Текст книги "Маленькая хозяйка Большого дома. Храм гордыни"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)

Рита Уэйнрайт взяла часы, Грэхем же стал у противоположного конца полуторастафутового бассейна.

– Смотри, Паола, – пригрозил Дик, – если ты позволишь себе хоть малейший риск, он тебя поймает. Ведь это – человек-рыба.

– Я думаю, что и Паола кое-что ему покажет, – защитил ее Берт. – Он проиграет – держу пари, что она ныряет лучше его.

– Проиграете вы, – отозвался Дик. – Я видел скалу, с которой он нырял в Хуахоа. Он там тогда уже не жил, королева Номаре умерла. Не будь он так молод – двадцать два года, – он бы не прыгнул. Это была скала Пау-Ви, в сто двадцать футов, и он не мог оттуда прыгать, ныряя по-лебединому, как это полагается, потому что приходилось думать еще и о том, чтобы не задеть двух нижних выступов. По традициям канаков, считалось, что с большей высоты, чем с верхнего уступа, нельзя нырять. А он дерзнул. И обновил традиции. Пока живы канаки Хуахоа, он будет жить в их памяти… Ну, готовься, Рита, пустите их минута в минуту.

– Как-то совестно шутить с таким пловцом, – вполголоса обратилась к своим Паола, стоя на своем конце бассейна в ожидании сигнала.

– Вполне возможно, что он тебя поймает прежде, чем ты сыграешь свою шутку, – снова предостерегал ее Дик и вдруг обернулся к Берту, точно обеспокоился: – А там все исправно? Если нет, Паолу ожидают нелегкие пять секунд.

– Все в порядке, – заверил Берт. – Я там сам был. Труба действует. Воздуха сколько угодно.

– Готовы! – крикнула Рита. – Пошли!

Оба побежали: Грэхем – к зрителям, быстро, как на бегах, а Паола – к верхней площадке. Она уже стояла на ней, когда он уцепился за нижнюю ступеньку руками и ногами. Он бросился за ней, она склонилась над водой, точно готовясь нырнуть; он остановился, решив выждать на средней платформе в двадцати футах над водой, готовый нырнуть за ней. Тогда она засмеялась и не нырнула.

– Время идет, дорогие секунды пропадают, – запела Эрнестина.

Грэхем начал подниматься выше. Паола снова согнала его на прежнее место, угрожая нырнуть. Но больше секунд Грэхем зря не тратил. Он решил подняться будь что будет, и угрозы Паолы больше не смущали его. Хотя он и взбежал на тридцатифутовую платформу, надеясь успеть схватить ее, прежде чем она нырнет, она не колебалась ни секунды. Она бросилась вниз, закинув голову назад, согнув руки, выпрямив ноги и тесно прижав их друг к другу, и все же балансируя своим падающим телом. Раздались крики восхищения. Грэхем остановился и увидел, как она закончила прыжок. Он видел, как, долетев до нескольких футов над водою, она наклонила голову вперед, протянула руки и замкнула их над головой, как бы сводом, а горизонтальное положение тела изменила так, чтобы удариться о воду под надлежащим углом. Но в момент, когда она уже была в воде, он уже стоял на тридцатифутовой платформе, выжидая. С этой высоты он различал под водой ее тело, плывущее полным ходом к дальнему концу бассейна; тогда только нырнул и он. Он был уверен, что нагонит ее. Он нырнул дальше от берега, чем она, и сразу опередил ее на двадцать футов.

В это самое мгновение Дик окунул в воду два плоских камня и стукнул их один о другой. Это должно было служить для Паолы сигналом. Она изменила курс. Грэхем слышал стук камней, но не мог понять, что это значит. Он необыкновенно быстро вынырнул у противоположного конца бассейна и оглядел поверхность воды. Раздался взрыв аплодисментов – он повернул глаза к дальнему концу, с которого он прыгнул: маленькая хозяйка уже выходила там из воды.

