Текст книги "Маленькая хозяйка Большого дома. Храм гордыни"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

Да, Шульц прикупил две карты; сдавал другой немец, к тому же друг Шульца. Тут Лайт уже знал, что играет против трех одинаковых карт. Что же он сделал? Что бы вы сделали? Конечно, прикупили бы три карты, оставив двух королей. Но Лайт поступил иначе. Сбросил королей, оставил три маленькие трефы и прикупил две карты. Он даже не поглядел на них, а смотрел на Шульца и ждал, чтобы тот объявил игру. И Шульц объявил крупную игру. Раз у него было три туза, он знал, что победит Лайта, так как если Лайт и держал три одинаковых карты, то во всяком случае они были меньше тузов. Бедняга Шульц! Все его предпосылки были совершенно правильны. Ошибочным было лишь его заключение, что Лайт играет в покер. В продолжение пяти минут они повышали ставки, и наконец уверенность Шульца начала испаряться. А Лайт до сих пор не взглянул на свой прикуп, и Шульц это знал. Я видел, как он задумался, затем оживился и снова повысил ставку. И не выдержал напряжения.

– Стойте, Грегори, – сказал он наконец. – Я обыграл вас с самого начала. Не нужно мне ваших денег. У меня на руках…

– Все равно, что бы у вас там ни было, – перебил Лайт. – Вы не знаете, что у меня. Пожалуй, я посмотрю.

Он посмотрел и повысил ставку еще на сто долларов. Опять они стали повышать по очереди, Шульц ослабел, спасовал и открыл свои три туза. Лайт выложил свои пять карт – все одной масти: в прикупе были еще две трефы. А знаете, ведь он испортил Шульца. Тот уже не мог по-прежнему играть в покер – смелости не стало, он начал нервничать, колебаться.

– Как ты это сделал? – спрашивал я Лайта позже. – Ведь когда он прикупил две карты, ты знал, что проиграешь. А на свой прикуп ты даже не взглянул.

– И нечего было смотреть, – ответил Лайт. – Я знал, что там две трефы. Так и должно быть. Неужели ты думал, что я сдамся этому толстому немцу? Не мог он меня обыграть. Мне битым не бывать. Я должен был выиграть. Знаешь, ведь я больше всех бы удивился, не окажись у меня трефы.

Вот каков был Лайт. Быть может, этот пример даст вам возможность оценить его безграничный оптимизм. По его мнению, ему так и полагалось – преуспевать, процветать и благоденствовать. И в данном случае, как и в десятке тысяч других, уверенность его была оправдана. В том-то и дело, что он преуспевал и благоденствовал. Вот почему он ничего не боялся. Ничего не могло с ним случиться. Он это знал, ибо никогда и ничего с ним не случалось. Когда погибла «Люга», он проплыл тридцать миль и в воде провел две ночи и день. И за это время ни на минуту не потерял надежды, ни на минуту не усомнился в спасении. Он знал, что выберется на сушу. Так он мне сам сказал, и я знаю, что это правда.

Да, таков был Лайт Грегори, человек иной породы, возвышавшийся над простыми, хилыми смертными, не ведавший болезней и невзгод. Он получал все, чего хотел. Жену – красавицу из семьи Кэрузер – он отбил у дюжины соперников. Она ему была хорошей женой, второй такой и не сыщешь. Он хотел иметь сына – и родился сын. Пожелал дочь и второго сына – тоже получил. И дети вышли крепкие, без всяких физических недостатков – грудные клетки словно маленькие бочонки; они унаследовали его здоровье и силу.

Вот тогда-то и пришла беда. На него было наложено клеймо зверя. Целый год я наблюдал. Сердце у меня надрывалось. Но он не знал, да и никто не догадывался, кроме этого проклятого хапа-хаоле, Стивена Калюны. Тот знал, но я и не подозревал этого. Знал еще один человек – доктор Строубридж. Он был окружным врачом и зорко подмечал малейшие признаки проказы. Видите ли, в его обязанности входило освидетельствование подозрительных больных и отправка их на приемочную станцию в Гонолулу. Да и у Стивена Калюны глаз был наметан на проказу. Болезнь свирепствовала в его семье, и четверо или пятеро его родственников были уже отправлены на Молокаи.

