Текст книги "Маленькая хозяйка Большого дома. Храм гордыни"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

– И картины тоже?

– Все, – кивнула она, – и я сама развешивала их по стенкам. Хотя Дик не соглашался со мной насчет вот этой – Верещагина. А эти две, работы Милле, и вон те, Корро и Изабе, он добавил; он даже пошел на уступку и согласился, что у Верещагина есть картины, которые могут быть хороши в концертной комнате, но с этой именно он так и не примирился. Он ревнует к иностранцам, предпочитает наших местных художников и хочет, чтобы их здесь было больше.

– Я не очень хорошо знаю ваших тихоокеанских, – сказал Грэхем, – познакомьте меня с ними. Покажите мне… Ну, конечно, это вот – Кейт, а кто рядом с ним? Чудесная работа!

– Это Мак Комас, – ответила она, и Грэхем только что собрался провести с ней полчасика в приятной беседе о картинах, как в комнату вошел Доналд Уэйр. Он кого-то искал глазами и весь просиял при виде маленькой хозяйки; быстрым, деловитым шагом он направился к роялю и стал раскладывать ноты.

– Мы договорились поработать до завтрака, – объяснила Паола Грэхему. – Он уверяет, что я страшно отстала, и я думаю, что он прав. Мы с вами увидимся за завтраком. Конечно, если хотите, можете оставаться здесь, но предупреждаю, мы будем работать по-настоящему. А потом мы пойдем купаться. Дик решил, что в четыре часа. И он тогда же споет нам новую песню. Который теперь час, мистер Уэйр?

– Без десяти одиннадцать, – ответил скрипач коротко, почти резко.

– Рано, уговор был в одиннадцать, а до одиннадцати вам, сударь, придется подождать. Я сначала должна забежать к Дику, я еще с ним не виделась.

Паола отлично знала распределение часов Дика. На столе с книгами у ее кровати всегда лежала записная книжка, на последней странице которой были занесены какие-то иероглифические отметки, из коих явствовало, что в половине седьмого Дику подается кофе, что до без четверти десять, если он не поехал куда-нибудь верхом, его, пожалуй, можно поймать в постели с корректурами или за книжкой, что от девяти до десяти он недоступен, потому что диктует письма Блэйку, что он так же недосягаем между десятью и одиннадцатью, потому что в это время совещается с разными заведующими и служащими, а Бонбрайт, помощник секретаря, записывает каждое слово не хуже любого репортера.

В одиннадцать часов, если не было неожиданных телеграмм и экстренно спешных дел, Паола могла рассчитывать, что застанет мужа одного, хотя ненадолго и непременно занятым. На этот раз, проходя мимо комнаты секретарей, она услышала треск пишущей машины, значит, одно препятствие было устранено. В библиотеке Бонбрайт искал какую-то книгу для заведующего шотхорнами мистера Мэнсона, из чего Паола вывела еще новое заключение: Дик покончил и с делами по имению. Она нажала кнопку, отодвигавшую ряд книжных полок и открывавшую узкую винтовую лесенку, и поднялась в рабочий кабинет Дика. Она вошла бесшумно, нажав кнопку и сдвинув на оси такой же ряд полок.

Тут по лицу ее пробежала тень досады: она узнала голос Джереми Брэкстона и остановилась в нерешительности. Они видеть ее не могли.

– Потопить можно, – говорил заведующий рудниками, – но выкачать потом чего будет стоить! Да ведь и жалко топить старую «Жатву».

– Но отчеты за последний год показывают, что мы работали себе в ущерб, – возражал Дик. – От мелкого бандита из Уэрты до последнего конокрада – все они нас грабили. Это чересчур! Чрезвычайные налоги, бандиты, революционеры, федералисты! Можно бы еще терпеть, если бы предвиделся конец, но у нас нет никаких гарантий, что этот беспорядок не продлится еще десять или двадцать лет.

– А все-таки старая «Жатва», вы подумайте! Ее топить, – возмутился заведующий.

– А вы подумайте о Вилье, – перебил его Дик с резким смехом, горечь которого не ускользнула от Паолы. – Он обещает, если победит, раздать всю землю пеонам, рабочим; следующий логический шаг – рудники. Как вы думаете, сколько мы переплатили в истекшем году одним конституционалистам?