Снова он сбежал по скату бассейна, и снова она взобралась на платформу. Но на этот раз его быстрота и выносливость заставили ее сократить дорогу, и она удовольствовалась двадцатифутовой платформой. Она не остановилась, чтобы стать в надлежащую позицию, а сразу же бросилась к западному концу бассейна. Они очутились в воздухе почти одновременно. В воде и под водой он лицом и руками ощущал колебание воды, всколыхнувшейся над ней; она свернула в глубокую тень, брошенную стоящим уже очень низко солнцем, вода там была так темна, что ничего в ней нельзя было различить.

Коснувшись края бассейна, он вынырнул, но ее не было. Он выпрямился, тяжело дыша, готовый нырнуть, как только ее увидит. Но ее и следа не было.

– Семь минут, – возвестила Рита, – семь минут с половиной! – восемь… восемь с половиной!

Но Паола Форрест на поверхности не показывалась. На лицах зрителей испуга не было, и Грэхем решил, что пугаться рано.

– Видно, я побежден, – крикнул он Рите, когда она возвестила, что прошло десять минут. – Она под водою уже больше двух минут, но вы все что-то чересчур спокойны, чтобы мне волноваться. У меня еще остается минута. Может быть, я и не проиграю, – и он снова сошел в бассейн.

Спустившись, он обернулся – осмотрел и ощупал руками цементированную стену бассейна. На половине глубины, футах в десяти под водою, он натолкнулся на отверстие в стене и, убедившись, что оно ничем не загорожено, смело вошел и тотчас же почувствовал, что его поднимает, но поднимался он медленно в непроходимом мраке, стараясь не плескать и не нашуметь.

Вдруг пальцы его коснулись свежей, гладкой руки, судорожно отпрянувшей при неожиданном прикосновении; раздался громкий испуганный крик. Он сжал ее руку и рассмеялся. Тут засмеялась и Паола, и он вдруг вспомнил строчку стиха: «Услышав ее смех во тьме, я полюбил ее».

– Испугали же вы меня, – сказала она. – Вы подкрались беззвучно, а я была за тысячу миль отсюда, замечталась.

– О чем? – спросил Грэхем.

– По правде сказать, мне пришел в голову фасон платья – цвета синего винограда с тяжелой золотой каймой и пряжками. И только одно к нему украшение на руках – кольцо с громадным красным рубином, его мне Дик подарил в первые годы замужества.

– Есть на свете что-нибудь, о чем вы не мечтаете? – спросил он со смехом.

Она тоже смеялась; голоса их гулко раздавались в темноте.

– Кто вам сказал про трубу? – спросила она погодя.

– Никто. Когда прошли две минуты, а вы не показываетесь над водой, я решил, что тут фокус, и стал искать.

– Это Дик придумал, когда бассейн уже был готов. У него масса всяких затей. Он страшно любил доводить старых дам до истерики: зазовет их сыновей и внуков с собою купаться и спрячется тут с ними, но однажды две из них чуть не умерли со страху. Он тогда перестал дурачиться и стал набирать жертв посолиднее, вроде вас. Была у нас и другая история: у нас гостила некая мисс Коглан, подруга Эрнестины, молоденькая, еще школьница. Он ухитрился поставить ее у самой трубы, а сам поднялся на высокую платформу и нырнул сюда к нижнему концу трубы. Через несколько минут, когда она уже была почти в обмороке, думая, что он утонул, он вдруг заговорил в трубу ужасным замогильным голосом, и мисс Коглан тут же потеряла сознание.

– Она, верно, была не из сильных, – заметил Грэхем, и у него вспыхнуло смешное желание – иметь в руках спичку, зажечь ее и посмотреть на Паолу Форрест, державшуюся рядом с ним над водою.

– Особенно винить ее нельзя, – ответила Паола, – во-первых, она была очень молода, лет восемнадцати, не больше, а обожала Дика, как это водится у школьниц. Все они так: Дик как разыграется с ними, так сам делается мальчишкой, и они никак понять не могут, что он солидный, опытный, глубокомыслящий, работящий пожилой человек. Тут неловко вышло только одно, когда бедная девочка очнулась, она не успела сразу собраться с мыслями и взять себя в руки и выдала свою сердечную тайну. Вы бы посмотрели, какое убитое лицо у Дика сделалось, когда она выболтала.

– Что вы, ночевать там собираетесь? – раздался в трубе голос Берта Уэйнрайта, точно у самого уха.