Все началось из-за сестры Стивена Калюны; когда на нее упали подозрения, брат спровадил ее в укромное местечко, раньше чем она попала в руки доктора Строубриджа. Лайт, как шериф Коны, обязан был ее разыскивать.

В тот вечер все мы собрались в Хило, в баре Неда Остина. Когда мы вошли, Стивен Калюна был уже там. Он слегка подвыпил и настроен был сварливо. Лайт смеялся над какой-то шуткой – здоровый, счастливый смех мальчика-великана. Калюна презрительно сплюнул. Лайт, как и все остальные, заметил это, но решил не обращать внимания. Калюна искал ссоры. Личным оскорблением он считал старание Лайта разыскать его сестру. Всячески проявлял он свое неудовольствие по поводу присутствия Лайта, но тот его игнорировал. Должно быть, Лайту было чуточку его жалко, ибо самой тяжкой обязанностью шерифа был арест прокаженных. Не очень-то приятно было врываться в дом и уводить отца, мать или ребенка, ни в чем не провинившихся, а затем отправлять их в вечную ссылку на Молокаи. Конечно, это было необходимо для охраны общественного здоровья, и, думаю, Лайт первый арестовал бы родного отца, если бы возникли подозрения.

Наконец Калюна не выдержал и крикнул:

– Слушайте, Грегори, вы думаете, что вам удастся разыскать Каланивео? Ошибаетесь!

Каланивео – так звали его сестру. Лайт, услышав свое имя, взглянул на него, но ничего не ответил. Калюна взбесился. Все время он себя взвинчивал.

– Знаете, что я вам скажу? – закричал он. – Вы сами попадете на Молокаи раньше, чем вам удастся затащить туда Каланивео. Я вам скажу, кто вы такой. Вы не имеете права сидеть в компании честных людей. Очень уж вы разболтались о своем долге. Много прокаженных вы отправили на Молокаи, все время зная, что ваше место там.

Не раз видел я Лайта в гневе, но такой ярости еще не видывал. Как вам известно, проказой у нас не шутят. Лайт одним прыжком очутился подле Калюны, вцепился ему в шею, стащил со стула и с бешенством начал его трясти, так что у полукровки зубы застучали.

– Ты что хотел сказать? – кричал Лайт. – Выплевывай живей, а то я из тебя вытряхну правду.

Как вам известно, на Западе есть одна фраза, которую следует произносить с улыбкой. Так и у нас на островах, но только наша фраза касается проказы. Калюна, может, и дурной человек, но отнюдь не трус. Как только Лайт слегка разжал руку, Калюна ответил:

– Я скажу тебе правду: ты сам – прокаженный!

Тут Лайт швырнул полукровку на стул, не причинив ему вреда, и от всей души расхохотался. Но смеялся он один. Заметив это, он оглядел нас всех. Я подошел к нему и старался его увести, но он не обращал на меня ни малейшего внимания. Он, словно зачарованный, смотрел на Калюну, который торопливо, нервно тер себе шею, как будто пытаясь смахнуть заразу, оставленную душившими его пальцами. Это были движения непроизвольные, искренние.

Лайт снова оглядел всех, медленно переводя взгляд с одного лица на другое.

– О Боже мой, ребята! О Боже мой! – сказал он.

Он едва выговорил эти слова хриплым, испуганным шепотом. Страх сдавил ему горло, а доселе, я думаю, он не ведал, что такое страх.

Наконец его безграничный оптимизм одержал верх, и он снова рассмеялся.

– Славная шутка, кто бы ее ни придумал, – сказал он. – Выпивка за мой счет. На секунду я струхнул. Только, ребята, не повторяйте этого ни с кем. Слишком это серьезно. Уверяю вас, за одну секунду я словно тысячу раз умирал. Подумал о жене, о детях и…

Голос его оборвался, а полукровка, все еще потиравший себе шею, отвел глаза. Лайт был смущен и расстроен.

– Джон, – сказал он, поворачиваясь ко мне.

Его веселый, громкий голос звучал в моих ушах, а я не в силах был ему ответить. Слезы душили меня, к тому же я знал, что по моему лицу он может догадаться.

– Джон, – повторил он, подходя ко мне.

