Текст книги "В погоне за счастьем"

Автор книги: Дуглас Кеннеди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Я и не знал, что в тебе столько жестокости, – сказал он.

Жестокости? Все, что я делаю, – это отвечаю на идиотские обвинения в том, что, оказывается, нужно получить твое письменное одобрение, прежде чем разорять семейный бюджет бешеными тратами в размере двадцати долларов на покупку велосипеда…

Молчание. Наконец он произнес:

Я не просил тебя получать письменного одобрения.

Вот тогда я залпом допила свой мартини и бросилась в спальню, хлопнула за собой дверью и рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Минуту спустя раздался осторожный стук в дверь.

Ты ведь не плачешь, нет? – спросил он с тревогой в голосе.

Конечно, не плачу. Я слишком зла, чтобы плакать.

Могу я войти?

Входи, это и твоя комната.

Дверь открылась. Он робко приблизился к кровати. В правой руке он держал мой бокал с мартини, уже снова наполненный.

В знак примирения, – сказал он, протягивая мне бокал. Я села и взяла из его рук бокал. Он опустился рядом со мной на корточки, чокнулся со мной. – Говорят, первые десять лет брака самые трудные.

Я попыталась улыбнуться.

Я просто пошутил, – сказал он.

Я знаю.

У нас какое-то не слишком радостное начало, да?

Да, действительно.

Что я должен сделать?

Для начала перестать относиться ко мне как к домработнице. Да, я сижу дома, и это означает, что я занимаюсь покупками и веду хозяйство. Но то, что я финансово зависима от тебя, не накладывает на меня обязанность прислуживать тебе.

Я никогда не относился к тебе как к служанке.

Поверь мне, это было. И я хочу покончить с этим раз и навсегда.

Хорошо, – сказал он и отвернулся, словно ребенок, которого только что отругали.

И что касается денег… ты очень скоро поймешь, что в вопросах трат я остаюсь верна своим новоанглийским корням. Меня не интересуют меха, бриллианты, круизы на «Куин Мэри», и я никогда не стремилась «равняться на Джонсов» [33]33
  Девиз общества потребления, означающий: стараться поддерживать тот же потребительский статус, что и условные «продвинутые» Джонсы.


[Закрыть]. Не думаю, что велосипед можно приравнять к предметам роскоши, тем более что я купила его для поездок за продуктами.

Он взял меня за руку:

Ты права. Я не прав. Прости меня.

Ты это искренне говоришь?

Конечно. Просто я еще не привык жить с женой.

Я не жена. Я – Сара Смайт. Есть разница. Помни об этом.

Конечно, конечно, – сказал он.

Мы оба отхлебнули мартини.

Я хочу, чтобы у нас все получилось, Сара.

Я приложила руку к животу:

Должно получиться. В силу объективных причин.

Мы сделаем так, что все получится. Обещаю.

Он поцеловал меня в губы, нежно коснулся моих волос.

Хорошо, – сказала я и погладила его по щеке.

Я рад, что мы поговорили об этом.

Я тоже.

Он притянул меня к себе и крепко обнял. Потом сказал:

Ну что там мясной пирог, готов?

Пирог был готов. Мы спустились на кухню и поужинали. Он похвалил мою стряпню. Одобрил и торт из семи коржей и долго смеялся, когда я рассказала ему, что Беа назвала его сладкоежкой. Мы пошли в постель. Занялись любовью. На этот раз ему удалось продержаться почти две минуты. Казалось, он был искренне рад этому. Потом он страстно поцеловал меня в губы, поднялся с постели и ударился об тумбочку, которая по-прежнему разделяла наши кровати. Забираясь под одеяло, он сказал: – Надо как-нибудь передвинуть эту чертову тумбу.

В ту ночь я спала хорошо. Но рано утром меня растормошил Джордж. Даже заспанная, я сумела заметить, что он чем-то сильно расстроен.

Что случилось, дорогой? – спросила я.

Мои костюмы…

Что?

Мои костюмы. Куда ты повесила мои костюмы?

Я отнесла их в химчистку.

Что?

Я окончательно проснулась:

Ты просил меня отгладить их, я и отнесла в химчистку…

Я просил, чтобы ты сама это сделала.

Я не умею гладить костюмы.

Не умеешь? В самом деле?