– Больше ста двадцати тысяч долларов, – быстро ответил Брэкстон. – Не считая пятидесяти тысяч золота в слитках, данных Торенасу до его отступления. А он бросил свою армию в Гваямаса и махнул с этими деньгами в Европу. Я вам обо всем этом писал.

– Если мы будем продолжать работы, Джереми, они будут продолжать тянуть с нас и дальше. Довольно! Лучше затопить. Раз мы умеем создавать богатства лучше этих негодяев, покажем им, что мы можем и истребить их не хуже, чем они.

– Я им так и говорил, а они только улыбаются и уверяют, что ввиду обстоятельств настоящего момента подобное добровольное приношение было бы весьма приемлемо для революционных вождей, то есть для них самих. С этим они все согласны. Господи! Я им напоминаю все, что мы сделали. Постоянная работа для пяти тысяч пеонов, жалованье повышено с десяти центов в день до ста десяти! Показываю им этих самых пеонов, получавших раньше по десяти центов, а теперь по пяти песо в день. И все та же вечная улыбочка, все так же чешутся руки, все те же уверения, что наше добровольное приношение на священный алтарь революции – святое дело. Клянусь, старик Диас хоть и был разбойником, но приличным разбойником. Я говорил Аррансо: «Если мы прекратим работу, у вас окажется пять тысяч безработных мексиканцев, что вы с ними сделаете»? А Аррансо улыбнулся и ответил мне прямо: «Что мы с ними сделаем? Мы дадим им по винтовке и поведем на Мехико».

Паола мысленно представила себе, как Дик возмущенно пожал плечами, и тут же услышала его ответ:

– Вся беда в том, что богатство там есть, а пользоваться им умеем мы одни. Мексиканцы на это неспособны. У них мозгов не хватает. Они умеют только стрелять. У нас один исход, Джереми: на год или больше забудем о прибыли, рабочим откажем, инженеры свое дело сделают, а там возьмемся за выкачивание.

– Я говорил Аррансо, – загремел голос Джереми Брэкстона. – А что он отвечает? Что раз мы откажемся от рабочих, то он уж позаботится о том, чтобы и инженеров не было, а рудники пускай затопят, и пусть они пропадут вовсе. Нет, буквально этого он не сказал. Он просто улыбнулся, но одной его улыбки достаточно было. Я бы за два цента задушил его, да вся беда в том, что сейчас же нашелся бы другой патриот в таком же роде, и на следующий день мне пришлось бы выслушивать у себя в конторе еще более безумные просьбы о субсидиях. Ведь Аррансо свою долю получил, а в довершение всего по дороге к своей основной банде около Хуареса позволил своим людям украсть триста наших волов, то есть на тридцать тысяч долларов воловьего мяса за один раз, и все это сразу же после того, как я его ублажил. Желтый мерзавец!

– Кто сейчас возглавит революционеров в вашем районе? – неожиданно спросил Дик, коротко и резко, и Паола сразу поняла, что он собирает все нити создавшегося положения и решил действовать.

– Рауль Бена.

– В каком чине?

– Полковник. У него человек семьдесят разных оборванцев.

– А чем он занимался, прежде чем бросил работать?

– Овец пас.

– Отлично! – Дик говорил быстро и решительно. – Вам придется разыграть комедию. Превратитесь в патриота. Возвращайтесь туда как можно скорее. Ублажите этого Бена. Он вашу игру раскусит, или он не мексиканец. А вы его все-таки ублажите: скажите ему, что вы сделаете его генералом, вторым Вильей!

– Но, Господи, как это сделать? – спросил Джереми Брэкстон.

– Поставьте его во главе армии в пять тысяч человек. Наших людей распустите, и пусть он их принимает как добровольцев. Нам ничего не грозит, потому что Уэрта все равно обречен. Уверьте его, что вы – истинный патриот. Людям дайте винтовки! Мы, так и быть, раскошелимся напоследок, а вы этим докажете свой патриотизм. Пусть они идут себе за Раулем Бена, и каждому обещайте сохранить за ним место по окончании войны. Оставьте себе столько народу, сколько нужно, чтобы выкачать воду. Если мы и лишимся прибыли на год или два, то зато сократим и убытки. Да, может быть, нам, в конце концов, и не придется топить старую «Жатву».