Он окликнул меня робко; что могло быть ужаснее робости, дрожавшей в голосе Лайта Грегори?

– Джон, Джон, что это значит? – сказал он, а голос его звучал еще неувереннее. – Ведь это шутка, да? Джон, вот моя рука. Разве я протянул бы тебе руку, если бы был прокаженный? Разве я прокаженный, Джон?

Он протянул мне руку – и, черт возьми, чего мне было бояться? Он был моим другом. Я взял его руку, хотя сердце у меня сжалось, когда я увидел, как просветлело его лицо.

– Это была шутка, Лайт, – сказал я. – Нам вздумалось над тобой подшутить. Но ты прав. Такими вещами не шутят. И больше это не повторится.

На этот раз он не рассмеялся, а только улыбнулся, как человек, очнувшийся от страшного сна и еще не отделавшийся от тяжелого впечатления.

– Ну, ладно, – сказал он. – Не повторяйте, а я позабочусь о выпивке. Должен признаться, ребята, что вы меня на минутку опустили в самое пекло. Посмотрите, как я вспотел.

Он вздохнул, вытер потный лоб и двинулся к стойке.

– Это не шутка, – резко сказал Калюна.

Я бросил на него убийственный взгляд и готов был пристукнуть его на месте. Но не посмел ни заговорить, ни ударить. Это только ускорило бы катастрофу, а я еще лелеял безумную надежду как-нибудь ее предотвратить.

– Да, не шутка, – повторил Калюна. – Лайт Грегори, вы – прокаженный и не имеете права прикасаться к телу честных людей… к чистому телу честных людей.

Тут Грегори вскипел.

– Шутка зашла слишком далеко! Перестань, Калюна! Говорю тебе, перестань, а не то я тебя приколочу.

– Сделайте бактериологическое исследование, – отвечал Калюна, – а тогда уже бейте меня до смерти, если пожелаете. Да вы бы хоть в зеркало на себя поглядели. Сами увидите, как любой из нас… У вас делается львиное лицо. Смотрите, как потемнела кожа над глазами.

Лайт вглядывался в зеркало, и я заметил, как дрожали у него руки.

– Ничего не вижу, – сказал он наконец; затем повернулся к хапа-хаоле. – У тебя черное сердце, Калюна. И я не стыжусь сознаться, что ты испугал меня так, как ни один человек не имеет права пугать другого. Я ловлю тебя на слове: немедленно пойду и решу этот вопрос. Пойду прямо к доктору Строубриджу. А когда вернусь, берегись!

Не глядя на нас, он направился к двери.

– Подожди здесь, Джон, – сказал он, когда я вызвался его проводить.

Мы застыли на месте, словно призраки.

– Это правда, – сказал Калюна. – Сами можете увидеть.

Все поглядели на меня, а я кивнул головой. Гарри Барнли поднес было стакан к губам, но тотчас же опустил его. Половину он расплескал на стойку. Губы у него дрожали, как у ребенка, готового расплакаться. Нед Остин рылся, доставая что-то из холодильника. В действительности же ничего там не искал и вряд ли сознавал, что делает. Все молчали. Губы Гарри Барнли задрожали еще сильнее. Вдруг он рассвирепел и злобно ударил Калюну кулаком по лицу. Тот в долгу не остался. Мы не пытались их разнять. Какое нам было дело? Пусть убивает полукровку. Колотил он его изрядно. Нас это не интересовало. Я даже не помню, когда Барнли отпустил беднягу и разрешил ему уползти. Мы все были слишком потрясены.

Впоследствии доктор Строубридж рассказал мне, как это произошло. Он засиделся до позднего вечера над докладом, и в это время Лайт вошел в его кабинет. Лайт уже обрел свой оптимизм: вошел, раскачиваясь, в комнату, и хотя сердился чуточку на Калюну, но в себе был совершенно уверен. «Что мне было делать? – спросил меня доктор. – Я знал, что он болен. Несколько месяцев следил, как развивалась болезнь. Но ответить ему я не мог. Не в силах был сказать да. Признаться, я не выдержал и расплакался. А он молил меня сделать бактериологическое исследование. “Срежьте кусочек кожи, доктор, – повторил он снова. – Срежьте кусочек и сделайте исследование”».