Извини, в Брин-Море нас не обучали таким фундаментальным наукам.

Ты опять со своими злобными шуточками.

Я же не виновата в том, что ты такой беспечный.

Беспечный?В чем, по-твоему, я должен идти сегодня на работу?

А что с костюмом, в котором ты был вчера?

Он мятый.

Тогда отгладь его сам.

Он подошел к шкафу и со злостью снял костюм с вешалки.

Хорошо, я поглажу, – сказал он. – Потому что я знаю, как это делается.

Здорово, что Принстон хотя бы чему-то тебя научил.

Я снова откинулась на подушку, накрылась с головой одеялом. В этой позе я пролежала с полчаса, пока не расслышала, как хлопнула входная дверь, возвестив о том, что Джордж ушел на работу. Пока я лежала, у меня в животе все бурлило. Меня тошнило. Но это был вовсе не токсикоз, мучивший меня по утрам. Это было отчаяние.

Разумеется, Джордж чувствовал себя виноватым после этой утренней перепалки – и вскоре после полудня курьер доставил мне огромный букет цветов, сопровождаемый открыткой:

Я хорошо отутюженный дурак.

И я люблю тебя.

По крайней мере, это было хоть немного остроумно.

Когда в тот вечер Джордж вернулся домой, он вел себя так, будто прошел обряд очищения. Естественно, пришел не с пустыми руками: привычное подношение в виде букета цветов было подкреплено коробкой шоколада… это отражало степень его страданий от осознания собственной вины.

Два букета за один день? – спросила я, кивнув на двенадцать роз на длинных стеблях, доставленных утром. – Напоминает репетицию похорон.

У него вытянулось лицо.

Ты не любишь цветы?

Я пыталась пошутить.

Конечно, конечно, – сказал он. – Я просто так спросил, чтобы убедиться.

Спасибо тебе.

Нет, это тебе спасибо.

За что?

За то, что миришься со мной. Я знаю, что это нелегко.

Все, чего я хочу, это справедливости в отношениях между нами.

Я все понял. Я обещаю, что так и будет.

Честно?

Он заключил меня в объятия:

Я все не так истолковал. Но я исправлюсь.

Хорошо, – сказала я и поцеловала его в лоб.

Я люблю тебя.

Я тебя тоже, – поспешно сказала я, надеясь, что это прозвучало убедительно.

Но голова у Джорджа уже была занята другим, потому что он спросил:

Это что, мясной пирог так пахнет? – Я кивнула. – Ты прелесть.

В течение следующих недель Джордж действительно пытался установить между нами entente cordiale [34]34
  Сердечное согласие (фр.).


[Закрыть]. Он исключил из своего лексикона все домашние претензии. Он не стал просить Беа звонить мне с новыми рецептами его любимых блюд. Он смирился с тем, что я не умею гладить костюмы. Он не стал возражать, когда я предложила платить по пять долларов дважды в неделю за услуги приходящей домработницы. Он старался быть внимательным, тем более что моя беременность становилась все заметнее и я быстро уставала. Он пытался быть любящим и заботливым.

Короче говоря, он пытался. И я тоже. Пыталась приспособиться к домашней жизни – к жизни вдали от режущих слух ритмов и многоликости большого города. Я пыталась приспособиться к ведению хозяйства, стать той, кем я втайне клялась никогда не становиться: провинциальной домохозяйкой.

И больше всего я пыталась приспособиться к браку – к этому ощущению общего пространства, общих занятий, общих целей и судьбы. Только в глубине души я знала, что ничего общего между нами нет. Если бы не та биологическая случайность, наша помолвка давно была бы расторгнута (тем более после знакомства с его властной матерью). Но вместо этого мы были вынуждены играть в хозяев собственного дома, притворяться счастливыми молодоженами, втайне сознавая, что все это обман. Потому что не было никакой опоры в наших отношениях – ни дружбы, ни взаимопонимания. Не говоря уже о любви.

