Текст книги "Белый олеандр"

Автор книги: Джанет Фитч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

15

В первый школьный день после зимних каникул, сидя на третьем уроке, я получила желтый бланк вызова в дирекцию. Там была сотрудница Службы опеки – полная, с кислым лицом, – и заместитель директора. Не глядя мне в глаза, заместитель директора велел забрать вещи из школьного шкафчика и выложить учебники на стол. Женщина из Службы опеки сказала, что моя одежда и остальные вещи уже у нее в машине.

Я достала из шкафчика спортивную форму, выложила книги на стол. Происходящее оглушило меня своей неожиданностью, но не удивило. Как это похоже на Марвел – вызвать Службу опеки, пока я в школе, без всякого предупреждения. Как просто – вот я была в доме, и вот меня нет. Исчезла. Никто из них больше меня не увидит, и попрощаться с Оливией я не смогу.

Сотрудница Службы опеки, мисс Кардоса, пилила меня всю дорогу до города по трассе Вентура.

– Миссис Тёрлок мне все рассказала. Что ты принимала наркотики, шлялась где попало. А в доме маленькие дети! Ничего, я подыщу тебе место, где ты научишься себя вести.

Мисс Кардоса была отталкивающе безобразна – квадратное лицо с жестким упрямым подбородком, бугристая кожа. Я не собиралась с ней спорить. Я вообще не собиралась больше ни с кем разговаривать.

Интересно, как Марвел объяснит детям, почему я не пришла домой. Скажет, наверно, что я умерла или убежала. Хотя нет, это же Марвел, любительница поздравительных открыток, красящая волосы за закрытой дверью. Она выдумает что-нибудь совсем другое, умилительное, нарисует им картинку с сувенирной тарелки «Франклин минт» – что я уехала жить к бабушке в деревенский домик, вокруг пасутся пони, и мы целый день едим мороженое.

Хотя было больно смотреть правде в глаза, мне пришлось признать, что Оливия, скорее всего, вздохнет с облегчением. Она будет скучать обо мне, но совсем чуть-чуть. Сокрушаться о ком-то – не в ее стиле. Слишком много денежных мешков стучатся к ней в дверь. Она будет любить скорее свитер, чем человека. Обхватив себя руками за талию, вцепившись в бока, я ударила локтем в дверцу машины. Будь у меня побольше сил, я выбила бы ее и вывалилась под колеса трейлера, едущего вслед за нами.

Новый дом оказался в Голливуде. Вилла в стиле «Крафтсман», темного дерева, с большим крыльцом под навесом. Слишком хорош для приемных детей. Интересно, в чем тут дело. Мисс Кардоса была в приподнятом настроении, без конца расстегивала и застегивала сумочку. Дверь открыла девочка-латиноамериканка с длинной косой. Окинула меня настороженным взглядом. В доме было полутемно – окна прикрыты тяжелыми шторами. Деревянные стены блестели свежей полировкой, пахли лимонным маслом.

Через минуту вышла приемная мать, элегантная, с безупречной осанкой, в темных волосах модная светлая прядь. Она пожала нам руки. У мисс Кардосы загорелись глаза при виде ее изящного костюма и тонких высоких каблуков.

– Que pasa con su cara? – Приемная мать спросила, что у меня с лицом. Мисс Кардоса пожала плечами.

Амелия пригласила нас в гостиную. Это была большая комната, со вкусом обставленная и украшенная – резное дерево, кресла с изогнутыми полыми ножками, белая парча, вязаное кружево. Появился чай в полупрозрачных фарфоровых чашках с серебряными ложечками, домашнее печенье. Я пустила в ход все навыки, полученные от Оливии, показывая приемной матери, как я умею обращаться с чашкой и блюдцем, придерживать ложечку. Амелия беседовала по-испански с мисс Кардосой, я смотрела в большое окно, обрамленное гималайским кедром. Вокруг стояла тишина, телевизора в комнате не было. На камине тикали часы.

– Красиво здесь, правда? – улыбнулась Амелия Рамос. – Не то что обычная гостиная в спальном районе. – Она сидела на краешке стула, скрестив ноги в лодыжках. – Это мой дом. Надеюсь, тебе понравится жить с нами.