Крадучись обратно в музыкальную комнату, Паола усмехалась про себя решению Дика. Но она была опечалена не положением дел в рудниках – с самого своего замужества она привыкла к тому, что на этих мексиканских рудниках, принадлежащих Дику по наследству, всегда неладно, – ее огорчало, что ей так и не удалось поздороваться с ним. Но это ее настроение сгладилось при виде Грэхема, замешкавшегося с Уэйром у рояля и собравшегося уходить, как только она пришла.

– Не убегайте, – остановила она его, – побудьте здесь. Вы будете свидетелем трудолюбия, которое, может быть, заразит вас и заставит приняться за книгу, о которой мне говорил Дик.

Глава XVI

За завтраком на лице Дика не было и следа забот, никто бы не догадался, что Джереми Брэкстон не привез отчета о нормальных доходах. Адольф Вейл уехал с первым утренним поездом, из чего следовало, что дело, по которому он заезжал к Дику, было ими закончено в какой-то совершенно невероятный час. Грэхем застал за столом общество, еще многочисленнее обычного. Кроме некоей миссис Тюлли, пожилой несколько полной светской дамы в очках, он увидел трех новых гостей, о которых имел некоторое представление. Это мистер Гэлхасс, правительственный ветеринар, Дикон, известный тихоокеанский портретист, и капитан одного тихоокеанского почтового парохода, по фамилии Лестер, лет двадцать назад служивший у Дика шкипером и обучавший его навигационному искусству.

Под конец завтрака Брэкстон взглянул на часы, но Дик остановил его.

– Джереми, я хочу вам показать, чем я тут занимаюсь, поедем сейчас. Вы еще успеете, это по пути на станцию.

– Мы все поедем, – предложила Паола. – Мне самой хочется посмотреть. Дик обо всем этом нам что-то недосказал.

Дик одобрительно кивнул головой, и она тут же приказала подать автомобиль и лошадей.

– В чем там дело? – спросил Грэхем, когда она освободилась.

– Это одно из чудес Дика. Он вечно изобретает что-нибудь новое. Это целое открытие. Он уверяет, что это революционизирует земледелие, то есть фермерство. Общее представление у меня уже есть, но сама я еще не ездила смотреть. Все было готово уже неделю тому назад, но произошла задержка из-за какого-то кабеля или чего-то там другого.

– Тут миллиарды, если только дело пойдет, – улыбнулся Дик через стол. – Целые миллиарды для фермеров всего мира, а мне кой-какая слава, если только дело пойдет.

– В чем же дело? – спросил О'Хэй. – Неужели вы завели шарманку на молочных фермах, чтобы коровам спокойнее доиться?

– Каждый фермер будет пахать, сидя у себя на крыльце, – усмехнулся Дик в ответ. – Это переходная ступень к уничтожению физического труда, нечто среднее между выращиванием на земле и лабораторным производством питания. Но подождите – и увидите. А знаете, Гэлхасс, ведь это убьет мое хозяйство, потому что если идея себя оправдает, то фермерам, владеющим не более чем десятью акрами, не понадобится ни одной лошади.

Поехало все общество, кто на автомобилях, кто верхом. Остановились в одной миле от молочной фермы, у ровного поля, тщательно огороженного, площадью, по словам Дика, ровно десять акров.

– Посмотрите, – сказал он, – вот вам и ферма, управляемая одним-единственным человеком, без всякой лошади, а фермер сидит у себя на крыльце. Вообразите себе крыльцо.

В середине поля высился большой стальной столб, не менее двадцати футов высотою, закрепленный снизу. От барабана на верхушке столба до самого края поля был протянут тонкий проволочный кабель, прикрепленный к рулевому рычагу небольшого газолинового трактора. Около трактора возились два механика. По знаку, поданному Диком, они повернули ручку коленчатого вала и пустили мотор.