Грэхем вздрогнул и тут же вздохнул облегченно.

– Господи! Как он меня напугал. Ваша молоденькая барышня отомщена. Меня теперь не проведешь, я знаю резонанс вашей трубы.

– Пора возвращаться на свет божий, – сказала она. – Правда, здесь чудесно разговаривать. Идти мне первой?

– Разумеется, я за вами; как жаль, что вода не светится! А то я бы плыл за вашими светящимися пятками… Помните у Байрона? И направления искать не пришлось бы.

Он слышал, как она засмеялась, уже удаляясь, и окликнула:

– Я уже!

Было темно, но по раздавшимся слабым звукам он догадался, что Паола бросилась головою вниз, и сразу представил, как это красиво у нее вышло, хотя большинству женщин этот маневр очень не идет.

– Вам кто-нибудь сказал? – напал на Грэхема Берт, как только тот показался на поверхности и стал выплывать из бассейна.

– Это вы, разбойник, стучали камнями под водой? – в свою очередь напал на него Грэхем. – Если бы я проиграл, я бы пари опротестовал. Это было шулерство, заговор, и я уверен, что опытный адвокат определил бы всю махинацию как преступление. Такой казус, в сущности, подлежит решению верховного суда.

– Но ведь вы выиграли, – воскликнула Эрнестина.

– Конечно, выиграл и потому не подаю иска против вас и всей вашей мошеннической компании, но только если вы немедленно расплатитесь. Дайте вспомнить – вы мне должны коробку сигар!

– Одну сигару, сударь!

– Нет, целую коробку.

– В пятнашки! – крикнула Паола и, слегка ударив Грэхема по плечу, нырнула в бассейн. Но не успел он броситься за нею, как Берт схватил его и закрутил. Но Дик тут же запятнал Берта, Берт – его, Дик погнался за женой через весь бассейн, Берт и Грэхем бросились пересекать им дорогу, а барышни взбежали вверх на вышку и живописно стали на верхней пятнадцатифутовой площадке.

Глава XIV

Доналд Уэйр плавать не любил и в водном турнире не участвовал, но зато после обеда, к великой досаде Грэхема, скрипач завладел хозяйкой и не отпускал ее от рояля. Неожиданно, как часто водилось в Большом доме, приехали гости: юрист Адольф Вейл, которому нужно было переговорить с Диком насчет одного крупного процесса о правах на какие-то источники; затем прямо из Мексики Джереми Брэкстон, главный инспектор принадлежавших Дику рудников, рыжеволосый ирландец Эдвин О'Хэй, музыкальный и драматический критик, и, наконец, Чонси Бишоп, издатель и владелец газеты «Телеграф Сан-Франциско» и, как узнал Грэхем из разговоров, бывший университетский товарищ Дика.

Дик засадил гостей за шумную, азартную карточную игру своего изобретения, названную им «Отвратительной пятеркой». Страсти разгорелись, игроки зарвались, но предельная ставка была установлена в десять центов, а в случае удачи очередной банкомёт имел возможность выиграть или проиграть всего девяносто центов, причем на это великое счастье уходило не менее десяти минут. Играли за большим столом у дальнего конца комнаты, и оттуда то и дело доносились просьбы одолжить денег; кое-кто оставался должен, и вечно не хватало мелочи. Игроков было девять, за столом стало тесно, и Грэхем от игры на свой риск отказался и лишь изредка ставил на счастье Эрнестины, успевая поглядывать и в другой конец комнаты, где скрипач и Паола углубились в Бетховена или балет Делиба.

Джереми Брэкстон умолял повысить предельную ставку до двадцати центов, а Дик, ухитрившийся, по его словам, проиграть целых четыре доллара и шестьдесят центов, жалобно требовал учреждения фонда для оплаты освещения и предстоящей на утро чистки комнаты. Грэхем, также глубоко вздыхая по проигранным на пари пяти центам, заявил Эрнестине, что намерен пройтись по залу, чтобы «переменить» свое счастье.

– Так я и знала, – сказала она ему вполголоса.

– Что вы знали? – спросил он.

Она многозначительно кивнула в сторону Паолы.

