Текст книги "В погоне за счастьем"
Автор книги: Дуглас Кеннеди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
Я сделаю все, что ты только пожелаешь…
Все?
Да, дорогая. Все.
Тогда я попрошу тебя сделать две вещи. Первое: позвонить моему брату. Рассказать ему о том, что случилось. Рассказать все, без утайки.
Конечно, конечно. Я позвоню ему сразу, как только вернусь домой. А вторая просьба?
Больше не показывайся мне на глаза.
До него дошло не сразу.
Ты это не всерьез? – спросил он.
Я говорю это серьезно.
Молчание. Я наконец взглянула на него. Он плакал.
Извини, – сказала я. Он вытер слезы руками.
Я сделаю то, о чем ты просишь, – сказал он.
Спасибо.
Он словно оцепенел, прирос к полу.
Прощай, Джордж, – прошептала я и отвернулась.
После того как он ушел, вошла медсестра с маленьким керамическим лотком, в котором лежали шприц и ампула. Она поставила лоток на тумбочку, проткнула иглой резиновую пробку ампулы и наполнила шприц вязкой жидкостью.
Что это? – спросила я.
Это поможет вам заснуть.
Я не хочу спать.
Приказ врача.
Прежде чем я успела сказать что-то еще, игла впилась мне в руку. В следующее мгновение я отключилась. Когда я снова очнулась, было утро. Эрик сидел на краю моей постели. Он грустно улыбнулся мне.
Привет, – сказал он.
Я потянулась к его руке. Он придвинулся ближе, и наши пальцы сплелись.
Тебе позвонил Джордж? – спросила я.
Да.
И он сказал тебе…?
Да. Он все рассказал.
Я вдруг разрыдалась. Эрик обнял меня. Я уткнулась ему в плеча Мои рыдания все больше походили на истерику. Он крепче прижимал меня к себе. Я была безутешна. Никогда еще я не знала такого горя и отчаяния. И остановить поток слез было невозможно. Не знаю, как долго это продолжалось. Эрик молчал. Никаких слов утешения или соболезнования. Потому что слова ничего не значили. Мне не суждено было иметь детей. И это был ужасный я трагический факт, который, кто бы что ни сказал, уже невозможно было исправить. Трагедия делает все слова пустыми.
В конце концов я успокоилась. Я отпустила Эрика и снова откинулась на подушки. Эрик погладил меня по лицу. Мы долго молчали. Я все еще была в шоке. Он заговорил первым.
Что ж… – сказал он.
Что ж… – сказала я.
Мой диван – не самое удобное спальное место, но…
Он мне прекрасно подойдет.
Значит, решено. Пока ты спала, я поговорил с одной из медсестер. Они полагают, что тебя выпишут дня через три. Поэтому – если ты не возражаешь – я позвоню Джорджу и договорюсь с ним, когда можно будет подъехать к вам домой и собрать твои вещи.
Этот дом никогда не был моим.
Джордж по телефону казался очень взволнованным. Он умолял меня поговорить с тобой, чтобы ты изменила свое решение.
Об этом не может быть и речи.
Я так ему и сказал.
Ему нужно жениться на своей матери и закрыть этот вопрос.
Почему мне не пришло в голову сказать ему об этом?
Мне удалось слегка улыбнуться.
Здорово, что ты вернешься, Эс. Я скучал по тебе.
Я сама все изгадила, Эрик. Сама.
Не думай об этом, – сказал он. – Потому что это не так. Но продолжай выражаться в том же духе. Это немножко подправит зой рафинированный образ. Я одобряю.
Я сама устроила себе эту катастрофу.
Ну, это всего лишь интерпретация, которая гарантированно принесет тебе немало бесполезной печали.
Я этого заслуживаю.
Прекрати! Ты ничего подобного не заслуживаешь. Но все уже произошло. И со временем ты найдешь способ примириться с этим.
Я никогда не смирюсь.
Придется. У тебя нет выбора.
Почему? Я могу выпрыгнуть из окна.
Но только подумай, сколько дрянных фильмов ты тогда пропустишь.
На этот раз мне удалось рассмеяться.
Я тоже по тебе скучала, Эрик. Так скучала, что не выразить словами.