– Итак, вот крыльцо, – сказал Дик. – Вы вообразите себе, что мы все – будущий фермер; он сидит в тени и читает утреннюю газету, а у него на глазах идет вспахивание, помимо какой бы то ни было человеческой или лошадиной силы.

И, действительно, барабан, закрепленный у вершины столба, совершенно самостоятельно наматывал кабель, и трактор, описывая по полю концентрические круги, или, вернее, двигаясь по спирали, бороздил землю на расстоянии, до которого в данный момент доходил кабель.

– Ни лошади, ни погонщика, ни пахаря, один только фермер, поворачивающий ручку коленчатого вала трактора, и пускает его в ход, – радовался Дик.

Механизм, бороздящий черную землю, совершенно самостоятельно кружа в направлении к центру поля, производил почти жуткое впечатление.

– Пахать, боронить, утрамбовывать, – продолжал Дик, – сеять, удобрять, собирать урожай, все это сидя у себя на веранде. А если фермер сумеет закупить бензин по сходной цене, то ему и его жене только и останется, что нажать кнопку, а там – ему газету, а ей – пироги.

– Все, что с вас теперь требуется, чтобы достигнуть полного идеала, – это добиться квадратуры круга, – похвалил Грэхем.

– Совершенно верно, – согласился Гэлхасс. – При круге, обведенном по прямоугольному полю, действительно пропадает несколько акров.

Грэхем на минуту замолчал, явно погрузившись в сложное арифметическое вычисление, и через минуту прибавил:

– Приблизительно три акра на каждые десять.

– Правильно, – согласился и Дик, – но фермеру все равно приходится располагать лицевую сторону своего дома на этих самых десяти акрах. Это дом, гумно, птичник и другие пристройки. Отлично: так пусть он забудет свои старые привычки, и, вместо того чтобы ставить все эти постройки в середине этих десяти акров, он использует три оставшиеся акра. Пусть посадит там же фруктовые деревья и ягодные кусты. Ведь если хорошенько подумать, то нельзя не согласиться, что традиционный метод, по которому постройки ставятся в центре прямоугольника в десять акров, заставляет вспахивать землю, расположенную вокруг центра, ломаными прямоугольниками.

Гэлхасс восторженно закивал головой:

– Затем надо учесть и расстояние от центра к проселочным дорогам, и расходы, связанные с этим. Все это снижает производительность. Разбейте эти десять акров на еще меньшие прямоугольники – и такое земледелие окажется невыгодным.

– Хотел бы я, чтобы и судоходство стало автоматическим, – заметил капитан Лестер.

– Или, например, искусство портретиста, – засмеялась Рита Уэйнрайт, бросив многозначительный взгляд на мистера Дикона.

– Или музыкальная критика, – подхватила Льют, не глядя ни на кого, но ясно намекая на кого-то из присутствующих, на что О'Хэй тотчас же отозвался:

– Или искусство быть прелестной женщиной.

– Во сколько обходится все оборудование? – спросил Джереми Брэкстон.

– В настоящее время – с выгодой для нас – в пятьсот долларов. Если же этот метод станет серийным и к нему будут применены современные оптовые фабричные приспособления, то – триста. Но пока, скажем, пятьсот! Вычтем пятнадцать процентов на уплату различных расходов, и тогда фермеру все обошлось бы по семидесяти долларов ежегодно. Ну, а какой же фермер, владеющий десятью акрами двухсотдолларовой земли, даже при строжайшей экономии, имеет возможность содержать лошадь за семьдесят долларов в год? Ко всему этому прибавьте, что он таким образом сэкономит на своем личном или на наемном труде; считая даже по самой низкой оплате, получится не меньше двухсот долларов в год.

– А что же пускает его в ход? – спросила Рита.

– Барабан на столбе. На барабане имеется механизм, рассчитанный на изменения радиуса. Вычислений тут было немало, это верно. Наматываясь вокруг барабана и постепенно сокращаясь, специальный трос подтягивает трактор к центру.

– Но даже у мелких фермеров будет много возражений против внедрения этой системы, – заметил Гэлхасс.

Дик утвердительно кивнул головой.

– Это верно, – ответил он. – Я записываю все возражения и даже распределил их по рубрикам – их больше сорока. По вопросу о самом механизме – еще больше. Даже если идея удачна, все же немало времени уйдет на то, чтобы ее усовершенствовать и применить на практике.