– Ну, раз так, тем более надо идти, – бросил Грэхем.

– Значит, не смеете отказаться от вызова? – подтрунивала она.

– Будь это вызов, я бы не принял его!

– В таком случае я вам бросаю вызов, – заявила она.

Он покачал головой.

– Я уже давно решил пройти прямо туда и выжить оттуда этого скрипача. Вы уже опоздали, и ваш вызов значения не имеет. К тому же смотрите, мистер О'Хэй ждет вашей ставки.

Эрнестина быстро поставила десять центов, даже не поинтересовавшись, выиграла она или проиграла, так внимательно она следила, как Грэхем пробирался в другой конец комнаты, хотя отлично видела, что Берт Уэйнрайт в свою очередь следит за ней. С другой стороны, ни она, ни Берт и никто из окружающих не подозревал, что сам Дик, беспрерывно смеша их всех, блестя своими глазами, искрящимися весельем, не пропустил ничего из всей закулисной игры.

Эрнестина была чуть выше Паолы, но с несколько большей склонностью к полноте, светлая блондинка, с чистым свежим цветом лица, слегка позолоченного солнцем, и нежным, почти прозрачным румянцем, какой бывает только в восемнадцать лет. Казалось, что все видно сквозь розоватую, нежную кожу ее пальцев, кистей рук, шеи, щек. И вся исходящая от нее нежность была сейчас овеяна особой теплотой, не ускользнувшей от взора Дика, заметившего, как она следит за Ивэном Грэхемом, направлявшимся в дальний конец комнаты. Дик уловил и тут же мысленно определил зародившуюся в ней и ей самой еще неясную мечту.

А она тем временем все смотрела на Грэхема, на его, как ей казалось, царственную походку, на высокую, легкую, изящную, породистую постановку головы с зачесанными с какой-то милой небрежностью золотисто-бронзовыми волосами, и ее пальцы как будто тянулись к ним, ее охватывало неизведанное ею прежде желание их ласкать.

А с другого конца зала и Паола, у которой разговор со скрипачом оборвался на критике суждений О'Хэя о Гарольде Бауэре, не могла не обратить внимания на подходившего к ним Грэхема. Она тоже остановила на нем взгляд, тоже с удовольствием отметив изящество его движений, высокую, легкую постановку головы, свободно лежащие волосы, чистую бронзу гладких щек, великолепный лоб, продолговатые серые глаза с чуть опущенными веками и с характерным для него полумальчишеским упрямством, мгновенно перешедшим в улыбку, как только он заговорил с ней. Эту улыбку она у него часто замечала. Она зажигала глаза особым добродушием, чем-то дружественным, в углах рта у него появлялись мелкие морщинки. Она и других располагала к улыбке, и сама Паола почувствовала, что улыбается ему в ответ, продолжая пояснять Уэйру свои возражения против слишком снисходительного превозношения Бауэра О'Хэем. Но свой вечер она, очевидно, обещала посвятить Дональду Уэйру за роялем и, обменявшись с Грэхемом несколькими словами, обернулась к клавишам и сыграла ряд венгерских танцев с таким мастерством, что присевший к окну с сигарой Грэхем снова поразился ее даровитости.

Он постоянно удивлялся, вспоминая ее гибкие пальцы, когда она одергивала Франта, плавала в подводных пещерах, сверкала в лебедином полете через сорокафутовые воздушные пространства, у самой воды замыкая руки и складывая их, точно сводом, чтобы сберечь голову.

Однако он чувствовал, что ему неудобно оставаться здесь больше нескольких минут, и вернулся к игрокам, вызвав у всех дикий восторг, когда изображал еврея, отчаивающегося от того, что через каждые три минуты он проигрывает хорошенькие никелевые монеты удачливому широкоплечему управляющему рудниками в Мексике.

Несколько позднее, когда прекратили играть, Берт и Льют Дестен испортили адажио из «Патетической сонаты» Бетховена, импровизируя карикатурную пантомиму, немедленно окрещенную Диком «Влюбленные мямли» и до того уморительную, что Паола расхохоталась и бросила играть.