Должно быть, слезы доктора Строубриджа убедили Лайта. На следующее утро «Клодина» отходила в Гонолулу. Мы поймали его уже по дороге на пристань. Видите ли, он отправлялся в Гонолулу, чтобы явиться во Врачебное управление. Мы ничего не могли с ним поделать. Слишком многих отослал он на Молокаи, чтобы самому теперь увиливать. Мы убеждали его ехать в Японию, но он и слушать не хотел.

– Должен принимать свое лекарство, ребята, – вот все, что он нам сказал. И повторял это снова и снова. Он был одержим этой одной мыслью.

Он покончил со всеми своими делами и с приемочной станции Гонолулу отправился на Молокаи. Там он чувствовал себя неважно. Врач, проживающий на Молокаи, писал нам, что Лайт превратился в ходячую тень. Видите ли, он тосковал по жене и детям… Он знал, что мы о них заботимся, но все-таки ему было горько. Месяцев через шесть я отправился на Молокаи. Я сидел по одну сторону зеркального окна, а он – по другую. Мы смотрели друг на друга через стекло и переговаривались с помощью так называемой разговорной трубы. Но я так ничего и не добился. Он твердо решил остаться. Битых четыре часа я его уговаривал и под конец выбился из сил, да и пароход мой давал гудки.

Но примириться с этим мы не могли. Спустя три месяца мы зафрахтовали шхуну «Алкион», контрабандой провозившую опиум. Под парусами она летела, как птица. Хозяин ее, отчаянный сорвиголова, за деньги готов был на все, а мы предложили ему хорошую сумму за рейс в Китай. Он отплыл из Сан-Франциско, а через несколько дней мы вышли в море на шлюпке. То было маленькое суденышко вместимостью в пять тонн, но мы неслись на северо-восток, против ветра, со скоростью десяти миль в час. Морская болезнь? Никогда еще мне не приходилось так сильно от нее страдать. Потеряв из виду землю, мы встретили «Алкион», и мы с Барнли перебрались на шхуну.

Около одиннадцати вечера мы подошли к Молокаи. Шхуна легла в дрейф, а мы на вельботе пристали во время прибоя в Калауэо; знаете это местечко – там умер отец Дамьен. Этот сорвиголова был храбрецом: захватив пару револьверов, он отправился с нами. Мы пересекли полуостров, пройдя около двух миль до Калаупапы. Представьте себе: глухая ночь и эти поиски в поселке среди тысячи прокаженных. Вы понимаете – если бы поднялась тревога, нас бы прикончили. Местность незнакомая, тьма – хоть глаза выколи. Выскочили собаки прокаженных, стали на нас лаять, а мы, спотыкаясь, бродили вокруг, пока не заблудились.

Сорвиголова спас положение. Он направился к первому дому, стоящему особняком. Мы заперли дверь и зажгли свет. Там было шесть прокаженных. Мы разбудили их, и я обратился к ним на их языке. Мне нужен был кокуа. Кокуа в буквальном переводе означает – помощник, туземец, не зараженный проказой, который живет в поселке и получает жалованье от Врачебного управления; в его обязанности входит уход за прокаженными, перевязка язв и тому подобное. Мы остались в доме, чтобы не упускать из виду его обитателей, а сорвиголова, прихватив одного из прокаженных, отправился разыскивать кокуа. Он нашел его и под дулом револьвера заставил идти с собой. Но кокуа оказался молодцом. Сорвиголова остался сторожить дом, а Барнли и меня кокуа повел к Лайту. Лайт жил один.

– Я так и думал, ребята, что вы приедете, – сказал Лайт. – Не прикасайтесь ко мне, Джон. Ну что, как Нед, Чарли и вся наша компания? Ладно, после расскажете. Теперь я готов за вами идти. Девять месяцев я здесь прожил. Где лодка?

