Текст книги "Найти мертвеца (Где будет труп)"

Автор книги: Дороти Ли Сэйерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 14
Свидетельствует третий парикмахер

Вторник, 23 июня

Уимси встретил Бантера на пороге отеля Бельвью.

– Человек, спрашивающий вашу светлость, находится в вашей гостиной, – доложил Бантер. – У меня имелась благоприятная возможность наблюдать за ним, когда он спрашивал вас у администратора, но сам я на глаза ему не показывался.

– Не показывались на глаза, да?

– Нет, милорд. Я довольствовался тем, что частным образом известил мистера Харди о его присутствии. В данное время мистер Харди находится с ним, милорд.

– Вы всегда благоразумны в своих действиях, Бантер. Могу я поинтересоваться, почему вы приняли политику скромного самоуничижения?

– На случай, если ваша светлость пожелает впоследствии держать этого человека под наблюдением, – сообщил Бантер, – и мне показалось, было бы лучше, если он не смог бы узнать меня.

– О! – воскликнул Уимси. – Могу я заключить из этого, что этот человек кажется подозрительным? Или это просто ваша природная предусмотрительность вспыхивает в такой острой форме? Что ж, Бантер, возможно, вы и правы. Лучше-ка я поднимусь и побеседую с этим малым. Кстати, как насчет полиции? Не очень-то хорошо с нашей стороны скрывать это от них, не так ли?

Уимси на секунду задумался.

– Лучше сначала выслушать его историю. Если вы мне понадобитесь, я позвоню. Наверху есть какая-нибудь выпивка?

– По-моему, нет, милорд.

– Очень странная воздержанность со стороны мистера Харди. Скажите официанту, чтобы принесли бутылку «скотча», сифон и немного пива, где побольше солода, чем в «Милтоне»; оно может направить человека на путь истинный. В данный момент, наверное, имеется множество вещей, требующих извинения, но, может быть, я почувствую себя лучше, когда выслушаю то, что мне собирается рассказать мистер Брайт. Действуйте.

Когда взгляд Уимси упал на посетителя, находящегося в гостиной, он почувствовал внутреннее убеждение, что его надежды осуществятся. Каков бы ни был результат, в любом случае Уимси шел по верному пути в отношении бритвы. У посетителя были рыжеватые волосы, маленький рост и какая-то неопределенная сутулость в плечах, так красочно описанная парикмахером из Сеагемптона Этот человек был одет в потертый, доходящий чуть ли не до колен сюртук из синей саржи и держал в руках мягкую фетровую шляпу, весьма потрепанную от долгого ношения. Уимси заметил его нежную кожу и безукоризненные ногти, хотя у посетителя был вид человека бедствующего, однако с претензией на элегантность.

– Итак, мистер Брайт, – проговорил Харди, когда Уимси вошел, – вот этот джентльмен, которого вам хотелось видеть. Мистер Брайт, – обратился он к Уимси, – не хотел ничего рассказывать никому, кроме вас, Уимси, хотя я ему объяснил, что если он думает требовать вознаграждение, обещанное «Морнинг Пост», то ему придется выдать свой секрет и мне.

Мистер Брайт довольно нервно перевел взгляд с одного мужчины на другого и раз или два провел кончиком языка по побледневшим губам.

– Я думал, что так будет справедливо, – произнес он, – и могу заверить вас, джентльмены, что эти деньги будут являться как бы компенсацией. Но я нахожусь в тяжелом положении, хотя и не причинил никому умышленного вреда. Я уверен, если даже вы подумали, что этот бедный джентльмен собирался сделать с бритвой…

– Наверное, нам надо начать с самого начала, – сказал Уимси, бросив свою шляпу на стол, а сам резко усаживаясь на стул. – Давайте начнем! Ах, да, выпивка! Что вы желаете, мистер Брайт?

– Это так любезно со стороны вашей светлости, – пробормотал Брайт смиренно, – но боюсь, что я… дело в том, когда я увидел эту заметку в газете, то сразу же поспешно примчался сюда, фактически, я не завтракал. Я… то есть… я довольно чувствителен к алкоголю, если пить на пустой желудок.

– Принесите несколько сандвичей, – распорядился Уимси, обращаясь к официанту. – Очень любезно с вашей стороны, мистер Брайт, что вы причинили себе столько беспокойства в интересах правосудия.

– Правосудия?

– Я хочу сказать – чтобы помочь нам в расследовании. И, конечно, вы должны позволить нам возместить ваши расходы.

– Благодарю вас, милорд. Я не скажу «нет». Действительно, Я не в состоянии отказываться. Не стану скрывать, что мои средства весьма ограничены. Фактически, – продолжал Брайт, очень искренне, когда официант ушел, – фактически, мне пришлось выехать совершенно голодным, чтобы иметь возможность заплатить за билет. Мне неприятно в этом признаваться. Ведь это очень унизительно для человека, имевшего когда-то свое собственное процветающее дело. Надеюсь, что вы не подумаете, джентльмены, что я привык к такого рода вещам.

– Разумеется, нет, – успокоил его Уимси. – Плохие времена могут случиться с каждым. В наше время никто ничего такого не думает. А теперь, что касается бритвы. Кстати, ваше полное имя?..

– Уильям Брайт, милорд. По профессии я парикмахер. Раньше у меня был свой бизнес вверху по Манчестер-Уэй. Но я лишился средств из-за неудачной игры на бирже.

– А в каком месте Манчестер-Уэй? – вступил в разговор Сэлкомб Харди.

– На Мэссингберд-стрит. Но теперь там все снесено. Мне не известно, помнит ли кто-нибудь об этом. Это было перед войной.