Общество расселось по-новому. Вейл, Рита, Бишоп и Дик засели за бридж; Доналду Уэйру пришлось уступить Паолу молодежи, явившейся за ней под предводительством Джереми Брэкстона, а Грэхем и О'Хэй уединились у окна.

Потом все хором, под аккомпанемент рояля, спели ряд гавайских песенок, а затем спела Паола; и Ивэн Грэхем облегченно подумал, что наконец-то нашел ее слабое место. «Она великолепная пианистка, наездница; конечно, она чудно ныряет и плавает, – говорил он себе, – но, несмотря на свою лебединую шею, точно созданную для пения, поет она отнюдь не прекрасно». Однако ему вскоре пришлось изменить свое мнение. Она пела, как настоящая замечательная певица, и оценить ее пение как слабое можно было лишь относительно. Большого голоса у нее не было, но это был голос нежный и сочный, проникнутый той же теплотой, которая придавала обаяние даже ее смеху. Особой силы не было, зато слух безупречен, в голосе – правдивость, подлинное художественное мастерство.

А тембр… Грэхем задумался. Это был голос такой мягкий, насыщенный богатством женской души, в нем чувствовалась сила могучего темперамента, но сила сдержанная – вот к чему пришел он по размышлении. Он не мог не надивиться ее умению соразмерять свое пение с возможностями голоса. Это было верхом искусства.

И машинально одобрительно кивая головой в ответ на лекцию о современной опере, которую ему читал О'Хэй, Грэхем задавал себе вопрос: возможно ли, что Паола Форрест, с таким совершенством сдерживающая свой темперамент в искусстве, с таким же совершенством сдерживает его и в более глубокой сфере чувства и страсти? Он не скрывал от себя, что в этом вопросе для него лично скрывается вызов, правда, пожалуй, порожденный любопытством, но только отчасти; за пределами его, много глубже, в тайниках сознания, вопрос этот был связан с чем-то первобытным, заложенным в каждом мужчине.

Ощущение такого вызова заставило его остановиться и осмотреть всю огромную комнату, от одного конца до другого, снизу доверху, до брусьев потолка, до воздушной галереи, увешанной трофеями, до самого Дика Форреста, хозяина всех этих материальных благ и мужа этой женщины, Дика Форреста, играющего в бридж с таким же воодушевлением, с каким он работал, оглашающего комнату громким смехом над каким-то промахом Риты. Грэхема не испугало его состояние. Он понимал, что за этим охватившим его чувством стоит женщина – Паола Форрест – великолепное обаятельное воплощение женственности. Она была необычайно пленительна. С момента того ошеломляющего впечатления, которое она произвела на него в бассейне, плывущая на огромном жеребце, она все больше захватывала его воображение. Он видел много женщин, и они наскучили ему своей посредственностью и однообразием. Встретить выходящую из ряда вон, исключительную, не похожую ни на какую другую женщину, для него было все равно, что найти громадный жемчуг в лагуне, где уже охотились многие поколения.

– Вы живы еще? Очень рада, – засмеялась Паола немного погодя.

Они с Льют уже собирались идти спать. Тут же составлялся новый квартет в бридж – должны были играть Эрнестина, Берт, Джереми Брэкстон и Грэхем, а О'Хэй и Бишоп углубились в новый спор.

– Право, этот ирландец очарователен, пока не садится на своего конька, – продолжала Паола.

– А конек его, по-видимому, музыка, – сказал Грэхем.

– В разговоре о музыке он несносен, – вмешалась Льют. – Это единственное, в чем он абсолютно ничего не смыслит. С ума можно сойти!

– Не беда, – успокоила ее Паола своим певучим голосом, – вы все будете отомщены. Дик только что шепнул мне, чтобы я назавтра пригласила философов. Вы же знаете, как они рассуждают о музыке. Для них музыкальный критик – их законная добыча.

– Терренс на днях говорил, что на эту дичь можно охотиться круглый год, – вставила Льют.

– Терренс и Аарон доведут его до запоя, – засмеялась Паола, предвкушая немало удовольствия. – А Дар-Хиал, единственный со своей теорией искусства, приложит ее к музыке, чтобы опровергнуть все первые и последние возражения своих собеседников. Он ни капельки не верит во все то, что говорит об этой своей пластике, да и вчера вечером он танцевал, конечно, не всерьез. Это просто его манера шутить. Он такой глубокий философ, что нужно же и ему как-нибудь развлекаться.