Пару недель поживем соседями, и уверен, разругаемся в и прах.
Скорее астероид рухнет на Манхэттен. Мы с тобой две половинки.
Красиво сказано.
Да. Ирландцы умеют говорить красиво.
Он закатил глаза и сказал:
Век живи – век учись.
Чертовски верно подмечено.
Я выглянула в окно. Был погожий летний день. Голубое небо. Яркое солнце. Ни намека на мрачное будущее. В такой день все должно было казаться бесконечным, возможным.
Скажи мне, Эрик…
Да?
Это всегда так тяжело?
Чтотяжело?
Всё.
Он засмеялся:
Конечно. Ты разве еще не поняла?
Иногда я думаю: смогу ли я когда-нибудь понять?
Он снова засмеялся:
Ты ведь и сама знаешь ответ на этот вопрос, не так ли?
Я неотрывно смотрела в окно, за которым открывался целый мир.
Боюсь, что да, – ответила я.
Часть третья
Сара
1
Что в Дадли Томсоне сразу привлекло мое внимание, так это его пальцы. Короткие, плотные, мясистые – совсем как сардельки. Уже потом взгляд оценил его крупное овальное лицо. Подбородок поддерживали два яруса жировых отложений. Образ дополняли редеющие волосы, круглые очки в роговой оправе и дорогущий костюм-тройка. Темно-серый, в широкую светлую полоску. Я догадывалась, что он сшит на заказ, уж очень ладно он сидел на его громоздкой фигуре. Кабинет был выдержан в стиле лондонского клуба джентльменов – деревянные панели, тяжелые зеленые бархатные шторы, массивный стол красного дерева, глубокие кожаные кресла. На самом деле все в Дадли Томсоне кричало об англофилии. И сам он казался безразмерной копией Т. С. Элиота [36]36
Томас Стернз Элиот (1888–1965) – американо-английский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии.
[Закрыть]. Только, в отличие от мистера Элиота, он не был поэтом в одеянии английского банкира. Дадли Томсон был адвокатом по бракоразводным процессам – сотрудником фирмы «Потхолм, Грей и Коннелл», влиятельной юридической конторы, где Эдвин Грей-етарший был старшим партнером.
Дадли Томсон пригласил меня в свой офис для беседы. Это случилось через три недели после моей выписки из Гринвичского госпиталя. Я жила в квартире брата на Салливан-стрит, по ночам ютилась на его продавленном диване. Как и предупреждала старшая медсестра госпиталя, после выписки меня ожидала серьезная депрессия. Она не ошиблась. Практически все три недели я безвылазно просидела в четырех стенах, лишь изредка выходила в магазин за продуктами или на вечерний двойной сеанс в Академию музыки на 14-й улице. Мне действительно не хотелось быть среди людей – уж тем более среди подруг, замужних и с детьми. При виде детской коляски на улице я впадала в ступор. Не по себе становилось всякий раз, когда я проходила мимо витрины магазина для будущих малышей. Удивительно, но после той истерики в Гринвичском госпитале я ни разу не плакала. Вместо этого я испытывала тупую тоску, и мне не хотелось ничего, кроме как заточить себя в четырех стенах квартиры Эрика. Что, собственно, я и делала, с молчаливого 6лагословения брата, проводя время за чтением низкопробных триллеров или прослушиванием коллекции пластинок. Я редко включала радио. Не покупала газет. Не подходила к телефону (да он собственно, почти и не звонил). Эрик – самый терпеливый мужчина на планете – не высказывался вслух насчет моего отшельничества. Ненавязчиво интересуясь моим самочувствием, он ни разу предложил мне выйти вечером в город, развлечься. Не позволял себе и комментариев по поводу моего хмурого вида. Он знал, что со мной происходит. И знал, что должно пройти время.
Прошло три недели моего добровольного заточения, и вот я получила письмо от Дадли Томсона. В нем он объяснял, что будет представлять интересы семьи Грей в бракоразводном процессе, и попросил согласовать с ним удобное для меня время визита в его офис. Он сообщил, что я могу прийти в сопровождении своего адвоката, хотя считал, что для меня это неразумная трата денег, поскольку Греи намерены урегулировать все вопросы по возможности быстро.
