности – знать, что она делает и с кем она. Люди недооценивают, как быстро все может пойти наперекосяк и как легко опасность проникает в те места, которые ты не догадываешься проверить. Особенно в Хэллоу-Ридж. Я просто слежу, чтобы этого не случилось.
Я бы солгал, если бы сказал, что мне это не нравится. Власть знать что-то раньше, чем она. Тихое предвкушение. Удовлетворение от того, что держу ее именно там, где ей и положено быть.
Я следую за ней, когда она думает, что одна, держась достаточно далеко, чтобы слиться с окружением. Она никогда не замечает, даже не оглядывается через плечо. Это почти разочаровывает.
Почти.
Я сидел в кофейнях, притворяясь, что работаю, пока она смеялась с каким-то парнем, который был куда менее интересным, чем она давала понять. Я видел, как он наклонялся слишком близко, как ее улыбка едва достигала глаз.
Мне требовалась вся выдержка, чтобы держаться на расстоянии, но держаться на расстоянии – это, к сожалению, то, что я освоил в совершенстве.
Я сидел в машине у ее общежития часами, глядя на ее окно, просто чтобы убедиться, что она никого не привела. Иногда свет горел допоздна, ее силуэт двигался за занавеской. Иногда я ловил моменты, как она ходит по комнате, разговаривает по телефону, потягивается на кровати. Одна, как и должно быть.
Хотя эта мысль не совсем правильна. Я не думаю, что она должна быть одна, скорее она должна быть со мной, но мы к этому придем.
Я взломал ее календарь – ничего серьезного, просто чтобы знать, когда у нее планы. Полезно знать, где она будет, еще до того, как она туда попадет.
Ее сообщения? Это проще, чем вы думаете – дублировать уведомления на свое устройство. Простой трюк, на самом деле. Мера предосторожности.
Хотя я читаю не все сообщения.
Даже я знаю, как устанавливать границы.
Ну, я говорю себе, что знаю. И иногда этого достаточно.
Если бы она знала, на что я пошел… куда я за ней следовал, что я делал, чтобы убедиться, что она остается именно там, где должна быть… но она не знает. В этом и суть. Она не может знать.
Дело не в контроле; дело в том, чтобы знать, что она в безопасности. Дело в защите того, что мое. В знании того, что она моя, даже если она еще не признает этого. Даже если она сопротивляется, спорит, сверлит меня огненным взглядом и проклинает мое имя в своем прекрасном уме.
Все это привело меня сюда, потому что я устал наблюдать из тени последние шесть месяцев. Устал от того, что она притворяется, будто меня не существует, кроме тех моментов, когда она мне позволяет. Устал играть в игру, на которую я никогда не соглашался.
Я у дома ее типа репетитора, но на деле – черт знает кого, какого-то идиота, который не заслуживает дышать с ней одним воздухом, не то что смотреть на нее так, как я видел, он на нее смотрит. Будто она принадлежит ему. Будто у него есть право сидеть близко, смешить ее, прикасаться к ней.
Он отрубился в соседней комнате, под наркотой, раздет до боксеров и понятия не имеет, что его ночь приняла унизительный оборот. Бедный ублюдок даже не вспомнит, что случилось, просто что проснулся в постели один, сбитый с толку, раздетый.
Отлично.
Поделом ему за то, что думал, будто у него может быть хоть какая-то часть ее, даже та маленькая часть, которую она ему позволяет.
Уложить его в кровать и раздеть было почти невыносимо. Все в этом заставляло мою кожу гореть, мышцы сводило судорогой, будто я готовился к драке. У меня не было такого тесного телесного контакта ни с кем, кроме Круз, уже чертовски давно.
Ее руки – единственные руки, которые я когда-либо позволял на своем теле, единственные, от которых меня не воротит. Единственные, которых я жажду. С ней все наоборот. Я хочу прикасаться к ней. Мне нужно. Хочу, чтобы она прикасалась ко мне так, будто это серьезно, будто она знает, что я единственный, кто может о ней позаботиться.