– А что, если О'Хэй опять зацепит Терренса? – пророчила Льют. – Я уже заранее представляю себе, как Терренс возьмет его под руку, поведет в Оленью комнату и подогреет свою аргументацию такой разнообразной выпивкой, какой О'Хэй еще никогда от роду не пробовал.

– А на следующий день О'Хэй почувствует себя весьма неважно, – продолжала заранее хохотать Паола.

– Я ему обязательно скажу, чтобы он так и сделал, – воскликнула Льют.

– Вы не думайте, что мы все так уж плохи, – защищалась Паола, обращаясь к Грэхему. – Это у нас в доме такой дух. Дику это нравится. Сам он постоянно придумывает шутки. Так он отдыхает. Я готова пари держать, что это Дик надоумил Льют уговорить Терренса повести О'Хэя в Оленью комнату. Сознайся, Льют!

– Что же, я готова признаться, – ответила Льют, тщательно обдумывая слова, – что моя идея была не единственной.

Тут к ним подошла Эрнестина и увела Грэхема со словами:

– Мы все вас ждем. Мы снимали карты, и вы мой партнер. К тому же Паоле хочется спать. Итак, прощайтесь и отпустите ее.

Паола ушла к себе в десять часов, но бридж продолжался до часу. Дик простился с Грэхемом у коридора, идущего к башне, и, по-братски обняв Эрнестину, собрался проводить свою хорошенькую свояченицу.

– Пару слов, Эрнестина, – сказал он перед тем, как проститься, открыто и дружески глядя своими серыми глазами, но голосом таким серьезным, что она сразу насторожилась.

– Ну, что же я опять наделала? – она надула губки и улыбнулась.

– Пока ничего, но лучше не начинай, не трави свое сердце. Ты еще ребенок – восемнадцать лет! К тому же прелестный ребенок, которого нельзя не полюбить, пожалуй, любой мужчина встрепенется, у любого сердце екнет. Но Ивэн Грэхем не «любой мужчина».

– Не беспокойтесь обо мне, – негодующе вспыхнула она.

– Все же послушай. В жизни каждой девушки наступает минута, когда в ее хорошенькой головке зажужжит пчела любви. Тут-то ей и нужно уберечься от ошибки и не полюбить неподходящего человека. Ты в Ивэна Грэхема еще не влюбилась и не влюбляйся. Вот все, что от тебя требуется. Он тебе не пара и вообще не для молоденьких. Он человек пожилой, виды видал и уж, наверное, успел позабыть о романической любви и переживаниях, он знает о них больше, чем ты узнаешь, проживи хоть с десяток жизней. Если он когда и женится снова…

– Снова? – перебила его Эрнестина.

– Он, милая моя, уже пятнадцать лет тому назад овдовел.

– Что же из этого? – спросила она его.

– А то, – продолжал Дик совершенно спокойно, – что он уже давно прожил свой юношеский роман и какой прекрасный роман! И то, что он за пятнадцать лет не женился вторично, значит…

– Что он еще не оправился от утраты? – опять прервала его Эрнестина. – Но это не доказывает…

– Значит, что ученический период юношеских романов он уже пережил, – невозмутимо продолжал Дик. – Ты только всмотрись в него и сразу поймешь, что не раз многие прекрасные женщины, умные, вполне зрелые, пытались покорить его сердце, затевали игры, рассчитанные на взаимные чувства, что требовало от него всей его твердости духа. Однако пока поймать его никому не удалось. Что же до молоденьких девушек, то ты сама знаешь, что к человеку такому выдающемуся их прибивается не одна стая. Ты все это обдумай и не давай воли своим чувствам. Не дашь своему сердцу воли – и его избавишь от ужасного опустошения.

Он взял ее руку в свою и ласково притянул к себе, обняв ее за плечи. Несколько минут длилось молчание, и Дик тщетно старался отгадать, о чем она думает.