Я чувствовала, что и Джордж об этом знает. Прошел месяц после свадьбы, а нам уже не о чем было говорить. Да, мы вели разговоры, но вымученные, скучные, прерываемые долгим молчанием. У нас не было общих интересов. Его друзья по Коннектикуту были типичными членами загородных клубов. Мужчины, казалось, могли говорить только о гольфе, индексе Доу Джонса и злодеяниях Гарри Трумэна. Женщины обменивались кулинарными рецептами и советами по воспитанию детей, планировали утренние посиделки за чашкой кофе, поглядывали на меня с большой подозрительностью. И не потому, что я кичилась своим нью-йоркским прошлым. Я сходила на три утренника, честно пыталась участвовать в обсуждении проблем послеродовых растяжек и выпечки по-настоящему сочного бисквита. Думаю, они чувствовали, что все это мне неинтересно. Я не была «одной из них». Я казалась им слишком ученой, сдержанной и совсем не увлеченной своим новообретенным статусом замужней женщины. Я действительно очень старалась вписаться в их круг, но чужака всегда можно унюхать. Тем более когда этим занимается сплоченная клика домохозяек.

Эрик настоял на том, чтобы навещать меня раз в неделю. Он caдился на поздний утренний поезд, отходящий с Центрального вокзала, и проводил со мной целый день, а уезжал на вечернем поезде в 6:08… как раз, чтобы не встретиться с Джорджем. Я готовила для нас ланч. Потом, если была хорошая погода, я договаривалась с Джо Фланнери, хозяином гаража (мы с ним очень подружились), насчет велосипеда для Эрика, и мы ехали на Тоддз-Пойнт и проводили день на пляже.

Я тебе кое-что скажу, Эс, – признался Эрик однажды в середине мая, когда мы валялись на песке, нежась под ранним летним солнцем. – Старый Гринвич, может, и есть самый пресный уголок земного шара… но за это побережье я готов простить ему все.

Этот берег – мое лекарство, – сказала я.

Все так плохо, да?

Ну, он, конечно, не бьет меня обрезком трубы и не приковывает цепью к батарее…

По крайней мере, это было бы колоритно…

Я громко рассмеялась:

У тебя все-таки пристрастие к черному юмору, Эрик.

Ты только сейчас догадалась?

Нет, но, возможно, в содоме и гоморре Манхэттена твой юмор не так бросался в глаза.

В то время как здесь, в сердце утонченного аристократизма…

Если бы ты жил здесь, тебя бы сочли антихристом. И возможно, спалили бы прямо на изумрудной лужайке.

Как ты это выдерживаешь?

Я часто прихожу сюда.

Скучаешь по городу?

Всего лишь раз пять за час.

Тогда скажи ему, что ты хочешь вернуться обратно.

С таким же успехом я могла бы сказать ему, что хочу переехать в Москву. Как бы то ни было, его мать и слышать об этом не захочет. А если Джулия Грей чего-то не хочет слышать, значит, тема закрыта.

Готов поспорить, она сует свой нос повсюду.

Причем не скрывая этого. Бесстыдно. В первые две недели она нас не трогала. Но теперь, когда медовый месяц позади, она звонит мне каждый день.

Повезло.

Я никогда раньше не говорила этого ни о ком… но я действительно ненавижу ее.

Что, настолько все плохо?

Да.

И судя по всему, дальше могло быть только хуже. Поскольку отныне я была законной супругой ее сына, миссис Грей считала себя вправе контролировать каждый мой шаг. К тому же она ясно дала мне понять, что рассматривает меня исключительно в роли несушки потомства рода Греев.

Она звонила мне каждый день, ровно в девять утра.

Здравствуй, дорогая, – коротко приветствовала она меня. И, не тратя время на обмен любезностями, переходила сразу к делу, сообщая о распорядке, который она составила для меня на этот день.

Я записала тебя на прием к лучшему акушеру Гринвича.

Но мне нравится местный доктор.

Ты имеешь в виду доктора Рейда?

Да, я имею в виду Питера Рейда. Его кабинет в пяти минутах ходьбы от моего дома, и, что самое главное, мне с ним комфортно.

Я уверена в том, что он очень милый. Но тебе известно, где он учился медицине? В университете Макджилла, в Монреале.

Это отличный университет. И насколько мне известно, в Канаде рождаютсядети. Так что я не сомневаюсь в том, что доктор Рейд…

Она перебила меня:

Моя дорогая, Макджилл, может, и неплохой университет, но это не американский университет. В то время как специалист, к которому я тебя отправляю, – доктор Айзенберг – учился в Гарварде. Ты ведь слышала про Гарвард, не так ли, дорогая?

Я промолчала.