За мою нелюбовь к прикосновениям, скорее всего, можно благодарить моего отца. То, что я никогда не распоряжался своим телом, – с этим мне, уверен, придется разбираться в терапии в будущем. Если я когда-нибудь до нее доберусь.
Даже когда я просто затаскивал его в кровать, то, как его липкая от пота кожа скользила по моим рукам, заставило желчь подступить к горлу, как кислота, выжигая изнутри.
Мне повезло, что я вообще смог это провернуть. Я мог бы попросить кого-то другого о помощи, но нет никого, кому я мог бы доверить Круз. Никто другой не понимает, что она для меня значит. Никто другой не знает точно, на что я ради нее пойду.
И мы все знаем, что случилось в прошлый раз, когда я доверил кому-то тех, кого люблю.
Я знаю, что это извращенно.
Но я не мог остановиться.
Мне нужно отвадить ее от других мужчин. Мне нужно, чтобы она поняла, каково это, когда она игнорирует меня, когда слишком легко смеется с кем-то другим, когда ведет себя так, будто свободна делать все, что захочет.
Я хочу дать ей попробовать ее собственное лекарство. Я хочу зажечь в ней что-то, что заставит ее реагировать, перестать притворяться, что я не значу для нее того же, что она значит для меня. Интересно, что она почувствует, если подумает, что я трахался с кем-то другим? С кем-то не ею. Почувствует ли она это в животе, в груди, в том, как ее руки сжимаются в кулаки по бокам? Будет ли она кипеть от злости, как я?
Почувствует ли она ту же кипящую ярость, что и я, когда вижу ее с кем-то, кроме меня?
Больше всего я просто хочу увидеть ее реакцию, увидеть, как потемнеют ее глаза, услышать, как перехватит ее дыхание, когда она поймет, что я здесь и на что это похоже – что я, по-видимому, натворил.
Хотя я бы никогда не трахнул никого, кроме нее. Даже мысль об этом не перевариваю. Не могу представить, что захочу кого-то другого.
Она взбесится.
Ее так легко разозлить. Почти слишком легко.
И, Боже, я люблю это.
Мой член твердеет в штанах от мысли о ее реакции, и теперь мне остается только ждать.
Круз
Ветер пробивает мое пальто насквозь, пока я поднимаюсь по обледенелому тротуару, проклиная себя за то, что не поехала на машине. Но прогулка прочищает голову, а сегодня вечером мне это необходимо.
Каникулы на Рождество начинаются через несколько дней, а я все еще думаю только об Эзре.
Я только о нем, блять, и могу думать.
Прошел уже год с тех пор, как я впервые оказалась в его постели, и полгода с тех пор, как была в ней в последний раз – 187 дней, если уж быть точной.
Я должна была уже забыть. Не должна все еще чувствовать этот клубок разочарования, этой тоски, скручивающийся внутри каждый раз, когда его имя приходит на ум.
Но я помню, как впервые увидела его в доме Джека в ночь, когда мы заселяли Куинн, как его присутствие заполнило комнату без малейших усилий с его стороны. Как он весь состоял из острых линий и ленивой уверенности, легкая усмешка трогала его губы, несмотря на обстоятельства.
Я встречала много мужчин, которые считали себя очаровательными. Эзра таким был на самом деле. И он даже не старался.
Может, поэтому я сначала так упорно пыталась его игнорировать.
И уж точно поэтому не могла отвести взгляд, когда наконец взглянула на него в первый раз.
Та первая ночь случилась слишком легко, слишком быстро. Разговор, перешедший во что-то другое, выпивка, превратившаяся в вызов, от которого я была слишком упряма, чтобы отказаться. И Эзра, который должен был быть под запретом, который должен был быть плохим решением, о котором я даже не должна была думать – но я думала.
Снова и снова.
Это должна была быть одна ночь. Никаких обязательств, никаких привязанностей, ничего, во что можно впутаться.
Но потом была еще одна ночь. И еще. И вдруг прошло полгода, а я все еще лежала в его постели, все еще тянулась к нему в темноте, все еще притворялась, что не позволяю ему разрушить для себя всех остальных.