Пока Амелия подписывала бумаги и с легким акцентом объясняла мне принятые в доме правила, мимо двери гостиной проходила то одна, то другая девочка, бросая на нас какие-то странные взгляды. Каждая воспитанница готовит и убирается раз в неделю, все должны ежедневно застилать постель, через день принимать душ. Стиркой и другими делами по хозяйству занимаются по очереди. Ее профессия – дизайн интерьера, объяснила Амелия, и ей необходимо, чтобы девочки следили за собой. Я кивала при каждой паузе и думала – зачем она вообще берет к себе девочек? Наверное, этот красивый дом слишком велик для нее, и ей одиноко.

Девочки сидели за полированным обеденным столом, болтая между собой по-испански и приглушенно хихикая. На меня они только настороженно смотрели. Я была Белая. Мне уже приходилось бывать в таких ситуациях, я знала, что тут ничего не поделаешь. Вернулась Амелия и представила их. Кики, Лина, Сильвана. Девочку с длинной косой звали Микаэла, а худую и крепкую с недобрым взглядом, которая подавала на стол, – у нее на лбу был шрам в форме полумесяца, – Нидия Диас. На обед были чили релльенос – перцы, фаршированные мясом, с салатом и кукурузным хлебом.

– Очень вкусно, – сказала я, надеясь, что Нидия перестанет сверлить меня взглядом.

– Могу дать рецепт. – Амелия промокнула губы салфеткой. – Некоторые тут даже банку не могли открыть, когда попали ко мне. – Она посмотрела на Нидию и улыбнулась.

Потом мы отнесли посуду на кухню, где Нидия уже стояла над раковиной в переднике. Взяв протянутую тарелку, она искоса посмотрела на меня, сузив глаза, но ничего не сказала.

– Иди сюда, Астрид, – позвала Амелия.

Она провела меня в другую комнату, еще более изящную и по-женски милую, чем гостиная, с кружевными салфетками и пухлой старомодной кушеткой. Усадив меня в кресло у мраморного столика, Амелия раскрыла большой кожаный фотоальбом.

– Это мой дом в Аргентине. О, мое тамошнее жилище великолепно! – На фотографиях был дом из розового камня с мощеным двором перед ним, потом праздник или прием – украшенные свечами столы, расставленные вокруг прямоугольного бассейна. – Я могу усадить там до двухсот человек гостей, – сказала Амелия.

Внутри дом был отделан в темных тонах, наверх вела массивная лестница, по стенам висели картины, изображавшие святых, тоже в темном колорите. На одной из фотографий Амелия в бальном платье и жемчугах сидела на высоком, похожем на трон стуле, с широкой лентой через плечо. Такая же лента была на мужчине, стоявшем рядом с ее стулом, а с другой стороны стоял хорошенький мальчик.

– Это мой сын, Сесар, и мой муж. Хотелось спросить, как они жили в Аргентине,

хорошо ли там было, и почему сейчас она живет в Голливуде? Где ее муж и сын, что с ними случилось? Я уже открыла рот, но она перевернула страницу и уперлась малиновым ногтем в следующую фотографию, на которой две девушки в форменных платьях песочного цвета, стоя на коленях, склонились над газоном.

– Мои горничные. – Амелия ностальгически улыбнулась. – Сидели без дела на своих толстых culos[40]40
  Задницах (исп.).


[Закрыть] я велела им прополоть сорняки на газоне.

Она с явным удовольствием любовалась этой фотографией. Мне стало как-то не по себе, по спине побежали мурашки. Вполне нормально поручить кому-то прополку газона, но зачем это фотографировать? Я решила не задумываться об этом. Лучше не знать.

Комната, где мне предстояло жить у Амелии, была большая, просторная, с двумя постелями, покрытыми белыми стегаными одеялами в мелкий цветочек. Из окна, обрамленного гималайским кедром, открывался приятный вид. Моя соседка, Сильвана, была старше меня. Брови у нее были выщипаны до тонких округлых линий, губы обведены карандашом, но не накрашены. Она лежала на кровати у окна, обрабатывала пилочкой ногти и смотрела, как я раскладываю вещи в шкафчике и в комоде.