Мы пустились в обратный путь, а по дороге зашли за сорвиголовой. Тем временем поднялась тревога. В домах зажигались огни, хлопали двери. Мы условились стрелять лишь в случае крайней необходимости, и когда нас задержали, мы пустили в ход кулаки и ручки револьверов. Я сцепился с каким-то огромным парнем и никак не мог его отогнать, хотя дважды ударил его кулаком по лицу. Мы вступили в рукопашный бой, упали и катались по земле, не выпуская друг друга. Он начал меня одолевать, как вдруг кто-то подбежал с фонарем. Тут я увидал его лицо. Как выразить словами этот ужас? То было не лицо, а какая-то стертая или стиравшаяся маска – заживо разлагающаяся плоть, – маска без носа, без губ, с распухшим уродливым ухом, свисающим на плечо. Я обезумел. А он так близко прижал меня к себе, что его ухо коснулось моего лица. Тут я потерял голову. Слишком это было ужасно. Я стал бить его револьвером. Не знаю, как это случилось, но едва я от него освободился, как он вцепился в меня зубами. Этот безгубый рот впился, присосался к моей руке. Тогда я ударил его ручкой револьвера по переносице, и зубы его разжались.

Кадуорт протянул руку, и при свете луны я мог разглядеть шрамы. Казалось, рука была искусана собакой.

– Вы испугались? – спросил я.

– Испугался. Семь лет я ждал. Как вам известно, инкубационный период длится семь лет. Ждал здесь, в Коне, – и не заболел. Но в течение этих семи лет не было ни одного дня, ни одной ночи, когда бы я не думал… не думал обо всем этом… – Голос его рвался; он обвел взглядом купающееся в лунном свете море и снежные вершины гор. – Невыносима была мысль потерять все это, никогда больше не увидеть Коны. Семь лет! Проказа меня не тронула. Но вот почему я остался холостяком. У меня была невеста. Жениться я не смел, пока не рассеялись опасения. Она не поняла. Уехала в Соединенные Штаты и вышла замуж. С тех пор я ее не видел… Едва я разделался с прокаженным, как послышался стук копыт, словно при кавалерийской атаке. То мчался сорвиголова. Он испугался переполоха и заставил прокаженных, сторож которых жил в доме, оседлать четырех лошадей. Мы готовы были следовать за ним. Лайт расправился с тремя кокуа, а затем мы вместе освободили Барнли от парочки наседавших на него людей. К тому времени весь поселок был на ногах, а когда мы обратились в бегство, кто-то начал стрелять в нас из винчестера. Должно быть, это был Джек Маквей, старший надсмотрщик на Молокаи.

Ну и скачка же была! Прокаженные лошади, прокаженные седла, прокаженные поводья, тьма – хоть глаза выколи, да и дорога не из лучших! А сорвиголова ездить верхом не умел, и вместо лошади у него был мул. Все-таки мы добрались до вельбота и, отчаливая, слышали, как лошади из Калаупапы спускались с холма…

Вы едете в Шанхай. Загляните к Лайту Грегори. Он состоит на службе у одной немецкой фирмы. Угостите его обедом. Закажите вино. Дайте ему все самое лучшее, но пусть он ни за что не платит. Счет пришлите мне. Его жена и дети живут в Гонолулу, и деньги ему нужны для них. Я это знаю. Большую часть жалованья он посылает им, а сам живет отшельником. И расскажите ему о Коне. Здесь он оставил свое сердце. Расскажите ему все, что знаете о Коне.

КОММЕНТАРИИ

«МАЛЕНЬКАЯ ХОЗЯЙКА БОЛЬШОГО ДОМА» (1915) – любовный роман на фоне прекрасной калифорнийской природы среди обеспеченных и довольных жизнью людей – вызвал немалые споры в американской и русской критике. И если сам автор считал его лучшим своим произведением, то критика без всякого восторга принимала трагедию главных его персонажей, оказавшихся равнобедренными частями стереотипного любовного треугольника. Дик Форрест и Ивэн Грэхем – мужчины сорокалетнего возраста, люди, немало повидавшие и побывавшие в разных переплетах, не раз подвергавшие свою жизнь смертельной опасности, оказались бессильны перед чарами и коварством маленькой похожей на мальчика женщины – хозяйки ранчо, особы в большой степени нравственной и сведшей счеты с жизнью из-за невозможности достойно выйти из этого «треугольного тупика».

Оставшийся без денег несовершеннолетний сын миллионера, «сделавший» себя сам и побывавший, как бы мы теперь выразились, в горячих точках – на Аляске в Клондайке и в бурных Южных морях, познавший голод и нищету, Дик Форрест, неплохо теперь ведет дела на собственном ранчо. Именно тут он выращивает на продажу прекрасных ширских лошадей – шортхорнских племенных баранов и овец, беркширских свиней и т. д.