Внимание Грэхема разрывалось между кружащимся по спирали трактором и Паолой Форрест, сидящей верхом на своей лошади. В этот день она впервые села на Лань, объезженную для нее Хеннесси. Грэхем тихонько улыбнулся, втайне восхищаясь женским чутьем Паолы. Придумала ли она специально костюм именно для этой кобылки или же умело подобрала себе самый подходящий из всех, но результат получился восхитительный.

День был жаркий, и вместо амазонки она надела небелёную полотняную блузу с белым отложным воротничком. Короткая юбка, похожая по фасону на юбку амазонки, свисала до колен, а от колен до очаровательных коричневых сапожек со шпорами ногу плотно облегали узкие мужские верховые брюки. И юбка, и брюки были бархатные, бурого цвета. На руках краги, белоснежные, как и воротник. Голова не покрыта, волосы зачесаны туго и низко над ушами и собраны на затылке.

– Не пойму, как вам удается сохранить такой цвет кожи, когда вы так беспечно подставляете себя солнцу, – невольно вырвалось у Грэхема.

– Я этого и не делаю вовсе, – улыбнулась она, сверкнув ослепительными зубами. – То есть я хочу сказать, что очень редко подставляю лицо солнцу, разве несколько раз в году. Мне очень нравится, когда немного выгорают волосы, но сильно загореть боюсь.

Кобыла зашалила, и от легкого порыва ветра у Паолы несколько приподнялась юбка, приоткрыв колено, плотно обтянутое брюками. Снова Грэхему привиделась белая округлость колена, прижатого к выпуклым мышцам плавающего Горного Духа. И он тут же увидел, как крепко прижималось это колено к английскому седлу из светлой кожи под цвет лошади и костюма всадницы.

Трактор испортился, и механики засуетились над ним тут же, посреди частично уже вспаханного поля, а все общество под предводительством Паолы, оставив Дика с его изобретением, по дороге к бассейну отправилось осматривать скотные дворы. Заведующий свиноводством Креллин показал им Леди Айлтон и ее необыкновенно жирное потомство, целых одиннадцать поросят. Она заслужила немало чистосердечных похвал, а сам мистер Креллин умиленно воскликнул раза четыре:

– И ни одного неудачного среди них, ни одного!

Они осмотрели множество других чудесных племенных свиней, беркширских, дюрок-джерсейских и иных пород, пока не устали и не перешли к новорожденным ягнятам и овечкам. Паола заранее предупредила по телефону заведующих о том, что едут гости. Мистер Мэнсо оказался на месте, чтобы показать им громадного быка Короля Поло и весь его гарем, а также другие гаремы из семейств быков, лишь немногим уступавших Королю Поло и по великолепию, и по родословной. Паркмен, ведающий джерсейским скотом, выстроившись вместе со своими помощниками, выставил, как на парад, Сенсационного Селезня, Золотое Веселье, Оксфордского Кандидата, Склочного Мальчика, Королевского Фонтана, всех премированных основателей и потомков благородных родов, знаменитых своими первоклассными жирами, а также их подруг, тоже известных на рынках своими голубыми лентами и голубой кровью джерсейских матрон, – Гордость Ольги, Королеву Роз, Герти Мейлендскую.

Мистер Менденхолл с гордостью вывел целый табун мощных жеребцов во главе с самым великолепным из них Горным Духом и множество кобыл во главе с Принцессой Фозрингтон, известной своим серебристым ржанием. Он даже послал за старой Олден Бесси, матерью Принцессы, теперь выполнявшей только легкие работы.

К четырем часам Доналд Уэйр, равнодушный к предстоящим подвигам пловцов, вернулся в Большой дом в одном из автомобилей, а мистер Гэлхасс остался, чтобы как следует рассмотреть породистых лошадей с мистером Менденхоллом, остальные же подъехали к бассейну, где встретили уже поджидавшего их Дика, и дамы тотчас затребовали обещанную им новую песню.