– Раньше я спала в кладовке с грязным бельем, – сказала я ей. – Здесь гораздо лучше.

– Не думай, что все так прекрасно, – сказала Сильвана. – Если будешь лизать задницу этой сучке, ничего хорошего не жди. Лучше держись на нашей стороне.

– Да она вроде ничего, – сказала я. Сильвана расхохоталась.

– Поторчи здесь с мое, muchacha[41]41
  Здесь: подруга (исп.).


[Закрыть].

Утром я дождалась своей очереди в огромную, отделанную белоснежным кафелем ванную, оделась и спустилась вниз. Девочки уже стояли у дверей.

– Я опоздала на завтрак?

Сильвана не ответила, лишь слегка повела своими выгнутыми бровями, надевая рюкзак. На улице взвизгнул гудок, она выбежала за дверь, вскочила в притормозивший «пикап» и уехала.

– Ты любишь завтракать? – Нидия надевала куртку перед зеркалом. – Завтрак в холодильнике. Мы оставили его тебе.

Лина и Кики Торрес засмеялись.

Я пошла на кухню. Холодильник был заперт на замок. Когда я вернулась в коридор, они стояли у двери.

– Вкусный завтрак? – спросила Нидия. Желтые глаза с янтарным отблеском, как у ястреба, сверкнули из-под шрама-полумесяца.

– Где ключ? – спросила я.

Кики Торрес, маленькая, тоненькая девочка с длинными волосами, расхохоталась.

– У госпожи ключницы! Твоей подружки, аристократки!

– Она на работе, – сказала Лина, смуглая и широколицая, как женщины майя. – Придет домой в шесть.

– Adios. Пока, Блондиночка. – Нидия придержала дверь, пока они все не вышли.

Мне недолго пришлось гадать, почему девочки прозвали Амелию Круэллой де Вил. В чудесном, богато украшенном доме из душистого дерева мы постоянно ходили голодными. По выходным, если Амелия была дома, мы получали еду, но в будние дни нам доставался только ужин. Амелия вешала на холодильник замок, держала телефон и телевизор у себя в комнате. Каждый раз надо было спрашивать разрешения, чтобы позвонить. Ее сын, Сесар, жил в комнате над гаражом. У него был СПИД, и он целыми днями курил траву. Сесар жалел нас, знал, как нас мучает голод, но с другой стороны, он не платил за дом и считал, что ничего не может для нас сделать.

Я сидела на уроке анатомии в десятом классе Голливудской средней школы, изнывая от жгучей головной боли и не понимая уже, что мы изучаем – венерические болезни или туберкулез. Слова бессмысленно жужжали вокруг, как мухи, ползли по страницам учебников, как колонны муравьев. Мысль была одна – о макаронах с сыром, которые я должна была приготовить на ужин, о том, как украдкой съесть побольше сыра и не попасться.

Вечером, готовя белый соус для макарон, я спрятала за стопкой тарелок пачку маргарина. Девочки сразу сказали мне, что дежурный по кухне должен красть еду на всех, и если я не буду так делать, они устроят мне настоящий ад. Помыв посуду, я пронесла маргарин под рубашкой в свою комнату. Услышав, что Амелия болтает по телефону с подружкой, девочки собрались в нашей комнате, и мы съели целиком всю пачку. Я разделила ее на кубики ножом матери. Мы ели маргарин медленно, с наслаждением облизывая его, словно леденец. Чувствовалось, как мощный поток калорий поступает в кровь, вызывая состояние опьянения.

– Восемнадцать – и свобода! – сказала Нидия, облизывая пальцы. – Если я раньше не прибью эту сучку.