Найми адвоката, – посоветовал Эрик, когда я показала письмо. – Они хотят отделаться с максимальной для себя выгодой.
Но мне действительно ничего от них не нужно.
Ты имеешь право на алименты… или, по крайней мере, серьезную компенсацию. Это минимум из того, что эти мерзавцы должны тебе.
Я бы предпочла не связываться с ними…
Они использовали тебя…
Да нет, что ты.
Они использовали тебя в качестве инкубатора и…
Эрик, прекрати, не надо обращать это в драму с классовой подоплекой. Тем более что мы с Греями – представители одного класса.
И все-таки ты должна выжать из них как можно больше.
Нет, это было бы неэтично. И к тому же не мой стиль. Я знаю, чего я хочу от Греев. Если они дадут мне это, тогда я буду считать, что дело закрыто. Поверь мне, сейчас я больше всего хочу избавиться от мрачных мыслей.
По крайней мере, найди какого-нибудь ушлого адвоката, чтобы бился за твои интересы…
Мне никто не нужен. Таково мое кредо, Эрик. Отныне я не хочу ни от кого зависеть.
Итак, я назначила встречу с мистером Томсоном и появилась в 1 кабинете без адвокатского сопровождения. Его крайне удивило это обстоятельство.
Признаться, я рассчитывал увидеть вас сегодня хотя бы с одним советником, – сказал он.
В самом деле? – парировала я. – И это после того, как вы сами посоветовали не тратиться на адвоката?
Он наградил меня улыбкой, обнажив плохую работу дантиста (верный признак его глубокой англофилии).
Я никогда не рассчитываю на то, что кто-нибудь воспользуется моим советом, – сказал он.
Что ж, значит, я первая. Так, давайте перейдем к делу. Скажите, что вы намерены мне предложить.
Он слегка закашлялся и зарылся в бумагах, пытаясь скрыть удивление моей прямолинейностью.
Греи хотят быть великодушными, насколько это возможно…
Вы хотите сказать, Джордж Грейхочет быть великодушным. Я была – и до сих пор остаюсь– замужем за ним, а не за его семьей.
Да-да, конечно, – засуетился он, слегка смутившись. – Джордж Грей хочет предложить вам самое справедливое соглашение.
Каково его – и ваше– представление о «самом справедливом соглашении»?
Мы думали о сумме порядка двухсот долларов в месяц… подлежащей выплате до момента вашего повторного вступления в брак.
Я больше никогда не вступлю в брак.
Он попытался снисходительно улыбнуться. Ему это не удалось.
Я могу понять, вы сейчас расстроены, миссис Грей… учитывая обстоятельства. Но я уверен, что такой привлекательной и умной женщине, как вы, не составит труда найти нового мужа…
Я не нахожусь в поисках нового мужа. В любом случае, если бы я пыталась устроить свою жизнь, это было бы проблематично, ведь с медицинской точки зрения я теперь гнилой товаркак удачно выразилась моя свекровь.
Похоже, он смутился еще больше.
Да, я слышал о ваших… медицинских проблемах. Мне искрене жаль.
Спасибо. Но вернемся к делу. Боюсь, двести долларов в месяц – сумма неприемлемая. Моя зарплата в журнале «Суботним вечером/Воскресным утром» составляла триста долларов. Думаю, я заслуживаю этих денег.
Я уверен, что на триста долларов в месяц можно согласиться.
Хорошо. Теперь у меня есть встречное предложение к вам. Когда я говорила, что не планирую вновь выйти замуж, вы наверняка поняли, что, по сути, Джордж будет платить мне алименты до конца моей жизни.
Да, эта мысль пришла мне в голову.
Я бы хотела упростить решение этого вопроса. Я согласна принять единовременный платеж от Джорджа. Как только он будет сделан, я освобожу его от обязательств содержать меня в дальнейшем.
Он поджал губы:
И о какой сумме может идти речь?
Я была замужем за Джорджем почти пять месяцев. Два месяца пробыла с ним до свадьбы. Итого семь. Я бы хотела годовые элементы за каждый месяц. Получается…
Он уже производил подсчеты на листке бумаги.
Двадцать пять тысяч двести долларов, – сказал он.
Точно.
Это большая сумма.