А теперь прошло полгода с тех пор, как я позволила себе быть с ним, с тех пор, как заставила себя уйти, прежде чем он смог бы оттолкнуть меня первым.
Полгода притворства, что мне все равно.
Полгода притворства, что это все еще не больно.
Полгода, а я все еще не могу перестать думать о нем.
Не знаю, что заставляло меня возвращаться с самого начала. Быть с Эзрой казалось не более чем случайными встречами, приправленными загадочными разговорами и долгими паузами.
А потом он провернул тот трюк, обеспечив, чтобы я стала его ассистенткой в следующем году.
Может говорить что угодно, что не имел к этому отношения. Я не глупая; я знаю, он сделал это, чтобы держать меня рядом. Но это дало мне больше причин, чем что-либо еще, прекратить то, что у нас было.
Я должна злиться.
Я злюсь, в теории.
Но я также не могу выкинуть его из головы.
Ни его руки, ни его голос, ни то, как он смотрит на меня, будто решает головоломку, понятную только ему.
Никто из парней, с которыми я пыталась встречаться после него, даже близко не стоял. Ни сексуально, ни интеллектуально, ни просто своим присутствием.
Не то чтобы у меня был хоть какой-то сексуальный интерес к кому-то, кроме него, с того самого первого дня.
Не то чтобы многие мужчины вообще проявляли ко мне интерес после первых нескольких свиданий. Я начинаю думать, что со мной что-то не так.
Хэллоу-Ридж всегда умеет все усложнять. У всех есть секреты, и, кажется, сам город знает, что я скрываю.
Что мы скрывали.
Но быть чьим-то грязным маленьким секретом никогда не было моим идеальным типом отношений. И даже несмотря на то, что когда-то я была готова принимать любые крохи, которые он мне давал, я всегда в глубине души знала, что заслуживаю большего.
Лучшего.
Кого-то, кто с гордостью скажет миру, что я принадлежу ему.
Кого-то, кто дал бы мне гораздо больше, чем он мог предложить.
Но, боже. Мне так хотелось, чтобы этим человеком был он.
Я отгоняю эту мысль, сворачивая на дорожку к апартаментам. Мой «репетитор» ждет внутри, наверное, сидит за кухонным столом с книгами, делая вид, что мы собираемся хоть что-то сделать.
Не знаю, зачем я вообще утруждаюсь. Не то чтобы из этого что-то выйдет, но по крайней мере это отвлекает меня от Эзры.
Хотя я бы не отказалась, чтобы кто-то вытрахал из меня всю дурь, вытеснив каждую мысль о нем из головы, хотя бы на несколько минут.
Я подхожу к двери и стучу, наполовину надеясь, что никто не откроет.
Дверь распахивается, и вот он.
Не мой «репетитор», а гребаный Эзра.
Стоит в одних боксерах.
Волосы взлохмачены, глаза темные и нечитаемые, и мое сердце делает эту дурацкую штуку, когда переворачивается, хотя я знаю, что должна злиться. Я всегда так чувствую себя рядом с ним, и мне хочется ударить себя по лицу.
Я видела его таким миллион раз, но только когда это было для меня.
И видеть его таким вне этих рамок? Ну, это заставляет меня чувствовать то, на что я не имею права, особенно потому что я пришла сюда с той же целью.
Я не могу дышать – буквально не могу вдохнуть и полвздоха, потому что сердце застряло в горле, перекрывая воздух.
Почему он здесь?
Где его одежда?!
– Какого черта ты здесь делаешь? – требую я ответа, мое тело застыло от удивления.
Эзра непринужденно прислоняется к дверному косяку, его рука с татуировками вытянута вверх, словно он тут хозяин, словно он уже бывал здесь прежде. Этот рисунок настолько знаком – потому что я обводила каждую его линию, запомнила узоры, нанесенные чернилами на его кожу, пока он спал рядом со мной.