Ко всему прочему, он еще главный акушер «Дркторз хоспитал», практикует и на Манхэттене, и в Гринвиче. И он еврей.

А при чем здесь это?

Из евреев всегда получаются лучшие доктора. Это как-то связано с их врожденным чувством социальной неполноценности, которое заставляет их быть более добросовестными и скрупулезными. Потому что им все время нужно трудиться больше других, чтобы доказать свою состоятельность. Тем более в случае доктора Айзенберга, который до сих пор пытается получить членство в Гринвичском загородном клубе. Я надеюсь, ты не против того, что тебя осмотрит еврей, дорогая?

Конечно нет. Я против тог, чтобы мне указывали, к какому доктору идти.

Но, дорогая, ведь мы оплачиваем твое медицинское обслуживание…

Платит мой муж…

Нет, дорогая. Зарплаты Джорджа хватает на то, чтобы oплатить услуги доктора Рейда, но не такого светила, как Милтон Айзенберг.

Тогда я не пойду к доктору Айзенбергу.

Конечно, пойдешь, дорогая. Потому что это наш внук. И мы должны дать ему самое лучшее.

Позвольте мне судить о том, какой доктор лучше подходит для…

Вопрос закрыт, дорогая. Визит к доктору Айзенбергу назначен на десять тридцать завтрашнего утра. Я пришлю за тобой такси к десяти часам.

Не попрощавшись, она повесила трубку. Когда в тот вечер я поделились своим возмущением с Джорджем, он только пожал плечами и сказал:

Но она хочет, как лучше.

Нет, это не так.

Она хочет, чтобы тебя осмотрел лучший врач.

Она хочет манипулировать всем и вся.

Ты несправедлива…

Несправедлива? Несправедлива? И ты осмеливаешься говорить со мной о справедливости?

Относись к ней с юмором, пожалуйста. Это всем облегчит жизнь.

Так я стала пациенткой доктора Айзенберга – грубого и неприветливого старикана, лишенного какой бы то ни было теплоты, зато с непомерно раздутым самомнением. Неудивительно, что миссис Грей одобрила его кандидатуру.

Ежедневные телефонные звонки стали нормой моей жизни. Каждый день возникало какое-то новое дело, которое миссис Грей считала необходимым обсудить со мной. Чаще всего речь шла о какой-то бессмыслице.

Здравствуй, дорогая. Я хочу, чтобы ты сходила в «Каффс» на Саунд-Бич-авеню и купила своему мужу утренний выпуск «Уолл-стрит джорнал». Там статья про его однокашника по Принстону, Прескотта Лоуренса, который делает потрясающую карьеру на Уолл-стрит.

Насколько я знаю, Джордж получает «Уолл-стрит джорнал» в банке.

А вдруг сегодняне получит? Так что будь умницей, сходи в «Каффс» и купи газету.

Хорошо, хорошо, – сказала я, даже не собираясь исполнять эту глупую директиву. Уже днем раздался стук в дверь. На пороге стоял посыльный с копией «Уолл-стрит джорнал» в руке.

Вот газета, которую вы заказывали, – сказал он.

Я не заказывала.

Ну значит, кто-то заказал для вас.

Через час последовал телефонный звонок.

Дорогая, ты получила газету?

Я промолчала.

Обязательно проследи, чтобы Джордж прочитал статью о Прескотте Лоуренсе. И пожалуйста, на будущее: не надо так бурно реагировать на мои маленькие просьбы.

Изо дня в день она изводила меня своими звонками. Совершенно естественно, что месяце на четвертом моей беременности я сорвалась. Был жаркий июльский день – столбик термометра неумолимо полз вверх, влажность не отставала. В доме было невыносимо жарко. Я изнывала от духоты и чувствовала себя раздутой. спальня больше напоминала парилку. Вот уже несколько ночей я плохо спала.

И вот, как обычно, утром позвонила миссис Грей:

Доброе утро, дорогая…

Прежде чем она успела изложить свой распорядок дня, я повесила трубку. Телефон тут же зазвонил снова. Я не подошла. Спустя пять минут – еще звонок, но я не сняла трубку. И не отвечала весь день, хотя звонки раздавались с интервалом в двадцать минут.

После трех пополудни телефон замолчал. Я испытала невыразимое облегчение. Ведь я одержала маленькую победу. Наконец-то она уяснила, что к чему. И больше не будет травить меня.