Не такая уж большая, если подсчитать, что я проживу, при благоприятном раскладе, еще лет сорок пять – пятьдесят.
Я понял вашу мысль. Скажите, а эта цена – ваше начальное предложение?
Нет, цена окончательная. Либо Джордж соглашается выплатигь мне эту сумму немедленно, либо он содержит меня до самой моей смерти. Это понятно, мистер Томсон?
Более чем. Разумеется, я должен буду обсудить этот вопрос с Греями… прошу прощения, с Джорджем.
Что ж, вы знаете, где меня найти, – сказала я поднимаясь.
Он протянул мне руку. Я пожала ее. Рука была мягкой и рыхлой.
Могу я задать вам вопрос, миссис Грей?
Конечно.
Возможно, он покажется вам странным, если учесть то, что я представляю интересы вашего мужа, но, тем не менее, мне любопытно узнать: почему все-таки вы не хотите пожизненных алиментов?
Потому что я больше никогда не хочу иметь дело с Греями. И при желании вы можете передать это своим клиентам.
Он отпустил мою руку:
Думаю, они уже знают об этом. До свидания, миссис Грей.
Выходя из офиса конторы «Потхолм, Грей и Коннелл», я увидела Эдвина Грея-старшего, который шел по коридору прямо на меня. Он тотчас опустил глаза, чтобы не встречаться со мной взглядом. И прошел мимо, не сказав ни слова.
Оказавшись на улице, я тут же поймала такси и отправилась обратно на Салливан-стрит. Встреча с адвокатом выжала из меня все соки. Мне была непривычна роль жесткого переговорщика. Но я была довольна собой и тем, как я справилась с задачей. Немало удивтло меня и внезапно произнесенное решение больше не выходить замуж. Оно вырвалось спонтанно, без подготовки. Собственно, я даже не задумывалась об этом. Но видимо, это заявление отражало мое нынешнее внутреннее состояние. А уж что я подумаю о замужестве через несколько лет – то был другой вопрос. Одно я знала твердо: ничего не получается, когда сердце берет верх над разумом. Ничего не получается, когда разум берет верх над сердцем. Что, в свою очередь, означает…
Что?
Возможно, то, что мы этого не понимаем. И живем кое-как, по наитию.
Наверное, поэтому любовь всегда приносит разочарование. Мы влюбляемся, надеясь на то, что любовь сделает нашу жизнь полной, придаст нам сил, избавит от чувства неудовлетворенности собой, принесет стабильность, о которой мы все мечтаем. Но оказываетеся, любовь лишь обнажает свойственную нам нерешительность. Мн ищем опору в другом человеке. И, не находя ее, начинаем сомневаться – и в объекте своей страсти, и в себе самих.
Возможно, стоит признать собственную нерешительность, преодолеть природную слабость – и уж тогда двигаться вперед без разочарований.
Разумеется, пока снова не влюбишься.
Через два дня после моей встречи с Дадли Томсоном от него по почте пришло письмо. Он сообщал о том, что Джордж Грей принимает мое предложение о единовременной выплате суммы в 25 200 долларов – при условии, что я отрекаюсь(его слово) от любых дальнейших требований алиментов и/или других форм финансовой помощи. Половину этой суммы предлагалось выплатить сразу после моей подписи под юридически оформленным соглашением (каковое он составит, как только я уведомлю его о своем принципиальном согласии с этими условиями), а оставшуюся половину – при вступлении в силу официального постановления о разводе, что должно было произойти спустя двадцать четыре месяца (в те годы власти штата Нью-Йорк крайне неохотно выдавали бракоразводные документы).
Я позвонила мистеру Томсону и сказала, что согласна с его предложением. Через неделю по почте пришло соглашение. Оно было длинным и семантически сложным для не подкованного в юриспруденции обывателя вроде меня. Эрик тоже прочитал его и решил, что оно слишком запутанное. Поэтому в тот же день он нашел для меня адвоката, который жил по соседству. Его звали Джоэл Эбертс. Это был крупный мужчина лет под шестьдесят, и своим телосложением он больше походил на портового грузчика. У него был свой офис на углу Томсон и Принс-стрит – одна комната, с потертым линолеумом и лампами дневного света. Его рукопожатие напоминало тиски. Но мне понравился его грубоватый стиль.