Но я нравилась Амелии. Она сажала меня за стол рядом с собой, позволяла доедать остатки макарон со своей тарелки. Настоящей удачей было приглашение после ужина в комнату рядом с гостиной – поговорить о дизайне, об украшениях интерьера, посмотреть образцы отделочных тканей и обоев. Я кивала, слушая ее бесконечные байки об аргентинских аристократах и поглощая печенье с чаем. Девочки враждовали со мной из-за этих привилегий, и я понимала их. Ни в школе, ни на улице они не разговаривали со мной весь долгий голодный остаток дня, пока Амелия не возвращалась домой. Ключи она никому не давала – мы могли украсть что-нибудь, проникнуть к ней в комнату, позвонить без спросу.

Что я могу рассказать об этом времени? Каждая секунда была раздавлена голодом, голодом и его постоянной спутницей – тягой ко сну. Уроки проходили в непрерывной дремоте. Я больше не могла думать. Логика покинула меня, память утекла, как моторное масло в дырку. Болел желудок, прекратились месячные. Качаясь, я плыла над тротуаром, как дым. Начались дожди, я простудилась, но идти после школы было некуда.

И я слонялась по улицам Голливуда. Повсюду были бездомные дети, они толпились у подъездов и клянчили мелочь, сигарету, дозу, поцелуй. Заглядывая в их лица, я видела свое собственное. На Лас-Палмас за мной увязалась девочка с наполовину обритой головой. Уэнди[42]42
  Сказочная девочка, героиня пьесы Дж. Барри «Питер Пэн».


[Закрыть], звала она меня.

– Подожди! Не уходи. Уэнди! – кричала она за моей спиной.

Не вынимая руку из кармана, я раскрыла складной нож, и когда она схватилась сзади за край моей куртки, обернулась и приставила его к шее девочки.

– Я не Уэнди, – сказала я.

Слезы чертили полоски на ее грязных щеках.

– Уэнди, – прошептала она.

Однажды я обнаружила, что иду в противоположную сторону от дома Амелии, сначала на запад, потом на север, ныряя то в один, то в другой мокрый переулок, вдыхая смоляной запах эвкалиптов, питтоспорумов и оставшихся на деревьях апельсинов. В ботинках хлюпала вода, лицо горело – поднималась температура. Я смутно понимала, что надо спрятаться от дождя, просушить обувь, уберечься от воспаления легких, но меня почему-то тянуло на северо-запад. Апельсин, сорванный с дерева в чьем-то сквере, был кислый, как уксус, но мне нужен был витамин С.

Только повернув на Голливудский бульвар, я поняла, куда иду. Через несколько минут передо мной стоял дом, где мы жили с матерью, – грязно-белый, с сырыми пятнами от дождя. Холодные капли падали на меня с банановых деревьев, пальм и блестящих олеандровых листьев. Здесь разразилась наша катастрофа. Я отыскала окна квартиры, те самые, которые разбил Барри. Потом окна Майкла. В них горел свет.

Сердце вернулось к жизни, забилось с надеждой, пока я читала имена рядом с кнопками домофона, представляя, как он откроет дверь, как удивится, как от него будет пахнуть «Джонни Уокером», как тепло у него в квартире с облупившимся потолком, разбросанными пачками «Вэрайети» и каким-нибудь великим фильмом на экране телевизора, как он будет рад меня видеть. Масаока, Бенуа/Росник, П.Хендерсон. Но Макмиллана нет, и Магнуссен тоже.

По горькому разочарованию, перехватившему горло, я поняла, что и правда надеялась. На то, что мы до сих пор живем здесь. Что я могу подняться и застать мать над недописанным стихотворением, завернуться в одеяло на ее постели, и все это станет лишь сном, о котором я расскажу ей. Что эта почти бездомная девочка, соскребающая объедки с тарелки Амелии, вовсе не я. Что моя мать никогда не встречала Барри Колкера, что тюрьма – какая-то далекая от нас вещь, о которой мать читала в газетах. Я буду расчесывать ей волосы, пахнущие фиалками, снова плавать в бассейне жаркими летними ночами. Мы будем давать звездам новые имена.

Но всего этого уже нет. Нет нас, нет Майкла. Дверь заперта, бассейн зарос водорослями, по нему бегут мурашки дождя.