– Ты знаешь, мы, видавшие виды старики… – начал он полушутливо и как бы виновато. Она нетерпеливо передернула плечами и запальчиво воскликнула:

– Одни только и стоите чего-нибудь! Молодые – все молокососы! Они полны жизни, резвятся, как жеребята, поют и пляшут, но нет в них ничего положительного, ничего значительного. Они, да, они не производят серьезного впечатления, не могут многого понять, в них нет силы и мужественности.

– Понимаю, – задумчиво сказал Дик, – но не забудь посмотреть и на обратную сторону медали. Вы, пылкие, юные создания, несомненно, производите на мужчин постарше совершенно такое же впечатление! Они могут видеть в вас игрушку, забаву, прелестных младенцев, которых приятно обучить кое-каким пустячкам, но не подруг, не равных, с кем можно было бы поделиться, поделиться всем. Жизнь – наука, и ей нужно учиться. Они же свой курс прошли, или отчасти. Но такие птенцы, как ты, Эрнестина! Многому ли ты успела научиться?

– А ты расскажи мне, – внезапно, с почти трагической интонацией в голосе обратилась она к нему, – про сумасшедшую его любовь пятнадцать лет тому назад, когда он был молод.

– Пятнадцать? Нет, восемнадцать, – быстро ответил Дик. – Они были женаты три года, а потом она умерла. Ты сама сосчитай. Они были обвенчаны настоящим английским пастором и жили в законном браке приблизительно в то самое время, когда ты, новорожденная, с плачем отрывалась от матери.

– Да, да, продолжай, – нервно понукала она его. – Какая она была?

– Поразительной красоты, кожа ее была золотисто-смуглого, светло-золотистого цвета. Она принадлежала к белой расе только наполовину и была королевой полинезийского острова, а до нее была королевой ее мать, а отцом был англичанин, кончивший Оксфордский университет, настоящий ученый. Ее звали Номаре. Она была королевой острова Хуахоа, язычница. Он же был так молод, что ему ничего не стоило стать таким же язычником, как и она, если не больше. В их браке не было ничего низменного. Он не был нищим авантюристом. Она принесла ему в приданое свой остров на океане и сорок тысяч подданных, а он принес на этот остров все свое состояние, а состояние было большое. Он выстроил там дворец, какого на островах Южных морей никто никогда не видел и не увидит, – чисто в туземном стиле: кровля травяная, тесаные колонки, переплетенные кокосовым волокном. Казалось, дворец вырос из острова, точно у него там корни проросли, это было местное искусство, а проектировал дворец архитектор Хопкинс, выписанный специально из Нью-Йорка.

Господи! Чего у них только не было! Собственная королевская яхта, дача в горах, свои лодки, лодочный сарай, то есть так называемый сарай – это тоже был дворец. Это все я знаю хорошо. Я там бывал на больших празднествах, но уже после них. Номаре умерла, а где был Грэхем, никто не знал. Страной управлял какой-то ее родственник по боковой линии.

Я тебе говорил, что Ивэн превзошел ее своим языческим великолепием. Столовая посуда у них была золотая. Да что говорить! Он был совсем еще мальчиком. У нее была наполовину английская кровь! Жизнь их была, как волшебная сказка! С тех пор прошло много лет, и Ивэн Грэхем уже вышел из-под власти молодости, и, чтобы его пленить, нужна особенная, очень замечательная женщина. К тому же он разорен, хотя и не прогулял свои деньги, тут просто не повезло – и все.

– Ему бы скорее подошла Паола, – задумчиво сказала Эрнестина.

– Совершенно верно, – согласился Дик. – Паола или другая женщина, не менее интересная, имела бы в тысячу раз больше шансов привлечь его, чем молодые прелестные создания всего мира вроде тебя. Ведь и у нас, стариков, есть свои идеалы.

– А мне придется довольствоваться мелкой сошкой, – вздохнула Эрнестина.

– До поры до времени, пожалуй, – усмехнулся он. – Не забывай, что и ты со временем тоже сможешь стать замечательной, зрелой женщиной, способной захватить и такого человека, как Ивэн.

– Но к тому времени я буду давно замужем, – огорченно заметила Эрнестина.

– Ну, конечно, – согласился он, – и это будет твоим счастьем, милая моя, а пока спокойной ночи. Ты на меня не сердишься?