Бегло просмотрев контракт, он присвистнул сквозь прокуренные зубы и спросил:
Вы действительно были замужем за сыном Эдвина Грея?
Боюсь, что да. А вы знакомы с Греями?
Думаю, что на их вкус я чересчур семит. Но в молодости я практиковал в области трудового права и какое-то время представлял интересы докеров бруклинских верфей. Вы когда-нибудь бывали на верфях?
Да, – тихо сказала я. – Однажды.
Как бы то ни было, фирма старика Грея заработала кучу денег, защищая частных инвесторов. У самого Грея была репутация такого переговорщика, он с каким-то особенным удовольствием выкручивал руки рабочим, когда обсуждались условия трудовых договоров. И вот ведь парадокс: он всегда выигрывал. Лично я ненавидел этого сукина сына, так что буду рад вам помочь. Шесть баксов в час – столько я беру за свои услуги. Устраивает?
Очень разумная цена. Пожалуй, даже слишком. Может, мне следует заплатить вам больше?
Здесь Виллидж, а не Уолл-стрит. Шесть баксов в час – моя ставка, и я не собираюсь повышать ее только потому, что вы имеете дело с конторой «Потхолм, Грей и Коннелл». Но позвольте вас спросить: почему вы хотите получить разовую выплату от этих негодяв?
У меня свои соображения.
Поскольку я представляю ваши интересы, вам лучше поделиться ими со мной.
Поколебавшись, я все-таки рассказала ему, какой ошибкой обернулся мой брак, каким кошмаром была свекровь, какой трагедией завершилась беременность. Когда я закончила, он потянулся через стол и коротко пожал мою руку:
Мне очень жаль, мисс Смайт. Вам действительно пришлось несладко.
Спасибо.
Послушайте, мне нужно два дня, чтобы во всем разобраться. Обещаю, что это не займет больше десяти – двенадцати часов работы.
Отлично, – сказала я.
Через неделю мистер Эбертс позвонил мне на квартиру Эрика.
Прошу прощения за задержку, но переговоры заняли больше времени, чем я на это рассчитывал.
Я думала, что и так все предельно ясно.
Мисс Смайт, когда дело касается юриспруденции, ничего не может быть предельно ясным. Как бы то ни было, ситуация токова. Сначала плохие новости: я потратил двадцать часов на этот контракт, так что моя работа обойдется вам в сто двадцать долларов, что, как я понимаю, вдвое выше первоначально названной цены, так уж получилось. Тем более что хорошие новости действии хорошие: отныне размер разовой выплаты в вашу пользу составит тридцать пять тысяч.
Тридцать пять тысяч долларов? Но мы с мистером Томсоном договорились о двадцати пяти.
Да, но я всегда стараюсь выбить для своих клиентов чуть больше, чем они просят. В общем, я поговорил со своим знакомым врачом, и он однозначно подтвердил, что мы можем подать иск против того горе-специалиста, которого вам навязала ваша свекровь, его зовут, напомните?
Доктор Айзенберг.
Да, точно, этот говнюк. Так вот, судя по тому, что сказал мой друг, Айзенберг оказался профессионально непригодным, скольку не смог вовремя определить сложный характер вашей беременности, а посему его можно признать ответственным за необратимый ущерб, причиненный вашему здоровью. Разумеется, этот плут Дадли Томсон попытался обойти вопрос о медицинской халатности, пока я не поставил его в известность, что, если Греи действительно хотят получить громкий и грязный бракоразводный процесс, то мы готовы им это устроить.
Но я бы никогда не пошла на это.
Поверьте мне, я это прекрасно знал. Все, что я делал, – это отчаянно блефовал. Потом я сказал им, что с учетом новых обстоятельств речь идет о пятидесяти тысячах отступных…
Боже правый!
Конечно, я знал, что они никогда не согласятся на эту сумму. Но в штаны они все-таки наложили – потому что уже на следующий день мне поступило встречное предложение о тридцатить пяи тысячах. Томсон говорит, что это их абсолютно окончательное предложение, но я почти уверен, что смогу выбить из них сорок…
Тридцать пять меня вполне устроит, – сказала я. – Честно говоря, я не думаю, что мне следует принимать эту новую сумму.