– Что она новая, не скажешь, – уточнил Дик, и его серые глаза лукаво блеснули, – и она вовсе не моя! В Японии ее пели, когда меня еще на свете не было, я не сомневаюсь, что еще задолго до того, как Колумб открыл Америку. К тому же это дуэт – с состязанием и с фантами. Я вас научу. Вы садитесь сюда, вот так. Паола споет ее со мной, я ей покажу; а вы все садитесь кругом.

Паола, как была в костюме для верховой езды, села в центре круга лицом к мужу, а все общество расположилось вокруг. Следя за его движениями, в такт с ним, она сперва ударила себя ладонями по коленям, хлопнула ладонью о ладонь, потом обеими ладонями о его ладони, как играют с маленькими детьми. Тут же он спел и песню, очень коротенькую. Она ее тотчас подхватила и вторила ему, подражая восточной интонации. Мотив был типично восточный, монотонный, и сначала довольно медлительный, но с захватывающим ритмом, постепенно ускоряющимся и очень увлекательным.

Последний слог выкрикивался быстро, стремительно, октавой выше остальной песни. И в ту же секунду Паола и Дик быстро как бы выбрасывали друг другу навстречу руки, или раскрытыми, или сжатые в кулак. Игра заключалась в том, чтобы руки Паолы повторили в ту же секунду жест Дика. В первый раз она угадала, и руки обоих оказались сжатыми в кулак. Он снял шляпу и бросил ее на колени Льют.

– Мой фант! – пояснил он. – Давай еще, Паола.

Снова они запели и снова захлопали в ладоши:

Чонг-Кина, Чонг-Кина,

Чонг-Чонг, Кина-Кина,

Иокогама, Нагасаки,

Кобемаро-Хой!!!

На этот раз при восклицании «Хой» ее руки оказались сжатыми в кулак, у него они были раскрыты.

– Фант! Фант! – закричали барышни. Паола озабоченно осмотрела свой наряд, как бы спрашивая: «Что же мне дать?»

– Шпильку, – и черепаховая шпилька полетела на колени Льют за шляпой Дика.

– Да что же это! – воскликнула она, оставшись без единой шпильки, не угадав семь раз подряд, как Дик сложит руки. – Не понимаю, отчего я такая неловкая и недогадливая. Ты, Дик, слишком проворен, никогда я не могу перехитрить тебя.

Снова они запели песню, она проиграла и, к великому огорчению миссис Тюлли, громко окликнувшей ее по имени, отдала в виде фанта шпору и грозилась отдать и сапожки, если проиграет и другую шпору. Но тут ей повезло, Дику пришлось отдать ручные часы и обе шпоры; потом она, в свою очередь, проиграла свои часы на ремешке и вторую шпору.

Они снова затянули песню, несмотря на увещевания миссис Тюлли:

– Паола, брось! Дик, как тебе не стыдно!

Но Дик, издав торжествующее «Хой!», снова выиграл, и Паола, при общем хохоте, сняла с себя один из своих сапожек и бросила его в кучку вещей, все выраставшую на коленях Льют.

– Ничего, тетя Марта, – успокаивала Паола миссис Тюлли. – Мистера Уэйра нет, а он единственный, кого это могло шокировать. Ну, давай, Дик! Не можешь же ты все время выигрывать!

Припев, выполняемый ими сначала медленно, постепенно ускорялся, так что теперь они попросту быстро-быстро, почти проглатывая первые строчки, спешили к концу, и хлопанье ладоней производило впечатление неумолкавшей трещотки. От движения и возбуждения смеющееся лицо Паолы зарделось ровным ярким румянцем.

Ивэн Грэхем, в роли молчаливого зрителя, втайне негодовал и страдал. Он знал эту игру в «Джонг-Кина» в исполнении гейш в чайных Ниппона, и, несмотря на то что привык к простым нравам Большого дома Форрестов, его раздражало, что Паола участвует в такой игре. Ему в эту минуту и в голову не приходило, что будь на ее месте Льют, Эрнестина или Рита, он просто с любопытством выжидал бы, до чего дойдет азарт игроков. Только впоследствии он понял, что все это так коробило его и так глубоко затронуло только потому, что играла именно Паола и что, следовательно, она уже теперь занимала в его мыслях больше места, чем он думал. Он сознавал только одно: он начинает злиться и ему стоит труда воздерживаться и не высказывать возмущения вслух.