Эта рука сжимала мое горло больше раз, чем я могу сосчитать, его прикосновение было яростным, электрическим, невозможным забыть.
Но сейчас? Вид этих татуировок вызывает желание закричать.
– Что, даже не поздороваешься? – тянет он, его голос до безумия гладкий, будто он смакует мою реакцию. – Я как раз собирался спросить тебя о том же, morte mea.
– Не называй меня так, – резко бросаю я, проскальзывая мимо него в квартиру. В воздухе едва уловимо пахнет кедром и кофе, а разложенные по кухонному столу конспекты Майкла подтверждают то, что я и так уже подозревала.
Эзры здесь быть не должно.
Так какого хрена он тут делает?
Он следует за мной, невозмутимый, его шаги медленные и обдуманные.
– Расслабься, – говорит он, будто имеет право мне это говорить.
Я резко разворачиваюсь к нему.
– Где Майкл?
Эзра приподнимает бровь, его усмешка становится глубже. Он кивает головой в сторону спальни, и я заглядываю туда.
Майкл развалился на кровати совершенно голый, кожа блестит от пота. Он выглядит так, будто его только что хорошенько оттрахали и вырубили от полного истощения.
Я вздрагиваю, потому что, хоть я и была не против позаниматься с ним, в этот момент я понимаю, что никогда не хотела видеть его в таком состоянии, особенно в результате действий Эзры.
– Какого хрена? – спрашиваю я ледяным голосом.
Он пожимает плечами, направляясь к дивану и падая на него, будто он чувствует себя здесь абсолютно как дома.
– Что, ты не думала, что я двинусь дальше? Прошло несколько месяцев.
Я в полусекунде от того, чтобы запустить в него чем-нибудь, когда мой телефон вибрирует в кармане. Я достаю его и вижу пропущенный звонок от Майкла чуть больше часа назад. Наверное, я не почувствовала вибрацию в первый раз. Желудок скручивает. Может, он отменял встречу?
– Как долго ты здесь?
– Достаточно долго.
Его тон такой небрежный, что это бесит, и мне хочется только стереть это самодовольное выражение с его лица.
Эзра не двигается, его усмешка смягчается, становясь более расчетливой.
– Почему ты так взвинчена? Дай угадаю – Майкл тебя продинамил, да? Поэтому ты в таком настроении.
Я сжимаю зубы, отказываясь поддаваться на провокацию.
– Ты ничего не знаешь ни о моем настроении, ни о Майкле.
– Я много знаю о Майкле, – перебивает он, подаваясь вперед, опираясь локтями на колени. Его темные глаза сверкают чем-то невыносимым.
– Отлично. Замечательно, – огрызаюсь я без колебаний.
Эзра усмехается, низко и бесяще.
– Вечно такая боевая. Честно говоря, одно из твоих лучших качеств.
Хватаю первый попавшийся предмет – здоровенный кусок скрученной металлической скульптуры с консольного столика – и запускаю ему в голову.
Он ловит его без усилий, его усмешка не дрогнула.
– Отличный прицел.
Это бесит меня еще больше, поэтому я хватаю парную скульптуру, стоявшую рядом, и кидаю еще сильнее.
Эта попадает в цель. Ну, почти. Царапает ему скулу, прежде чем удариться о стену за его головой и плюхнуться на спинку дивана.
Он не двигается, не вздрагивает.
Кровь выступает на скуле и течет по лицу, едва заметный синяк уже проступает, но он просто смотрит на меня и, блять, ухмыляется.
Он встает, потягиваясь с нарочитой медлительностью. Мышцы напрягаются, и мой взгляд скользит по каждому твердому дюйму его тела.
Он заходит в комнату Майкла и через мгновение появляется полностью одетый, затем направляется к двери, но, проходя мимо меня, наклоняется близко, его голос – шепот у моего уха.
– Я тоже скучал по тебе, morte mea.
Я захлопываю за ним дверь, пульс бешено колотится, гнев раскаленной, пульсирующей волной разливается под кожей.
Какая наглость.
Какое гребаное самомнение.