Часам к шести вечера телефон вернулся к жизни. Решив, что это Джордж звонит предупредить меня о том, что задерживается на работе, я сняла трубку. Это была моя ошибка.

Здравствуй, дорогая.

Ее голос был, как всегда, невозмутимым.

Тебя не затруднит объяснить мне, почему ты бросила трубку сегодня утром?

Потому что я не хотела разговаривать с вами.

Возникла пауза. Я почувствовала, что она слегка опешила от такого заявления. Наконец она сказала:

Это недопустимо.

Мне плевать, допустимо это или нет. Просто я больше не стану мириться с вашим возмутительным поведением по отношению ко мне.

Она хохотнула:

Подумать только, мы сегодня такие смелые.

Дело не в смелости. Просто с меня довольно.

Боюсь, что тебе придется смириться с моей назойливой натурой. Потому что ты вышла замуж за моего сына и…

То, что я вышла замуж за вашего сына, не дает вам права диктовать мне, что делать.

Напротив, у меня есть все права. Ты носишь моего внука…

Он или она, это мой ребенок.

Только попробуй сбежать от этого брака, и ты очень скоро узнаешь, чей это ребенок.

Я не собираюсь бежать от брака.

Да нет, собираешься. Иначе почему твой брат навещает тебя каждую неделю?

Потому что он мой брат, вот почему. И мне здесь одиноко.

Это потому, что никто не испытывает к тебе симпатий, дорогая. Ты не вписываешься в местное общество… уверена, на это ты и жалуешься своему любимому братцу, пока вы коротаете время на пляже Тоддз-Пойнт…

Черт возьми, откуда вам известно про визиты моего брата?..

Городок маленький. Люди говорят. И что важно, говорят мне. И, дорогая, больше не произноси при мне ругательств. Я этого не переношу.

Мне плевать, что вы переносите, а чего нет…

Охотно верю, – мягко произнесла она. – Только помни: если ты захочешь уйти от Джорджа, меня это вполне устроит, как и мистера Грея. Только оставишь нам ребенка…

До меня не сразу дошел смысл ее слов.

Что вы сказали? – прошептала я.

Ее тон оставался мягким, сердечным.

Я сказала, что буду очень счастлива, если ты оставишь Джорджа после родов… конечно, при условии, что мы оформим опеку над ребенком.

Мы?

Джордж, разумеется… юридически.

Трубка задрожала в моей руке. Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

Вы сами слышите, что говорите? – спросила я.

Какой странный вопрос, – фальшиво засмеялась она. – Естественно, я слышу, что говорю. Вопрос в другом: слышишь ли ты, дорогая?

Скажем, если я просто исчезну…

Куда? Подашься в леса? Снимешь какую-нибудь хибару в большом городе? Ты знаешь, что мы не пожалеем денег, чтобы найти тебя. И мы тебя найдем. В этом не сомневайся. И когда это произойдет, факт твоего бегства лишь укрепит наши позиции в суде. Конечно, ты можешь дождаться, пока родится ребенок, а потом подать на развод. Но прежде чем ты выберешь этот вариант, подумай: мистер Грей – партнер одной из наиболее влиятельных юридических компаний Уолл-стрит. При необходимости вся юридическая мощь этой конторы будет направлена против тебя. Поверь мне, суд признает тебя недобросовестной матерью, прежде чем ты успеешь открыть рот.

Трубка снова затряслась в руке. Мне вдруг стало нехорошо.

Ты еще на проводе, дорогая? – спросила она.

Я не могла говорить.

Я тебя огорчила, дорогая?

Молчание.

О, я чувствую, что огорчила. Хотя на самом деле всего лишь пыталась обрисовать тебе последствия, если вдруг ты решишься на какую-нибудь глупость. Но ты ведь не будешь делать глупостей, да, дорогая?

Молчание.

Я жду ответа.

Молчание. Я не могла даже пошевелить губами.

Ответ. Сейчас же.

Нет, – прошептала я, – я не наделаю глупостей. – И положила трубку.

Когда вечером вернулся Джордж, он застал меня в постели, укутанную одеялом. Он встревожился не на шутку:

Дорогая? Дорогая?

Он потряс меня за плечо. Я посмотрела на него отсутствующим взглядом.