Тем временем к куче фантов прибавились еще папиросница и спичечница Дика и второй сапожок, пояс, брошка и обручальное кольцо Паолы. Лицо миссис Тюлли было полно стоической покорности, но она уже молчала.

Паола смеялась, и Грэхем слышал, как Эрнестина, смеясь, шепнула Берту:

– Я не представляю, что она может еще отдать.

– Вы же ее знаете, – услышал он ответ Берта, – если она разойдется, то не остановится, а разошлась она, по-видимому, не на шутку.

– Хой! – Дик и Паола одновременно крикнули, выбрасывая руки.

Грэхем видел, что она тщетно старается найти еще какой-нибудь фант.

– Ну давай, леди Годива, – приказал Дик. – Ты нам и пела, и плясала. Теперь придется расплачиваться.

«Что он, дурак? – подумал Грэхем. – И с такой женой!»

– Что же, – вздохнула Паола, перебирая пальцами пуговицы своего костюма, – надо так надо.

Кипя все большим негодованием, Грэхем отвернулся и больше не смотрел. Наступила пауза, и он понимал, догадывался, что все общество напряженно выжидает, что будет дальше. Вдруг Эрнестина взвизгнула от смеха, раздался дружный взрыв хохота, Берт крикнул:

– Это все было заранее подготовлено!

Грэхем быстро обернулся. Длинная блузка маленькой хозяйки спала с нее, и она осталась в купальном костюме. Было совершенно ясно, что она специально надела его.

– Ну, Льют, теперь твоя очередь, – предложил Дик.

Но Льют к игре не готовилась; она покраснела и увела дам одеваться в купальни.

Грэхем снова увидел, как Паола, легко добежав до площадки для ныряния в сорок футов высотой, нырнула ласточкой в бассейн; он слышал восхищенный возглас Берта и, все еще огорченный шуткой, так некстати его покоробившей, задумался над этой удивительной женщиной, «маленькой хозяйкой» Большого дома, и над тем, в чем ее очарование. Нырнув в бассейн и поплыв под водой, он широко раскрытыми глазами всматривался в отмели. Он вдруг осознал, что в сущности ничего о ней не знает. Она – жена Дика Форреста. Вот все, что ему известно. Кто ее родители, какое у нее прошлое, как и где она жила? Эрнестина говорила ему, что она и Льют – сводные сестры Паолы. Только этот единственный факт и был известен. Дно становилось все светлее, и он сообразил, что доплыл до конца бассейна. Увидев ноги Дика и Берта, очевидно, сплетенные в борьбе, Грэхем отвернулся, не выходя из воды, и проплыл назад несколько футов.

А вот еще эта миссис Тюлли, которую Паола называет «тетей Мартой»! Настоящая ли она ее тетка или она ее так просто зовет? Может быть, тетя Марта сестра матери Эрнестины и Льют? Он выплыл из воды, и от него тотчас потребовали участия в игре в кошки-мышки. В течение целого часа он не раз любовался ловкостью, легкостью и гибкостью Паолы, успешно выбегающей из круга. Наконец, все устали и, уже задыхаясь, побежали вдоль бассейна и выползли отдохнуть к миссис Тюлли.

Тут пошли новые развлечения; Паола начала убеждать миссис Тюлли в совершенно невероятных вещах.

– Послушайте, тетя Марта, не должны же вы отговаривать нас потому только, что сами плавать не научились. Я настоящий пловец, и вот я вас уверяю, что могу нырнуть в бассейн и остаться под водой целых десять минут.

– Глупости, дитя мое, – улыбнулась миссис Тюлли. – Когда твой отец был еще молод, гораздо моложе, чем ты сейчас, он мог оставаться под водой дольше всех, а я знаю отлично, что его рекорд был три минуты сорок секунд, и знаю я это потому, что сама держала часы в руках и отсчитывала минуты, когда он побил Гарри Селби.