И все же, прислонившись к стене и пытаясь выровнять дыхание, чтобы тоже уйти, одна мысль отказывается покидать голову:
Почему он не удивился, увидев меня здесь?
1
Уют любой ценой.
КРУЗ
Я тащу гору одеял в гостиную Куинн, когда слышу ее смех – громкий, искренний, тот, от которого всегда хочется смеяться и мне. В моей лучшей подруге есть что-то успокаивающее, особенно когда нужно забыть о том, что мир, кажется, вот-вот сорвется с оси, что в последнее время случается часто.
– Уют любой ценой, – объявляю я, бросая кучу одеял на диван, прежде чем драматично рухнуть. Мягкие подушки поглощают меня, и я издаю удовлетворенный вздох. – Вот единственный способ провести рождественские каникулы.
Куинн закатывает глаза, но улыбается мне, уже потянувшись к бутылке вина.
– Честно говоря, я боялась, что ты предложишь что-то безумное, типа похода в горы.
– За кого ты меня принимаешь? – ахаю я, прижимая одеяло к груди в притворном ужасе. – В поход? В декабре? Я тебя умоляю. Это ты могла бы предложить.
Кронк, ее собака, лает с заднего двора, будто знает, что мы обсуждаем его любимое занятие.
– Ладно, справедливо, – говорит она, разливая вино. – Просто я не доверяю твоей семье не выдать какую-нибудь спонтанную гениальную идею, типа катания на коньках в полночь или рождественского забега на 5 км, из которого ты потом будешь умолять меня тебя спасти.
– Ты не ошибаешься, – отвечаю я с ухмылкой. – Хотя катание на коньках в полночь звучит как-то волшебно.
– Звучит как-то холодно, – парирует она, протягивая мне бокал. – Одеяла, вино и закуски – единственные правильные ответы. Плюс, ты заслужила отдых.
– Заслужила, – соглашаюсь я, хватая подушку, чтобы драматично обнять. – Мое выживание было актом божественного вмешательства. Экзаменационная неделя была полем битвы, и я еле выбралась живой.
– Я почти уверена, что единственное божественное вмешательство, которое ты испытала, – это твои запасы кофеина, – острит она, усмехаясь и затыкая пробку обратно в бутылку. – Я видела те селфи, что ты мне присылала. Ты выглядела как безумный гремлин.
– Как модный безумный гремлин, – поправляю я, указывая на нее пальцем. – Тот комплект со свитером и леггинсами был бесподобен, и ты это знаешь.
Куинн фыркает.
– Если под «бесподобен» ты подразумеваешь «в одном шаге от полного хаоса из-за пролитого кофе», то конечно.
– Вау, – говорю я, изображая предательство на лице. – А я-то думала, мы лучшие подруги. Моя ошибка.
Смех у нее дразнящий, пока она протягивает мне бокал.
– Мы и есть. Поэтому моя работа – держать тебя в узде.
Я отпиваю из бокала, закатывая глаза в ее сторону.
Ее муж, Джек, в другой комнате, заботится об их малышке. Сиенне едва исполнилось 20 месяцев, но она – маленький сгусток хаотичной энергии и солнечного света.
Я смотрю, как лицо Куинн смягчается, когда она бросает взгляд в сторону игровой комнаты.
Иногда мне кажется, что я тоже могла бы хотеть этого, и трудно не мечтать о будущем, в котором я мама.
Также трудно не представлять малыша с иссиня-черными волосами и ледяными голубыми глазами, когда мои мысли уходят в эту конкретную мечту, и это заставляет меня желать, чтобы кто-нибудь встряхнул меня, пока мой мозг не застучал внутри черепа.
– Она самый милый ребенок, но готова поспорить, ты вымотана, – говорю я, закидывая ноги на журнальный столик, намеренно игнорируя свои предательские, почти бредовые мысли. – Бегать за ней целый день? Я бы отключилась к 8 вечера.
Куинн фыркает.
– Ага. Но Джек потрясающий. Он так много берет на себя, и, честно говоря, с ним все так легко.