Дорогая, что случилось?

Я не ответила. Потому что не чувствовала в себе сил ответить ему. Я словно лишилась дара речи. Я была здесь, но меня здесь не было.

Дорогая, умоляю, скажи мне, что случилось.

Я безучастно смотрела на него. В голове было на удивление пусто. Вакуум.

О боже… – произнес Джордж и выбежал из комнаты.

Я отключилась. Когда я пришла в себя, подоспела помощь – в виде моей свекрови. Она стояла в изножье кровати, Джордж – рядом с ней. Увидев, что я открыла глаза, Джордж встал возле меня на колени, начал гладить меня по голове.

Тебе лучше, дорогая? – спросил он.

Я по-прежнему не могла говорить. Он повернулся к матери, вид у него был встревоженный. Она кивнула головой в сторону двери, делая ему знак выйти. Как только за ним закрылась дверь, она подошла и села на кровать Джорджа. Она долго смотрела на меня. Ее взгляд был холодным и бесстрастным.

Полагаю, это я виновата во всем, – произнесла она, как всегда, сдержанно.

Я отвела взгляд. Мне было невыносимо смотреть на нее.

Я знаю, что ты меня слышишь, дорогая, – сказала она. – Точно так же, как знаю и то, что все эти недомогания – следствие глубокой личной слабости и чаще всего провоцируются собственной мнительностью. Так что меня не проведешь. Заруби себе это на носу.

Я закрыла глаза.

Что ж, продолжай притворяться спящей, – сказала она. – Как притворилась и с этим нервным срывом. Конечно, будь это связано с твоей беременностью, я бы тебе, возможно, и посочувствовала. Я сама ненавидела это состояние. Ненавидела каждую минуту своей беременности. Полагаю, и ты тоже. Тем более что так ненавидишь семью, в которую попала.

Она была права в том, что касалось моей ненависти к их семье. Но вот в моих чувствах к беременности ошибалась. Я презирала среду, в которой оказалась по собственной воле. Презирала абсурдность моего брака, омерзительную натуру миссис Грей… Единственное – единственное, – что помогало мне сохранить душевное равновесие, это был мой ребенок, которого я носила под сердцем Я не знала, кто у меня родится и каким вырастет этот человечек. Но я знала, что испытываю к нему или к ней глубокую, чистую, беззаветную любовь. Я даже сама до конца не понимала этой любви. Если бы меня спросили, я бы, наверное, не смогла толком объяснить ее природу. Потому что в ней не было ни крупицы рационального или осмысленного. Она просто была всепоглощающей. Ребенок был моим будущим, моим raison d'etre [35]35
  Смысл жизни (фр.)


[Закрыть].

И вот миссис Грей посмела замазать это будущее черной краской.

Если ты захочешь уйти от /Джорджа, меня это вполне устроит, как и мистера Грея. Только оставишь нам ребенка…

У меня в голове начал вырисовываться состряпанный ею сценарий. Рождается ребенок. Мне разрешают подержать его в руках несколько минут. Потом заходит нянечка и говорит, что должна вернуть его в детскую. Как только у меня забирают ребенка, появляется судебный пристав с предписанием. Миссис Грей исполнила свою угрозу.

Поверь мне, суд признает тебя недобросовестной матерю, прежде чем ты успеешь открыть рот.

Я содрогнулась. Возникло ощущение, будто я только что прш< нулась к оголенному проводу. Я обхватила себя руками.

Знобит, дорогая? – участливо спросила миссис Грей. – Или ты нарочно разыгрываешь передо мной сцену?

Я снова закрыла глаза.

Хорошо, пусть будет так. Скоро приедет доктор. Но я уверена, он подтвердит то, что лично мне уже известно: с твоим здоровьем все в порядке. Между тем, если ты хочешь и дальше находиться в этом состоянии рассеянности, можно отправить тебя в какой-нибудь хороший санаторий в округе Фэйрфилд, где за тобой присмотрят до родов… а может, и после, если твое психическое здоровье не восстановится. Я слышала, что это не так сложно – добиться принятия решения о невменяемости. Особенно если, как в твоем случае, у человека проявляются типичные симптомы душевной болезни…

В дверь постучали.

Должно быть, это доктор.