Почему нет, черт возьми? У Греев есть деньги. А с медицинской точки зрения они отчасти виноваты в том, что с вами произошло. И для них такой вариант соглашения вообще идеальный. Разом откупившись от вас, они избавляются от дальнейшей ответственности… вы ведь именно этого хотели, не так ли?
Да, но… я согласилась на сумму в двадцать пять тысяч.
Это пока вы не наняли адвоката. И поверьте мне как профессионалу: они перед вами в долгу.
Даже не знаю, что сказать.
А ничего не говорите. Просто возьмите деньги… и не стыдитесь этого.
По крайней мере, позвольте мне заплатить вам больше, чем сто двадцать долларов.
Зачем? Это моя ставка.
Спасибо вам.
Нет, это вам спасибо. Я получил чертовское удовольствие, одержав наконец победу над этим чертовым Эдвином Греем. Соглашение пришлют мне завтра, так что я позвоню, когда оно будет гоово к подписанию. И кстати, еще одна маленькая и тоже хорошая новость: они заплатят вам тридцать пять тысяч сразу же, при условии, что вы не будете оспаривать условия развода.
С чего вдруг я захочу их оспаривать?
То же самое сказал и я. Итак, договорились. Вы довольны?
Счастлива.
Не обольщайтесь. Вы позволите дать вам маленький совет мисс Смайт?
Пожалуйста.
Как принято говорить у нас в Бруклине, потратьте деньги с умом.
Я последовала этому совету. Когда через месяц поступил платеж, я положила деньги на банковский счет и занялась поиском квартиры. Потребовалась всего неделя, чтобы найти то, что я искала: солнечная квартира на первом этаже особняка постройки прошлого века, на углу 77-й улицы и Риверсайд-драйв. Квартира была просторная, с тремя светлыми комнатами, высокими потолками, деревянным полом. К гостиной примыкал небольшой альков, который идеально годился под кабинет. Но «изюминкой» квартиры – вызвавшей у меня немедленное желание приобрести ее– было наличие собственного садика. Да, пусть он представлял собой заплатку десять на десять из щербатого камня и жухлой травы, но я заранее знала, что смогу преобразить его. Только предстоит иметь собственный садик в центре Манхэттена – островок зелени посреди стекла и бетона. Ну и что ж, что стены квартиры были оклеены коричневыми цветастыми обоями. И кухня была старомодной – с антикварным холодильником, который, вероятно, требовал регулярных визитов мастера. Но агент по недвижимости сказала, что хочет сбросить триста долларов с запрашиваемой цены в восемь тысяч, чтобы компенсировать мне необходимые переделки. Я попросила ее прибавить к этой цифре еще двести долларов, тогда мы договоримся. Она согласилась. Поскольку это был городской особняк, мне не требовалось согласие совета жилищного кооператива. Ежемесячная квартплата составляла двадцать долларов. Я снова обратилась к Джоэлу Эбертсу, поручив ему заняться юридическим оформлением сделки. Расплатилась я наличными. И уже через неделю после того, как впервые увидела эту квартиру, стала ее хозяйкой.
Моя сестра, оказывается, частный собственник, – лукаво произнес Эрик, когда оглядывал мою будущую квартиру за несколько дней до того, как сделка состоялась.
Даже не представляю, какие обвинения посыплются дальше. Наверное, назовешь меня буржуем-капиталистом.
Я не с идейных позиций, а лишь в порядке насмешки. Есть разница, ты знаешь.
В самом деле? Ни за что бы не подумала, товарищ.
Шшш…
Да брось ты свою паранойю. Я сомневаюсь в том, что мистер Гувер напичкал «жучками» эту квартиру. Тем более что предыдущей владелицей была безобидная старушка латышка…
Для Гувера каждый человек – потенциальный ниспровергатель. Ты разве не читала, что творится в Вашингтоне? Кучка конгрессменов вопит о том, что красные уже в Голливуде. Призывают создать комиссию по расследованию проникновения коммунистических идей в индустрию развлечений.
Это касается только Голливуда.
Поверь мне, если Конгресс начинает охоту за коммунистами в Лос-Анджелесе, очень скоро они перекинутся на Нью-Йорк.