Дик заботится о современном корме для многочисленного скота, поэтому рачительный хозяин следит за севооборотом, собирает урожай люцерны – многолетней травы, облагораживающей истощенную прежде испанцами благодатную почву Калифорнии. Сеет он и немало желудей, чтобы восстановить вырубленные за много лет прекрасные леса этого края.

Недаром любящая жена называет мужа «сеятелем желудей». Роет муж и великолепные пруды, где разводит рыбу, прокладывает современные дороги. У него на учете каждый цент – прихода и расхода. Герой Лондона, как и автор, считают, что умный человек должен зарабатывать своим умом, а не руками. Для этого есть слуги, которых надо уважать и наделять их участком земли в 20 акров, создавать им гуманные условия труда, чтобы люди дорожили своим местом и работой.

Форрест то и дело еще что-то и изобретает: его мечта – приладить к тракторному плугу такой привод, чтобы машина сама работала без тракториста. Тут некий прообраз нынешней компьютеризации сельского хозяйства вообще и его производственных орудий. Время у Форреста расписано по минутам.

При всей своей невероятной занятости Дик и Паола приглашают в свое имение поэтов, философов, художников, музыкантов – людей культуры и творцов искусства.

Паола избавлена от тяжелой работы, ибо для этого есть слуги и прислужницы. Она – великолепная спортсменка – пловчиха и наездница, бесстрашно управляющаяся с самыми норовистыми лошадьми. Но она еще и певица, художница, незаурядная музыкантша. Скорее для собственной забавы разводит маленькая хозяйка на продажу золотых рыбок в своих калифорнийских прудах. Правда, у нее нет детей, хотя живут они с Диком душа в душу уже двенадцать лет. И это некоторая загвоздка, омрачающая всю идиллию. (Очень похоже на семейную жизнь Джека Лондона со второй женой Чармиан).

Паола достаточно яркая индивидуальность, живущая больше первозданной интуицией, чем логикой или разумом.

Паоле не может не льстить, что приживалы-философы арбутусовой рощи, потерпевшие в жизни крушение и составившие братство влюбленных, избрали ее Дамой сердца и тут же дали рыцарский обет верности ей. А философы эти не признают ни Бога, ни черта и о женщинах порой самого радикального мнения.

Гармония нарушается приездом на ранчо сына разорившегося миллионера, испытавшего в своей жизни не меньше Дика. Его приезд – начало внешнего сюжета или – собственно любовного романа.

Мужественные, простодушные и слегка постаревшие герои Джека Лондона сродни аляскинским золотоискателям. Они предстают и здесь во всем блеске своих добродетелей, к тому же – помечены печатью высокой духовности и культуры.

После мучительных раздумий и душевных страданий прямодушная Паола, не кривя душой, сама признается, что любит обоих, а свое Багряное Облако (так на индейский манер она именует мужа) – даже больше, но ничего с собой поделать не может. Она, мол, такая же хищница, как все другие женщины, а потому и живет первобытными инстинктами, которые никак не поддаются укрощению светскими правилами. Муж не может ей не сочувствовать в какой-то мере. Паола такая же чистая и трепетная, как всегда. Но ему ведь плюнули в душу. Тучи сгущаются. Грозовое напряжение, ощущаемое в большом и благополучном доме, достигает кульминации.

И идеальная супруга, бездетная хозяйка Большого дома снимает со стены ружье и, упершись его стволом в грудь – против сердца, нажимает спусковой крючок. Какое-то время она еще живет, чтобы сказать мужу, что любит его больше, чем Грэхема. Ясно, что такого чудовищного раздвоения собственной личности порядочная и образцовая американская свободная женщина, чувствующая ответственность перед Богом, собственной совестью, супругом и людьми, не перенесла.

Для Дика Паола была настоящим другом и спутницей жизни. Недаром супруг и здесь в трагическом восхищении произносит про себя многозначительную фразу: «Она меня опередила».