Прислонившись к стене школы, я старалась расслабиться и не смотреть, как дети достают из рюкзаков еду. У меня был жар. Незнакомая девочка заглянула в пакет из коричневой бумаги, состроила гримасу и выбросила невкусный ланч. Еще бы, дома ее ждет что-нибудь получше. Мне захотелось ударить эту девочку. Вспомнилось «Искусство выживания» – в экстремальных условиях люди пьют воду из радиатора, забивают и едят ездовых собак. Сейчас не время быть разборчивой.

Я подошла к мусорному контейнеру и заглянула внутрь. Пакет из коричневой бумаги лежал поверх пестрой кучи. Пахло отвратительно, контейнеры никогда не мыли, но все-таки я решилась. Притворившись, что уронила что-то в контейнер, я схватила пакет. В нем был сандвич с тунцом и кусочком соленого огурца поверх намазанного маслом хлеба. Корки были заботливо обрезаны. На дне пакета среди выпавших из сандвича кружочков моркови лежала жестяная банка с яблочным соком, обогащенным витамином С.

По сравнению с забиванием ездовых собак, это было не так уж трудно. Теперь я каждый день дожидалась, когда прозвенит звонок и все понесутся в класс, выкидывая пакеты с ланчем. На пятый урок я постоянно опаздывала, зато руки больше не дрожали.

Довольно скоро меня застукали. Одна девочка сказала подруге, показывая на меня:

– Видишь вон ту, белобрысую? Она ест из мусорного бака.

Все повернулись ко мне. Я видела у них в глазах свое отражение: лицо со шрамами, испачканное выброшенным йогуртом, который я жадно ела пальцем. Бросить школу? Но где еще я могла поесть?

Недалеко от школы оказалась библиотека, где можно было спокойно пересидеть остаток дня после уроков, рассматривая репродукции в книгах по искусству и делая наброски. Читать я больше не могла, слова перестали неподвижно стоять на странице. Они медленно съезжали вниз, как розы на обоях в приюте. Я рисовала в школьных тетрадях мужчин и женщин, танцующих самбу, копировала мускулистых святых Микеланджело и мудрых мадонн Леонардо. Нарисовала себя тайком вытаскивающей еду из мусорного контейнера и запихивающей в рот двумя руками, как белка. Этот рисунок я послала матери. Пришло письмо от ее соседки по камере.

Дарогая Асрид!

Ты миня не знаешь, я саседка твоей мамы. Она становиться очень грусной от твоих писем. Пиши побольше виселого, как ты получаеш хорошие аценки, как тебя все хвалят. Она здесь на всю жизн. Зачем ее агорчать.

Твой друк Лидия Гузман.

Зачем ее огорчать, Лидия? Затем, что это ее вина. Это мать виновата в том, что я так живу. Почему я должна ее жалеть?

Письмо матери было более практичным. Она велела мне каждый день звонить в Службу опеки и кричать во всю глотку, пока мне не поменяют место жительства. Письмо было длинное, горячее и злое. Ее ярость светилась со страниц и согревала меня. Мне нужна была сила матери, ее страстный гнев. «Не давай им забыть о тебе, они не смеют так поступать!» – настаивала она.

Это не значит быть забытой. Это значит оказаться в папке с бумагами, на которой написано мое имя. Для них я была просто телом с биркой на ноге.

У меня не было денег на звонок в Службу опеки, и я просила мелочь у мужчин на стоянке рядом с винным магазином или у супермаркета. Мужчины всегда жалели меня. Пару раз я могла бы заработать и больше. Это были приятные люди, пахнущие одеколоном, наверняка работающие в офисе. Вид у них был такой, что они могли бы дать и полсотни. Но я не хотела начинать. Я уже понимала, чем это может обернуться. Куплю мешок еды, а потом опять буду голодной, да еще и шлюхой к тому же. Стоит только начать думать, как это легко и просто, тут же забудешь о том, чем придется расплачиваться.