Как я уже тебе говорила, если вдруг это и случится, все, что от тебя требуется, – это сказать им о том, что ты вышел из партии в сорок первом, и от тебя отстанут. Как бы то ни было, ты всегда можешь напомнить федералам, что у тебя есть сестра-капиталистка, частная собственница…
Очень смешно.
Скажи мне прямо, Эрик: тебе нравится эта квартира?
Он оглядел пустую гостиную:
Да, в ней есть огромный потенциал. Особенно если ты избавишься от этих восточноевропейских обоев. Как ты думаешь, что отображают эти мотивы? Весну в Риге?
Понятия не имею, но они исчезнут вместе с кухней, прежде чем я заселюсь сюда.
Ты уверена, что хочешь жить в Верхнем Вест-Сайде? Я хочу сказать, место здесь уж больно тихое.
Знаешь, единственное, чего мне не хватает после Старого Гринвича, так это ощущения открытого пространства. Вот мне так нравится это место. В минуте ходьбы Риверсайд-парк. И Гудзон. К тому же у меня будет собственный садик…
Все, хватит. Я уже слышу в твоих речах интонации Торо в его «Уолдене» [37]37
Имеется в виду роман «Уолден, или Жизнь в лесу» американского писателя и философа Генри Торо (1817–1862).
[Закрыть].
Я рассмеялась.
После того как я заплачу за эту квартиру и ее обустройство, у меня в банке еще останется около тридцати двух тысяч– это включая деньги, полученные в наследство от родителей, которые я жила в государственные облигации.
В отличие от своего брата-транжиры.
Вот об этом я и хотела с тобой поговорить. Агент по недвижимости, которая продала мне эту квартиру, сказала, что есть еще одна, на третьем этаже. Почему бы мне не купить ее для тебя и…
Он не дал мне договорить.
Ни в коем случае, – отрезал он.
Не надо так категорично отмахиваться от этой идеи. Я хочу сказать, что твое жилье на Салливан-стрит – не лучший вариант…
Оно меня вполне устраивает. Это все, что мне нужно.
Да будет тебе, Эрик, это же студенческая студия. Дурные декорации «Богемы» – а тебе ведь уже почти тридцать пять.
Я прекраснознаю, сколько мне лет, Эс, – сердито произнес он. – Точно так же как знаю, что мне нужно, а что нет. В чем я точно не нуждаюсь, так это в твоей чертовой благотворительности, поняла?
Я опешила от его резкого тона.
Я всего лишь предложила это как идею. Я ведь знаю, что ты любишь Верхний Вест-Сайд, поэтому, если бы ты присмотрел квартиру в центре города…
Мне ничего от тебя не нужно, Эс.
Но почему? Я могу помочьтебе.
Потому что я не хочу помощи. Не хочу чувствовать себя неудачником.
Ты ведь знаешь, что я так не думаю.
Зато ятак думаю. Так что… спасибо за внимание, как говорится.
Но ты хотя бы обдумай мое предложение.
Нет. Вопрос закрыт. Но вот тебе практический совет от непрактичного парня: найди себе толкового биржевого брокера, и пусть он инвестирует твои тридцать две тысячи в высокодоходные акции: «Дженерал Электрик», «Дженерал Моторс», «Ар-Си-ЭЙ»…ну и тому подобные. Говорят, что и «Ай-Би-Эм» тоже лакомый кусок – хотя они еще только встают на ноги.
Я и не знала, что ты следишь за рынком, Эрик.
А как же, бывшие марксисты-ленинцы всегда снимают самые сливки.
Когда спустя несколько дней квартира перешла в мою собственность, я наняла декоратора, чтобы содрали обои, оштукатурили стены и покрасили их белой матовой краской. Я поручила ему спроектировать простую современную кухню, главным украшением которой должен был стать новый холодильник «Амана». Весь ремонт обощелся мне в шестьсот долларов, и за эту цену декоратор согласилась также отциклевать и покрыть лаком полы, построить два стеллажа для книг во всю стену, выложить кафелем ванную. Как и все остальные помещения, ванная тоже стала белой. Оставшиеся четыреста долларов моего бюджета на обустройство ушли на покупку мебели: антикварной кровати с медной спинкой, высокого кованного комода, простого дивана «Кнолл», обитого нейтральной бежевой тканью, большого удобного кресла (с такой же обивкой) и письменного стола из сосны. Поразительно, сколько можно было купить в то время на четыреста долларов – моего бюджета хватило и на два коврика, несколько настольных светиков, хромированный кухонный стол в комплекте с двумя стульями.