– Что ж, и я знаю, что мой отец недурно плавал в свое время, – хвастнула Паола, – но теперь времена переменились. Будь он вот сейчас здесь, во всем своем молодом великолепии, я бы все равно его победила в подводном плавании. Я могу оставаться под водой десять минут. И останусь! Вы держите часы, тетя Марта, и следите за минутами. Да ведь это все равно, что…

– Застрелить рыбу в бочке, – закончил за нее Дик.

Паола поднялась на площадку.

– Начните считать, когда я буду в воздухе, – сказала она.

– Сделай мертвую петлю, – крикнул ей Дик.

Она кивнула, улыбнулась и стала в позу, будто стараясь как можно больше набрать в легкие воздуха. Грэхем смотрел на нее с восторгом. Сам он нырял отлично, но редко видел, чтобы непрофессионалка делала мертвую петлю. Ее мокрый костюм из голубого и зеленого шелка охватывал ее туго, отчетливо обрисовывая пропорционально сложенное тело. Она сделала глубокий вздох, как бы накачивая последний кубический дюйм воздуха, и, выпрямившись, вытянув ноги, твердо ступила на край трамплина. Доска подбросила ее вверх. Она свернулась в комочек, сделав в воздухе полный круг, сразу приняла классическую для ныряния позу и, чуть затронув поверхность воды, скрылась из глаз.

– От лезвия толедского кинжала было бы больше шума, – заключил Грэхем.

– Как бы я хотела так нырять! – с восхищением воскликнула Эрнестина. – Но я никогда не сумею. Дик говорит, что дело в ритме, и вот почему Паола ныряет так прекрасно. У нее прекрасно развито чувство ритма.

– И она умеет отдавать себя движению, – прибавил Грэхем.

– Совершенно сознательно, – определил Дик.

– Напрячь все силы, чтобы дать себе отдохнуть, – согласился Грэхем. – Мне ни разу не приходилось видеть, чтобы даже профессионал делал мертвую петлю с таким мастерством.

– Я этим горжусь больше, чем она, – заявил Дик. – Я ведь обучал ее этому, хотя, сознаюсь, это было очень нетрудно. Она замечательно координирует свои движения, почти без всякого усилия. Прибавьте к этому чувство ритма. Ее первая же попытка была просто блестяща.

– Паола – женщина замечательная, – заявила миссис Тюлли, с гордостью перебегая глазами от часовой стрелки к гладкой поверхности бассейна. – Женщины никогда не умеют плавать так, как мужчины, а она умеет. Три минуты и сорок секунд! Она побила отцовский рекорд!

– Но пяти минут, а тем более десяти она не выдержит, – заявил Дик с положительной уверенностью. – Грудь разорвется.

Прошло четыре минуты, и миссис Тюлли начала волноваться и тревожно всматриваться то в одно, то в другое лицо. Не посвященный в тайну, капитан Лестер выругался и нырнул в бассейн.

– Что-то с ней случилось, – заявила миссис Тюлли с нарочитым спокойствием, – она ушиблась, ныряя. Ищите же вы, мужчины!

Но Грэхем, Берт и Дик, встретившись под водой, весело усмехались, пожимая друг другу руки. Дик подал им знак, чтобы они следовали за ним, и провел их через темную воду в пещеру, где, все еще ступая по воде, они застали Паолу и весело зашептались.

– Мы просто зашли, чтобы убедиться, что все в порядке, – пояснил Дик. – А теперь надо довести игру до конца… Идите вперед, Берт, а я за Ивэном.

И так, гуськом, они прошли к затененной части бассейна и вышли на поверхность с другой стороны. Миссие Тюлли уже встала и подошла к самому краю бассейна.

– Если бы я только на минуту подумала, что это снова какой-нибудь ваш фокус, Дик Форрест… – начала она.

Но Дик, не обращая на нее ни малейшего внимания, неестественно спокойно стал давать громкие директивы.

– За это надо взяться всерьез, господа. Вы, Берт, и вы, Ивэн, идите со мной. Мы начнем с этого конца, надо держаться в пяти футах друг от друга и обыскать все дно. А потом обыщем его поперек.

– Не трудитесь, господа, – крикнула им миссис Тюлли, начиная смеяться. – Что касается тебя, Дик, то выходи сейчас же, я должна тебя отодрать за уши.