Амелия узнала, что я просила о перемене места жительства. Прохаживаясь вперед-назад перед неудобной софой с деревянными выступами, на которой я съежилась, она громко и театрально ругала меня, выразительно жестикулируя:

– Как ты посмела так возмутительно лгать?! Клеветать на мой дом? Я к тебе относилась, как к собственной дочери, и вот чем ты мне платишь?! Своей клеветой? – Белки ее глаз совсем спрятались под суженными веками, меня сверлили два черных зрачка. В уголках тонких губ скопилась слюна. – Значит, мой дом тебе не нравится? Ладно, отправим тебя в Мак. Посмотрим, как ты там будешь питаться. Да ты радоваться должна, что я сажаю тебя за стол вместе со всеми – с твоим-то омерзительным лицом! В Аргентине тебе даже в дом войти не позволили бы с парадного входа! Мое омерзительное лицо. Я чувствовала, как на щеке пульсируют шрамы.

– Что ты знаешь о приличных домах? Ты сама – уличный мусор, мать в тюрьме, отец вообще неизвестно где. От тебя воняет помойкой! Стоит тебе войти в комнату, девочки зажимают носы. Ты позоришь мой дом, оскорбляешь меня своим присутствием. Мне смотреть на тебя противно. – Она отвернулась, показав на отполированную лестницу. – Иди в свою комнату и сиди там.

Я встала с софы, но не уходила.

– А ужин?

Она развернулась на своих тонких фирменных каблуках и рассмеялась.

– Может быть, завтра. Если научишься себя вести.

Лежа под красивым одеялом в просторной спальне, благоухающей кедром, я слушала, как желудок бьется и царапается внутри, словно кот в мешке. Весь день мне хотелось спать, но вечером картины моей здешней жизни возвращались и стояли перед глазами, словно слайды. От меня действительно пахнет? Я и правда так омерзительна, я уличный мусор?

Вошла Сильвана, забралась к себе в кровать.

– Думала, ты особенная, а? Интересная штучка? Ну что, видишь теперь – ты не лучше нас. Так что помалкивай, если не хочешь в Мак. – Она бросила мне на одеяло булочку.

Я проглотила ее в два счета. Было так вкусно, что я чуть не расплакалась.

– Что это за Мак? Она сердито вздохнула.

– Это такое место, куда помещают, если больше некуда поселить. Ты там и дня не протянешь. Тебя съедят на завтрак, Блондиночка.

– По крайней мере, там бывает завтрак, – сказала я.

Из темноты раздалось ее хихиканье. Мимо дома проехала машина, фары прочертили потолок движущимися полосками.

– Ты там была когда-нибудь? – спросила я.

– Нидия была. Даже она сказала, что там паршиво, а она же loca[43]43
  Здесь: дура (исп.).


[Закрыть]. Лучше помалкивай и терпи, как все. Помни, восемнадцать – и свобода!

Но мне было только пятнадцать.

Теперь любимицей была Кики Торрес, это она сидела за ужином рядом с Амелией и слизывала, как собака, остатки макарон с ее тарелки. Меня мучили зависть и отвращение. Теперь Кики переворачивала страницы аргентинских альбомов и пила чай с печеньем, пока я стирала в раковине белье Амелии, мыла ванну, гладила ей одежду и постельное белье с кружевами. И если хоть что-нибудь будет испорчено – конечно, назло, – никакого ужина.

Амелия постоянно стравливала нас. Однажды во время дежурства по кухне я стащила банку со сладким картофелем, и она заставила Кики выдать меня. С каждым днем я теряла вес, ребра выпирали из-под кожи, будто железный каркас байдарки.

Постепенно я начинала понимать, как одно человеческое существо может убить другое.

– Тебе надо взять пару девочек, – однажды сказала Амелия по телефону своей подруге Констанце. – Это легкие деньги, можно обновлять обстановку. У меня скоро будет новая ванная.

Я чистила серебро зубной пастой, натирала до блеска узоры на вилках и ложках. Вчера я занималась тем же самым, но Амелии не понравилось, что в некоторых уголках и складках остались тусклые участки, и мне пришлось чистить всё заново. Хотелось воткнуть эти вилки ей в живот и вырвать ей внутренности.