Доктор был важным и малоразговорчивым мужчиной лет пятидесяти с небольшим. Он представился мне как доктор Руган и объяснил, что сегодня вечером он обслуживает домашние вызовы пациентов доктора Айзенберга. Теплоты и шарма в нем было не больше, чем в докторе Айзенберге. Когда я не ответила на его первые несколько вопросов – потому что все еще была не в силах говорить, – он не выразил ни участия, ни обеспокоенности. Просто перешел к делу. Пощупал пульс, измерил кровяное давление. Послушал сердце. Приложив стетоскоп к моему огромному животу, прислушался к внутриутробным звукам. Потом долго ощупывал и мял живот. Открыл мне рот и, вооружившись шпателем и фонариком, заглянул внутрь. Ручкой-фонариком посветил в глаза. Повернувшись к моему мужу и свекрови, он сказал:

Все органы в норме. Так что одно из двух: либо у нее небольшой нервный срыв, либо, что называется, приступ хандры. Это бывает во время беременности. Если женщина чувствительная, ранимая, в состоянии беременности она склонна видеть все в искаженном свете. И, как ребенок, замыкается в себе. Дуется на весь свет.

И как долго это может продолжаться? – спросил Джордж.

Не знаю. Постарайтесь обеспечить ей покой и нормальное питание. Через день-два она выйдет из этого состояния.

А если нет? – спросила миссис Грей.

Тогда, – сказал доктор, – рассмотрим другие методы лечения.

Я снова закрыла глаза. Только на этот раз желаемый эффект был достигнут. Я провалилась в беспамятство.

Когда я снова открыла глаза, то сразу поняла, что случилось что-то очень плохое. Была глубокая ночь. Я слышала, как тихо сопит Джордж на соседней кровати. В комнате было черно. И жарко. Так жарко, что я вся взмокла. Очень хотелось в туалет. Но когда я попыталась приподняться, у меня закрркилась голова, подкатила тошнота. Мне все-таки удалось спустить ноги на пол. Но чтобы встать потребовалось некоторое усилие. Я сделала шаг и едва не рухнула. Видимо, мое недавнее недомогание – состояние рассеянности, как назвала его миссис Грей, – оказалось куда более серьезным, чем я предполагала. Потому что мне действительно было очень худо.

Я на ощупь побрела через всю комнату к ванной. Дойдя до двери, я вошла внутрь и щелкнула выключателем. Ванная наполнилась светом. И я вскрикнула.

Потому что там – в зеркале – было мое отражение. Лицо цветя мела. Желтые глаза. А нижняя часть моей ночной сорочки была красной. Темно-красной. Она была в крови.

И тут я почувствовала, что опять проваливаюсь в пустоту. Только на этот раз мое падение сопровождалось отвратительным грохотом. И мир снова стал черным.

Когда ко мне вернулось сознание, я была в белой комнате. С ослепительным белым светом. И пожилой мужчина в хрустящем белом халате светил мне в глаза фонариком. Моя левая рука была привязана к опоре кровати. Я заметила, что из руки торчит трубка, соединенная с бутылкой плазмы, подвешенной к стойке рядом с кроватью.

С возвращением, – сказал доктор.

О… да, – пробормотала я еле слышно.

Вы знаете, где вы находитесь?

Мм… что?

Он говорил громко, словно я была глухая. Вы знаете, где вы находитесь?

Аа… эээ… нет.

Вы в Гринвичском госпитале.

До меня дошло не сразу.

Хорошо.

Вы знаете, кто я? – спросил доктор.

А должна знать?

Мы встречались раньше, я – доктор Айзенберг, ваш гинеколог. Вы знаете, почему вы здесь, Сара?

Где я?

Как я уже сказал, вы в Гринвичском госпитале. Ваш муж нашел вас на полу ванной, в крови.

Я помню…

Вам очень повезло. Вы упали в обморок. Если бы вы падали в другую сторону, вы могли бы сломать себе шею. Но, как выяснилось, у вас лишь небольшие ушибы.

Начала возвращаться ясность мысли. И я вдруг испугалась.

Со мной все в порядке? – тихо спросила я.

Он внимательно посмотрел на меня:

Я же сказал, у вас лишь поверхностные ушибы. И вы потеряли много крови…

Теперь мне стало по-настоящему страшно. И сознание окончательно прояснилось.

Доктор, я в порядке?