– Конечно, – говорю я, бросая на нее взгляд притворного раздражения. Джек идеально подходит Куинн во всех отношениях, и если спросить ее, он просто идеален.
И честно? Не могу сказать, что он когда-либо давал мне повод думать иначе.
Прежде чем Куинн успевает ответить, в комнату входит Сиенна, ее крошечные ручонки вцепились в рубашку Джека, который подхватывает ее на руки. Она хихикает и извивается в его объятиях, потянувшись к Куинн с широкой невинной улыбкой.
– Ма-ма! – голосок Сиенны звенит сладко, когда она тянется к маме. Она такая же милая, когда повторяет каждое ругательство, произнесенное при ней, а это чаще всего случается, когда рядом дядя Эзра и... блин, черт, твою мать, почему я не могу пройти трех секунд, чтобы не думать о нем?
Джек усмехается, наклоняясь, чтобы поцеловать Куинн в щеку, а Куинн обнимает и целует Сиенну на ночь.
– Спокойной ночи, Сиенна! – машу я, пока Джек несет ее к лестнице.
Меня поражает то, как Джек умудряется балансировать между ролями отца, мужа и при этом так, так легко быть тем человеком, который нужен Куинн.
Он смотрит на нее так, будто она – причина, по которой он дышит.
Это одновременно так успокаивает – знать, что у моей лучшей подруги есть кто-то, кто обожает ее так сильно, и немного вызывает зависть, главным образом потому, что единственный человек, с которым я когда-либо хотела таких отношений, просто невозможен. Но, черт возьми, то, как они подходят друг другу, – это нечто особенное.
– Эзра – такая заноза в заднице, – ворчу я, мое настроение портится, когда я падаю обратно на подушки. Я не хочу думать о том, почему мои мысли сразу переходят к нему каждый раз, когда я думаю о слове «отношения», потому что это, очевидно, то, чего у меня с ним никогда не будет. Или то, на что, по-моему, он вообще способен с кем-либо.
От одной этой мысли меня мутит, стоит только представить, каково было бы видеть его где-нибудь в городе с той, кого он по-настоящему любит. С той, перед кем он чувствует себя достаточно комфортно, чтобы раскрыться. С той, которую он не видит необходимости держать в тайне.
С кем-то, кто не я.
Куинн усмехается, явно готовая к этому разговору. Она знает, что я чувствую на самом деле, чего я действительно хочу под всеми моими многочисленными жалобами.
– Он всегда заноза. Что он на этот раз сделал?
– Уф, чего он только не сделал? – стону я, драматично жестикулируя бокалом с вином. – Сначала он задал классу этот абсурдный групповой проект, будто они экстрасенсы, способные из ниоткуда выдать глубокий анализ. Потом заставил меня задержаться, чтобы проверить работы – снова. Такое чувство, будто он даже не пытается больше придумывать причину. Он просто говорит: «О, Круз, у тебя так хорошо получается», – и сваливает на меня половину стопки.
Все это было недели назад, и мы обе знаем, что ни то, ни другое не является причиной, по которой я сейчас из-за него на взводе.
Кого я обманываю? Я всегда из-за него на взводе.
Куинн приподнимает бровь.
– Он сказал, что у тебя хорошо получается? Подозрительно похоже на комплимент.
В животе все переворачивается, когда я думаю обо всех других вещах, в которых он говорил, что у меня хорошо получается, но я не углубляюсь.
– Даже не начинай, – предупреждаю я, указывая на нее бокалом. – Вот так он тебя и заманивает. Сделает комплимент, а потом бац! Ты уже три часа проверяешь работы, пока он критикует твою «методологию».
Она смеется, отпивая вино.
– Может, ему просто нравится, когда ты рядом.
– Ага, конечно, – бормочу я, немного раздраженно. – Если под «нравится, когда ты рядом» ты подразумеваешь «наслаждается, глядя, как я страдаю».
Куинн откидывается назад, выглядя чересчур довольной.