В мартовскую унылую сырость, после нескольких недель непрерывных телефонных звонков, мисс Кардоса наконец сбежала, и я получила нового социального работника, ангела Господня по имени Джоан Пилер. Джоан была молодая и веселая, одевалась в черное и красила волосы в ярко-красный цвет. На каждой руке у нее было по четыре серебряных кольца, и вообще она больше походила на поэта, чем на трутня из государственной службы. Когда настало время посещения, я спросила, не знает ли она поблизости какого-нибудь кафе.

Джоан повела меня в кофейню на Вермонт-авеню. Лавируя между выставленными на улицу столиками под зонтами, за которыми дрожащие курильщики прятались от дождя, мы прошли в сырой теплый зал. Тут же нахлынули воспоминания – так знакомы были эти черные стены, дым сигарет с травой, столик у кассы, заваленный самодельными объявлениями, флаерами и бесплатными газетами. Даже нелепые настенные рисунки грубыми мазками казались родными и близкими – зеленые женщины с огромными грудями и клыками вампиров, мужчины с нарочитой барочной эрекцией. Мне вспомнился голос матери, ее гнев, когда к чтению примешивалось ворчание кофеварки, столбики ее книг на столе, где я рисовала и складывала в коробочку деньги за них.

Как я хотела, чтобы она опять была со мной. Мне до боли было нужно услышать ее низкий выразительный голос, нужно было, чтобы она сказала что-нибудь беспощадно-насмешливое об искусстве, рассказала бы байку о ком-нибудь из знакомых поэтов. Почувствовать, как она кладет руку мне на затылок и гладит меня, не прекращая говорить.

Джоан Пилер заказала персиковый чай. Я выбрала крепкий кофе со сливками и сахаром, самую большую булку – в форме сердца, с черничным вареньем. Мы сели за столик, из-за которого было видно улицу с ее похоронно-черными зонтами и слышно, как машины с легким шипением едут по лужам. Джоан положила мою папку на липкий столик. Я старалась есть медленно, наслаждаясь свежим тестом и целыми ягодами, но голод слишком мучил меня. Не успела она открыть папку, как половины булки уже не было.

– Мисс Кардоса не рекомендует менять тебе место жительства, – сказала мой новый социальный работник. – Говорит, что условия вполне адекватные. И что у тебя проблемы с поведением.

Легко было представить, как мисс Кардоса записывает это в моем деле – ее кислое лицо с жирной прыщавой кожей, намазанной косметикой, как торт глазурью. Ни разу она никуда меня не сводила, все посещения просиживала у Амелии, болтая по-испански над блюдом с пирожными и чаем йерба-матэ в сервизных чашках. Она была загипнотизирована изяществом Амелии, ее богатым домом, начищенным серебром. Всей этой обновленной обстановкой. Мисс Кардоса не задумывалась, на какие деньги ее обновляют. На шестерых девочках можно заработать любую обстановку, хоть антикварную, особенно если их не кормить. На стене напротив была глупая жирная мазня – на постели лежала женщина с расставленными ногами, из ее влагалища выползала змея. Джоан Пилер обернулась посмотреть, что это я разглядываю.

– Она не объясняет, почему я просила о перемене места жительства? – Я облизала с пальцев сахарную пудру.

– Говорит, что ты капризничаешь из-за еды. Жалуешься, что миссис Рамос запрещает пользоваться телефоном без спросу. Она считает, что ты развитая, но избалованная.

Расхохотавшись, я подняла свитер и показала ей торчащие ребра. Мужчины за соседним столиком тоже посмотрели на меня. Писатель, что-то выстукивавший в ноутбуке, студент с большим блокнотом повернули головы. Ждали, не подниму ли я свитер повыше. Но над ребрами мне практически нечего было показывать.

– Мы голодаем, – сказала я Джоан, опуская свитер.

Джоан нахмурилась. Налила себе чай сквозь ситечко в щербатую чашку.

– Почему же другие не жалуются?

– Боятся, что будет еще хуже. Амелия говорит, если мы будем жаловаться, нас отправят в Мак.

– Если это правда, – Джоан поставила чайник на подставку, – и мы это докажем, у нее отберут лицензию.