Она печально улыбнулась и покачала головой, но протянула губки для поцелуя и сказала на прощание:

– Я обещаю не сердиться, если ты мне покажешь дорогу, которая в конце концов приведет меня к таким старикам, как ты и Грэхем.

Дик Форрест, гася по пути электричество, прошел в библиотеку и, отбирая ряд книг по механике и физике, необходимых ему для очередных справок, улыбнулся, довольный разговором со свояченицей. Он понимал, что заговорил вовремя и что откладывать этот разговор больше нельзя было ни на минуту. Но на полпути к скрытой за книгами винтовой лестнице, ведущей в его рабочий кабинет, несколько слов, брошенных Эрнестиной, вдруг отозвались в его сознании так внезапно, что он разом остановился, опираясь плечом к стене: «Ему бы скорее подошла Паола».

– Осел! Дурак! – громко засмеялся он и пошел дальше. – А ведь я женат уже двенадцать лет!

И он об этом больше не вспоминал, пока, уже ложась в постель в своем спальном портике и взявшись за решение занимавшей его задачи по электричеству, не взглянул мельком на барометры и термометры. И тут-то, вглядываясь через большой двор в черневший вдалеке флигель и спальный портик жены и соображая, заснула ли она уже, он снова явственно услышал слова Эрнестины. Он тотчас отогнал их, опять презрительно назвав себя «дураком» и «ослом», зажег сигарету и, как обычно, стал пробегать отобранные книги, закладывая спичками нужные страницы.

Глава XV

Уже давно пробило десять часов, когда Грэхем, беспокойно скитаясь по дому с тайной надеждой, что Паола Форрест когда-нибудь показывается раньше полудня, забрел в музыкальную комнату. Хотя он гостил в Большом доме уже несколько дней, он еще не везде побывал и сюда вошел впервые. Это был чудесный зал, футов тридцать пять на шестьдесят, подымавшийся на высоких стропилах к потолку, откуда в желтые стекла лился теплый золотистый свет. Стены и мебель были насыщены красными тонами, и он испытал такое благоговейное чувство, точно уже слышалась музыка.

Он лениво рассматривал картину работы Кейта, как всегда изображающую стада овец, пасущихся на лугах, насыщенных солнцем, но уже погружающихся в сумеречную тень, как вдруг неожиданно, краешком глаза увидел, что в дальнюю дверь входит маленькая хозяйка. У него сразу захватило дыхание. Опять она была, как картина, вышедшая из рамы, вся в белом, очень молодая и как будто выше ростом благодаря широким складкам свободного «холоку» – изысканно простой и кажущейся мешковатой одежды. Ему приходилось видеть такие «холоку» в месте их происхождения – на Гавайских островах, и там этот наряд придавал местным красавицам особую привлекательность и даже женщин некрасивых делал привлекательнее.

Они издали улыбнулись друг другу, и он залюбовался ее грациозным сложением, постановкой головы, открытым взглядом, от которого как бы исходило товарищеское, дружелюбное приветствие, будто она говорила: «Мы друзья». По крайней мере, так казалось Грэхему, пока она подходила к нему.

– Эта комната имеет большой недостаток, – серьезно сказал он.

– Да что вы! Какой же?

– Она должна была бы быть длиннее, много длиннее, по крайней мере – вдвое.

– Почему? – спросила она с недоумением. И он снова залюбовался охватившим ее щеки молодым румянцем, не позволяющим верить, что ей тридцать восемь лет.

– Потому, – ответил он, – что вам пришлось бы пройти вдвое дальше и удовольствие смотреть на вас также увеличилось бы вдвое. Я всегда утверждал, что прелестнее одежды, чем «холоку», не придумать.

– Значит, дело в моем «холоку», а не во мне, – задорно усмехнулась она. – Вы, я вижу, похожи на Дика, комплименты у вас непременно с хвостиком, и только мы, глупенькие, разлакомимся, как комплимент ваш вильнет хвостиком и мы остаемся ни с чем. А теперь я вам покажу эту комнату, – поспешила она, не дав ему возразить. – Дик предоставил мне полную свободу, и я устроила ее по своему вкусу, так что тут я выбирала все, вплоть до размеров.