Дик ведь тоже разрывался между чувствами к жене и другу – одинаково положительными и светлыми. Мужская дружба и любовь к женщине для него одинаково важны. И оба эти чувства очень романтичны.

Художественное произведение – феномен многоплановый и тонкий. Джек Лондон представил миру именно американский любовный роман в классическом смысле этого слова как рассказ о любви и семейной жизни.

«ХРАМ ГОРДЫНИ» (1912) – это цикл гавайских рассказов, локально привязанный к сравнительно небольшой экзотической территории, имеющей свою историю и специфику. Речь идет о Гавайях, в ту пору еще не бывшими настоящим штатом Северной Америки, но уже прочно «прихваченными» своим могучим соседом.

Рассказ «Храм гордыни» высмеивает необыкновенную спесь белого человека Персиваля Форда, сына проповедника-пастора из Новой Англии.

Персиваль Форд – важная персона на островах – чувствует неприязнь и к полинезийцам и к собственным белым собратьям, позволяющим себе бесстыдные пляски – особенно женщинам с их чрезмерным декольте, ничем не отличающихся от перепоясанных пучком травы туземок. Особенно его бесит один из туземных музыкантов Джо Гарленд – человек свободолюбивый, красавец и вдобавок гитарист, идущий по жизни с песней, хороший друг и товарищ, по мнению доктора Кеннеди. Персиваль ненавидит его с высоты собственной гордыни как христианин и пуританин, как сын своего праведного отца. Он не хочет отпустить своего нравственного противника даже в Штаты, чтобы он и там не заразил кого-то своей гнилой туземной культурой. Конфликт явно нравственно-психологического свойства, замешанный на расовой и культурной неприязни.

Но вдруг происходит неожиданный и немыслимый поворот сюжета, как это часто случается у Лондона. Джо Гарленд оказывается не сыном пьяницы-колониста, а братом Форда по отцу.

И об этом знает весь остров. Для такого склада спесивого и высоко себя ценящего персонажа, как младший Форд, – это психологический шок. Он берет себя в руки. И если не оправдывает любвеобильного отца, то повышает свою самооценку – сын достиг того уровня нравственности, которого тщетно добивался его отец. Теперь же надо еще как-то объясниться и с ненавистным ему братом, этим гадким полукровкой – продуктом отцовского падения или слабости.

И Персиваль, программируя психологию бедняка, предлагает ему шестьсот долларов, а затем и ежемесячное пособие в двести зеленых, чтобы тот навсегда убрался с этого острова и не раздражал одним своим видом столь порядочного человека, каким считает себя Форд. И каково же было удивление последнего, когда его брат по отцу бесцеремонно и грубо ответил решительным отказом. Ведь он здесь родился, и никто ему не может запретить тут жить!

Конечно, он уедет на «Алмеде» в Штаты, это его желание, но никаких денег от Форда не возьмет. Невероятное чувство собственного достоинства.

Для такого ограниченного человека, как Персиваль Форд, это вроде бы победа. Но не столь блестящая, как ему бы хотелось.

Еще более впечатляющим оказывается рассказ «Кулау-прокаженный».

Положение Кулау ужасно. Он раньше никогда никого не убивал, жил мирно, ловил диких быков на острове Ниихау. Но пришли белые, забрали себе весь скот и лучшую землю, организовали плантации, где у местных жителей только одно право – работай! Плантаторы для собственного обогащения привезли больных китайских кули, и те заразили местных жителей проказой. И теперь даже самых уважаемых граждан Гавайев, вроде судьи Капалеи, закончившего колледж, превратили в ничто, сослали, как и самого Кулау, на безлюдный остров Молокаи, заточив их в пожизненную тюрьму. Справедливо ли это?

И Кулау организует оборону, насмерть сражаясь за свободу. Кулау умер свободным человеком. И никакие меры остервеневших «цивилизаторов», никакое предательство «подданных» – товарищей по несчастью, не заставили эту свободолюбивую натуру изменить самой себе. Таков этот физически слабый, но необыкновенно сильный духом герой Лондона.

Через испытание страшной китайской хворью проходят и другие персонажи рассказов – полинезийцы и белые. Болезнь стала как бы своеобразным оселком, на котором проверяются моральные и душевные качества действующих лиц. Это в духе Джека Лондона. Спесь, необычная показная храбрость слетают, как ненужная шелуха.