Я представила, что из этого выйдет. Джоан начинает расследование, ее тут же переводят в Сан-Габриэль-Вэлли, и я лишаюсь молодого социального работника, которого еще интересуют подопечные.

– Это займет слишком много времени. Мне нужно выбраться сейчас.

– А как же другие девочки? Разве тебе все равно, что с ними будет? – обведенные черным карандашом глаза Джоан округлились от разочарования.

Другие девочки, подумала я. Тихие Микаэла, Лина, маленькая Кики Торрес. Голод мучил их не меньше меня. А те, кто попадет к Амелии после нас, те, кто еще не слышал слов «приемная семья», что будет с ними? Я должна была сделать все, чтобы у Амелии отобрали лицензию. Но мне трудно было представить себе всех этих девочек, беспокоиться о них. Только одно было на уме – я сама голодаю и должна выбраться оттуда. Это желание спасти себя, а не их, было ужасно, отвратительно. Я не хотела быть такой. Но в глубине души мне было ясно – они поступили бы так же. Ни одна из них не волновалась бы за меня, если бы у нее появился шанс выбраться. Только дверью бы хлопнула.

– У меня прекратились месячные, – сказала я Джоан. – Мне приходится есть из мусорных баков. Не заставляйте меня ждать.

Преподобный Томас говорил, что в аду грешники равнодушны к страданиям друг друга, и это тоже часть их мучений. Раньше я не понимала, что значат эти слова.

Джоан купила мне еще одну булку. Я нарисовала портрет моей социальной работницы на обороте какого-то бланка, сделав волосы на рисунке чуть более пышными, серые глаза чуть более выразительными и проигнорировав прыщ на подбородке. Поставила дату и протянула ей. Год назад я была бы в ужасе, если бы кто-то счел меня бессердечной. Сейчас я хотела только одного – регулярного питания.

Джоан Пилер заявила, что никогда не видела такого ребенка, как я, что меня надо протестировать. Пару дней я заполняла бланки мягким черным карандашом: «Овца относится к лошади, как страус к…»Мне уже приходилось заполнять такие тесты, когда мы с матерью вернулись из Европы и в новой школе думали, что я умственно отсталая. Сейчас меня одолевал соблазн разрисовать бланки дурацкими картинками. Джоан сказала, что результаты многообещающие, что надо пересмотреть мое дело, отправить меня в школу для одаренных детей, что мое развитие выше уровня десятого класса и я могу уже учиться в колледже.

Она стала посещать меня раз в неделю, иногда даже два раза в неделю, возить меня обедать. Жареная курица, свиные отбивные, гамбургеры по полфунта в ресторанах, где все официанты были актерами. Нам приносили добавку – с луковыми кольцами, капустными листьями.

Во время этих обедов и ужинов Джоан Пилер рассказывала о себе. Она оказалась киносценаристом, работа в Службе опеки была лишь заработком. Киносценарист – я представила себе насмешливую ухмылку матери. Работа с детьми, разные случаи и истории подопечных служили Джоан материалом для нового сценария.

– Ты не представляешь, что мне приходилось видеть и слышать. Это невероятно.

Ее парень, Мэш, тоже был киносценаристом, работал в копи-центре Кинко. У них был белый пес по имени Каспер. Джоан хотела завоевать мое доверие, чтобы я побольше рассказывала ей о своей жизни. Материал для сценария. Творческий поиск, как она это называла. Женщина она современная, продвинутая, работает на свой округ, понимает, что к чему, – ей можно рассказывать все как есть.

Такая игра. Ей хотелось раздеть меня, обнажить мои чувства и мысли, и я закатывала до локтя рукав, чтобы показать ей несколько шрамов от собачьих зубов. Я терпеть ее не могла, но не могла и обойтись без нее. Джоан Пилер никогда не глотала целиком кусок маргарина, никогда не клянчила мелочь у стоянки перед винным магазином, чтобы позвонить социальному работнику. За ее гамбургеры я словно бы отрезала от себя куски, вырывала ошметки мяса из раны в бедре, чтобы насадить на самодельный рыболовный крючок. Разговаривая с Джоан, я рисовала обнаженных карнавальных танцовщиц в затейливых масках.