Айзенберг выдержал мой пристальный взгляд:

Вы потеряли ребенка.

Я закрыла глаза. У меня было такое чувство, будто я снова лечу в пропасть.

Мне очень жаль, – сказал он.

Я зажала рот рукой. До боли прикусила костяшки пальцев. Мне не хотелось плакать перед этим человеком.

Я вернусь позже, – сказал он и направился к двери.

Неожиданно для себя я спросила:

Кто это был – мальчик или девочка? Он обернулся:

Плод еще не сформировался.

Ответьте мне: это был мальчик или девочка?

Мальчик.

Я сморгнула слезы. И снова впилась зубами в костяшки пальцев.

Это еще не все, – сказал он. – Поскольку плод был сформирован лишь частично, нам пришлось извлекать его хирургическим путем. В ходе операции мы обнаружили, что часть стенки матки серьезно повреждена вследствие аномальной беременности. Повреждена настолько, что, скорее всего, вам больше не удастся забеременеть, не говоря уже о том, чтобы выносить еще один плод. Поймите: это не окончательный диагноз. Но по своему опыту могу сказать, что ваши шансы стать матерью, боюсь, ничтожны.

Последовала долгая пауза. Он уставился на носки своих ботинок.

У вас есть какие-нибудь вопросы? – наконец спросил он.

Я закрыла глаза рукой, словно в попытке отгородиться от мира В следующее мгновение Айзенберг произнес:

Думаю, вам сейчас хочется побыть одной.

Хлопнула дверь. Я лежала, не в силах открыть глаза, мне не хотелось никого видеть. Я была совершенно растеряна.

Дверь снова открылась. Я услышала голос Джорджа, тихо окликнувший меня. Я открыла глаза. Взгляд сфокусировался на его лице, Он был очень бледен и выглядел так, будто не спал несколько дней подряд. Рядом с ним стояла его мать. Я вдруг расслышала собственный голос:

Я не хочу, чтобы она была здесь.

Миссис Грей побелела.

Что ты сказала? – спросила она.

Мама… – Джордж положил руку ей на плечо, но она тут же отмахнулась.

Убирайтесь к черту, сейчас же, – закричала я.

Она спокойно подошла к кровати:

Я прощаю тебе эту реплику, учитывая твою тяжелую травму.

Мне не нужно ваше прощение. Просто уйдите.

На ее губах заиграла ненавистная мне улыбка. Она наклонилась ко мне:

Позволь задать тебе вопрос, Сара. Самолично спровоцировав эту трагедию, ты теперь своим хамством пытаешься спрятать тот факт, что стала гнилым товаром?

И вот тогда я ударила ее. Свободной рукой я влепила ей крепкую пощечину. Она не устояла на ногах и оказалась на полу. Раздался крик. Джордж бросился к ней, завопив что-то нечленораздельное Он помог матери подняться, зашептал ей на ухо: «Извини, извини…» Она обернулась ко мне, растерянная, сбитая с толку, потусневшая без привычной злобной маски. Джордж обнял ее за плечи и вывел за дверь. Через несколько минут он вернулся, побитый и взъерошенный.

За ней присмотрит медсестра, – сказал он. – Я объяснил, что она неловко повернулась и упала.

Я отвернулась от него.

Мне так жаль, – сказал он, приближаясь ко мне. – Я даже не могу выразить словами, как мне жаль…

Я прервала его:

Нам больше нечего сказать друг другу.

Он попытался взять меня за руку. Я жестом остановила его.

Дорогая… – начал он.

Пожалуйста, уйди, Джордж.

Ты правильно сделала, что ударила ее. Она заслужила…

Джордж, я не хочу сейчас говорить.

Хорошо, хорошо. Я приду позже. Но, дорогая, я хочу, чтобы ты знала: у нас все будет хорошо. Мне плевать, что говорит доктор Айзенберг. Это всего лишь его мнение. На худой конец, мы всегда можем усыновить ребенка. Но, право…

Джордж, дверь вон там. Пожалуйста, воспользуйся ею.

Он глубоко вздохнул. Выглядел он взволнованным. И испуганным.

Хорошо, я приду завтра утром.

Нет, Джордж. Я не хочу видеть тебя завтра.

Ну хорошо, я могу прийти послезавтра…

Я больше не хочу тебя видеть.

Не говори так.

Я говорю это.