– Значит, ты хочешь сказать... Эзра – твой заклятый враг и твой самый большой фанат?
– Именно, – говорю я, указывая на нее. – Наконец-то кто-то понимает... Стоп, что?
Она ухмыляется.
– Рада помочь.
Мы обе начинаем смеяться так сильно, что едва можем дышать, вино заставляет все казаться легче, будто весь мир смягчился по краям. Каждая мелочь нас заводит – незаконченные фразы, преувеличенные жесты, то, как Куинн чуть не опрокидывается, потянувшись за бокалом. В конце концов, Джек заходит проверить нас, прислоняясь к дверному косяку с этим своим бесстрастным лицом. Но я замечаю это – легкий тик в уголке рта, то, как его взгляд задерживается на нашем нелепом состоянии. Он определенно старается не смеяться над тем, насколько абсурдными мы стали.
Он убеждается, что нам удобно, поправляя подушки за нашими спинами с таким терпением, которое ясно дает понять, что он привык иметь дело с хаосом, хотя, наверное, не с тем, который включает двух пьяных в хлам идиоток, развалившихся на его диване.
– Вам еще что-нибудь нужно? – спрашивает он, его голос все еще мягок, даже когда я вижу, что ему не терпится вернуться к работе, которую он оставил в кабинете.
– Может, просто продолжать подавать вино? – предлагает Куинн с ухмылкой, протягивая бокал, словно королева, издающая указ.
Джек приподнимает бровь, явно не впечатленный.
– Как насчет сырной тарелки с фруктами и крекерами, чтобы впитать часть алкоголя, и вы двое не чувствовали себя отвратительно завтра утром?
Мы стонем, вяло протестуя, что мы в порядке, но он все равно исчезает на кухне и возвращается через несколько минут с подносом, как какой-то ответственный взрослый.
И, конечно, мы съедаем каждую крошку.
В конце концов, Джек помогает нам обеим подняться, его твердые руки удерживают нас от падения, когда ноги грозят подкоситься. Он совершенно невозмутим – это просто то, что он делает, входя в роль заботливого опекуна так естественно. Никакого раздражения, никаких подколок, только тихое терпение.
Я слегка опираюсь на него, пока мы шаркаем к спальне, мое тело чувствует себя легким, почти невесомым, будто я плыву, а не иду. Вино гудит в венах, делая все туманным и теплым.
Я сильно моргаю, мир слегка покачивается, и внезапно в голову вклинивается мысль, неожиданная и незваная.
Хотелось бы мне иметь кого-то, кто был бы так же уверен, кто появлялся бы, оставался и делал бы любовь ощущением легкости, а не мимолетности.
Но каждый раз, когда я пытаюсь добиться чего-то настоящего, я получаю мужчин, которые хотят только поверхностного. Быструю интрижку. Что-то случайное, что захватывает в моменте, но оставляет чувство пустоты, когда заканчивается.
Может, это все, чего я когда-либо действительно хотела.
Но... я не знаю. В последнее время кажется, что чего-то не хватает, будто я перерастаю ту версию себя, которую всегда устраивало все случайное.
Прежде чем я успеваю полностью осознать эту мысль, Куинн наклоняется и чмокает меня в лоб небрежным, полным нежности поцелуем, пока Джек укладывает нас обеих в их кровать. Мои конечности тяжелы, мысли плывут, но я успеваю заметить последнее, что мне нужно увидеть, прежде чем сон заберет меня – Джек убирает волосы Куинн за ухо, нежно целует ее, будто это инстинкт, будто он не мог бы не сделать этого, даже если б попытался.
Он смотрит на нее с нежностью, для которой у меня нет слов, и на мгновение его обручальное кольцо поблескивает в тусклом свете, приковывая мой взгляд, как тихое обещание.
Что-то внутри меня сжимается.
Да... я бы не отказалась от такого.
– Спокойной ночи, Круз, – бормочет Куинн, ее голос уже уплывает в сон.
Я позволяю темноте забрать меня, мысли путаются, сердце чувствует себя одновременно полным и пустым.