Ремонт занял около месяца. Всю мебель завезли утром того дня, когда маляры наконец освободили квартиру. К ночи – благодаря помощи Эрика – все было расставлено по местам. В течение следующих нескольких дней я закупала необходимые мелочи: тарелки, стаканы, кухонную утварь, полотенца. Я все-таки превысила свой бюджет на полтораста долларов, которые ушли на покупку ультрасовременного радиоприемника с патефоном – оба были встроены в большой ящик из красного дерева. Это бьш роскошь, но совершенно необходимая. Прочитав в журнале «Лайф» о «домашнем концертном зале» (да, так это называлось) фирмы «Ар-Си-Эй», я поняла, что обязательно его куплю… пусть даже он и стоил бешеных денег: 149,95 доллара. И вот наконец. он стоял в моей квартире, и из него лились мощные вступительные аккорды Третьей симфонии Брамса. Меня окружала мебель которую я впервые в жизни купила сама. У меня вдруг появилась своя собственность. И я почувствовала себя очень взрослой – и oпустошенной.
О чем задумалась? – спросил Эрик, протягивая мне бокал игристого вина в честь новоселья.
Просто не верится.
Не верится, что стала хозяйкой такого добра?
Не верится, что в итоге оказалась здесь.
Могло быть куда хуже. Так бы и томилась в исправительной колонии Греев в Старом Гринвиче.
Да. Пожалуй, в разводе есть свои плюсы.
Ты чувствуешь себя виноватой. Я же вижу.
Я знаю, это покажется глупым, но я не могу избавиться от мысли, что это несправедливо – получить все это без…
Без чего? Без страданий? Мук? Жертв?
Я засмеялась:
Да. Что-то в этом роде.
Обожаю мазохистов. Как бы то ни было, Эс, лично я считаю, что даже тридцать пять тысяч не могут компенсировать того, ты никогда…
Прекрати, – остановила я его.
Извини.
Не стоит извиняться. Это моя проблема. И я как-нибудь примирюсь с ней.
Он обнял меня за плечи.
Тебе не надо ни с чем мириться, – сказал он.
Нет, я должна. Иначе…
Что?
Иначе я совершу какую-нибудь глупость… вроде того, что обращу ее в главную трагедию своей жизни. А я не хочу этого. Я не создана для роли страдающей героини. Это не мой стиль.
По крайней мере, дай себе время привыкнуть к новым обстоятельствам. Прошло ведь всего два месяца.
Со мной все в порядке, – солгала я. – Все в полном порядке.
По правде говоря, я не так плохо справлялась со своими переживаниями. Потому что старалась заполнить каждый час. Переселившись в новую квартиру, я успела встретиться с десятком биржевых брокеров, прежде чем остановила свой выбор на Лоуренсе Брауне– муже моей подруги по Брин-Мору, Вирджинии Свит. Она вышла замуж за Лоуренса сразу после колледжа и теперь занималась хозяйством и тремя малышами в огромном и бестолковом доме колониального стиля в Оссининге. Но я доверила свои финансовые дела Лоуренсу вовсе не из-за знакомства с Вирджинией – скорее решающую роль сыграло то, что он был единственный брокер, который не разговаривал со мной в покровительственном тоне и не сыпал фразами вроде: «Я знаю, вы, дамочки, не слишком сильны в цифрах… разве что когда это касается талии, xa-xal»(то была распространенная мужская острота того времени). Лоуренс, напротив, подробно расспрашивал меня о моих долгосрочных финансовых целях ( надежность, надежность и еще раз надежность) и отношении к риску ( избежать любой ценой).
Ты хочешь, чтобы эти деньги принесли тебе немедленный доход? – спросил он.
Ни в коем случае, – ответила я. – Я планирую в ближайшее время вернуться на работу. Меня совершенно не устраивает роль праздной богачки. Прожигать жизнь я не намерена.
А если ты снова выйдешь замуж?