Вот еще один потомок миссионера из Новой Англии – Джек Керсдейл (рассказ «Прощай, Джек»).

Он великолепен в своем роде – и успешный торговец-предприниматель, и спортсмен, и хорошо сложен, и выпускник Оксфорда, и покоритель дамских сердец. Да и человек от природы храбрый. К тому же он успел принять участие в революции по свержению монархии на острове – в пользу американских торговцев-переселенцев.

Ему свойственно социальное мышление. Он убежден, что прокаженные должны пребывать в полной изоляции на Молокаи и там им неплохо живется: и питание, и уход, и воздух там даже лучше, чем в Гонолулу, – солнце и морской бриз делают свое дело. Разве можно сравнить жизнь гавайских прокаженных с существованием жителей городских европейских трущоб или безработных во многих странах? Некоторые обзавелись женами, скутерами и никуда не хотят уезжать оттуда.

Но в трагический момент проводов больных в лепрозорий он среди отъезжающих узнал свою недавнюю любовницу – прекрасную туземную певицу. И он мгновенно обмяк, струсил, заметался, побелел…

В такой же ситуации оказывается и другой белый – шериф острова Коны («Шериф Коны»). В его обязанности входит выявление больных проказой, задержание прокаженных и немедленная отправка их на Молокаи. Шериф Коны Лайт Грегори – стопроцентный американец, рослый, на диво прекрасно сложен, благополучный полицейский чиновник и прекрасный семьянин. Неожиданно для себя он узнает о своей болезни и вскоре, перенося немыслимые душевные муки и остро переживая свое новое положение, оказывается на острове прокаженных – среди своих бывших клиентов, пытавшихся инстинктивно избежать своей жалкой участи, но вовремя задержанных и отправленных на остров. От прежнего самодовольного и самонадеянного блюстителя порядка и общественной гигиены ничего не осталось. Жалкое человеческое существо, нуждающееся в сочувствии и в какой-нибудь помощи.

Живется ли кому-нибудь хорошо на Гавайях? Вот, к примеру, ничем не приметный китаец Чун А-чун из одноименного рассказа – китайский крестьянин – батрак, завербовавшийся в свое время на Гавайи. И когда срок его контракта истек, А-Чун приобрел мелкую лавочку на полученные деньги для торговли импортными товарами.

Но самую большую выгоду принесло ему поварское ремесло – он стал лучшим кулинаром и шеф-поваром на Гавайях. Этот человек – философского склада, знакомый с китайской наукой самосозерцания. Судьба его складывается блестяще, но… Ему, уже старику, вдруг захотелось вернуться на родину. Это блеф. В Китае А-чун оказался бы нищим, он поехал куда-то на Филиппины и оттуда стал руководить своей финансовой империей. Это очень непростой характер.

Конечно, у полинезийцев есть и своя национальная гордость. Они хорошо чувствуют и понимают высокомерно-снисходительное отношение к ним белых американцев. Но пока на острове еще остались какие-то формы независимости, местные жители радушно принимают гостей – сенаторов США. Поражают их своими танцами и душевным исполнением гавайской песни «Алоха Оэ». За всем этим показным радушием со стороны важных конгрессменов пробивается презрение к людям низшей расы, хотя полинезийцы и не негроиды, в отличие от меланезийцев.

Один из них Стивен Найт – полукровка, хапа-хаоле, чего не заметила пятнадцатилетняя дочь сенатора Дороти Сэмбрук, стал гидом девочки по незнакомым местам. И непозволительно расширил свои служебные обязанности и полномочия – вступил с нею в половую близость. Сам Найт – спортсмен и красавец. Но разве этого достаточно, чтобы побороть расовые предрассудки сенатора Джереми Сэмбрука? Он-то во время торжественного отплытия под зажигающие душу звуки «Алоха Оэ» (так называется и рассказ) – мелодичной, с большим общечеловеческим содержанием песни о любви, запрещает дочери поддерживать с Найтом, неполноценным субъектом, какой-либо контакт. Правда, тут еще неизвестно, кто кого переиграл. Пока можно лишь попрощаться с этим полутуземным музыкантом, который как раз и дарит возлюбленной замечательную гавайскую песню.