– У вас есть какие-нибудь воспоминания о войне? – спросил Харди.

– Нет, – лицо парикмахера покрылось болезненным румянцем. – Я не совсем здоровый человек. Не гожусь для действительной службы в армии.

– Что ж, ладно, – проговорил Уимси. – Теперь о бритве. Чем вы сейчас занимаетесь?

– Ну, милорд, я, как вы могли заметить, бродячий парикмахер. Перебираюсь с одного места в другое, главным образом, по фортам во время сезона, и занимаю временные должности.

– Где вы работали в последний раз?

Мужчина бросил на Уимси затравленный взгляд.

– Откровенно говоря, у меня долгое время не было никакого занятия. Я пытался найти работу в Сеагемптоне. В сущности, я до сих пор пытаюсь найти ее. В последнюю среду я вернулся сюда после того, как попробовал найти место в Уилверкомбе и Лесстон-Хо. У меня имелась недельная работа в Лесстон-Хо. У Рэмаджа… там я был последний раз. И мне пришлось оставить это место…

– Из-за чего? – Харди не церемонился.

– У меня возникли неприятности с клиентом.

– Воровство?

– Конечно, нет! Он оказался очень вспыльчивым джентльменом. Я имел несчастье поранить его.

– Пьянство или неумение, а? – поинтересовался Харди.

Человечек, казалось, весь сжался.

– Они сказали, что так, но честное слово…

– Под какой фамилией вы приехали туда?

– Уолтерс.

– Брайт – ваша настоящая фамилия?

Под жестокими вопросами Харди эта история выяснилась во всей своей обыденный неприглядности. Вымышленное имя следовало за вымышленным именем… Тут и там недельные испытательные сроки, а затем – увольнение по тем же унизительным причинам. Не по его вине. Рюмка спиртного действовала на него сильнее, чем на обычного человека. Его настоящая фамилия была Симпсон, но с того времени он использовал очень много разнообразных фамилий. Однако к каждому имени приклеивалась одна и та же репутация. Свою печальную слабость он никак не мог побороть.

Харди налил себе второй стакан виски и небрежно отставил бутылку на подоконник, вне досягаемости Брайта.

– Однако поговорим о бритве, – настойчиво сказал Уимси.

– Да, милорд. Я привез эту бритву в Сеагемптон оттуда, где в очередной раз пытался найти работу. Имя владельца – Мерривезер. Я нуждался в новой бритве, и он охотно мне ее дешево продал.

– Вы бы лучше описали эту бритву, – подсказал Харди.

– Да, сэр. Это было шеффилдское лезвие с белой рукояткой первоначально она пришла от розничного торговца с Джермин-стрит. Это была очень хорошая бритва, но немного подержанная. Я приехал в Уилверкомб, но там мне нечего было делать нигде кроме как у этого Морстона – внизу на Эспланаде; он сказал мне что позже, возможно, ему понадобится помощь. Тогда я отправился в Лесстон-Хо. Я вам уже об этом рассказывал. После одной или двух неудачных попыток там я вернулся и снова попробовал уст роиться к Морстону, но он только что кого-то нанял. Больше мне там нечего было делать. Мое положение было катастрофическим.

Мистер Брайт замолчал и снова облизнул губы.

– Это было в прошлый понедельник, джентльмены. Во вторник поздно вечером я отправился к морю, спустился прямо туда, на край города и присел на скамейку, чтобы обдумать свои дела. Время приближалось к полуночи, – сейчас его слова лились более гладко, вне всякого сомнения причиной этому стал стаканчик виски. – Я смотрел на море, ощущал бритву в своем кармане и думал, стоит ли вообще бороться дальше. Я был страшно подавлен. Мои сбережения подошли совершенно к концу. Было море и была бритва. Вы, наверное, думаете, что использование, сами знаете для чего, бритвы было бы естественным для парикмахера, однако могу вас заверить, джентльмены, что мысль о ее применении для этой цели показалась бы вам настолько же ужасной, что и мне, тогда. Но море, бьющееся о стену Эспланады… казалось, оно манит меня, если вы понимаете, что я имею в виду. Оно словно говорило: «Прекрати все разом, Билл Симпсон». Очаровывая и пугая одновременно, как сказали бы вы. Тем не менее, я всегда боялся утонуть. Я представил себя беспомощным, задыхающимся и захлебывающимся… зеленоватая вода стоит перед глазами… знаете, у всех у нас свои особые кошмары, и этот кошмар – мой. Что ж, посидел там немного, пытаясь привести свой разум в порядок, как вдруг услышал, как кто-то идет, а вскоре к скамейке подошел этот молодой парень и сел рядом со мной. Помню, он был одет в выходной костюм, пальто и мягкую шляпу. Но первое, на что я обратил внимание, – это его черная борода, что не совсем обычно для молодого человека в той стране, если, конечно, он не был, к примеру, художником. Ну, у нас завязалась беседа… по-моему, ее начал он, предложил мне сигарету. Это была одна из русских сигарет, с бумажной гильзой. Он заговорил дружелюбно, и, не знаю, как это случилось, я обнаружил, что рассказываю ему обо всех своих неприятностях. Вы знаете, как это бывает, милорд. Иногда вы заводите разговор с незнакомцем там, где вы ни с кем не знакомы. Он произвел на меня впечатление, сказав, что сам очень несчастен, и мы завели разговор о жизни. Он рассказал мне, что сам – русский, что находится в изгнании, а затем поведал о тех тяжких временах, которые он пережил, будучи совсем ребенком, рассказал многое о Святой Руси и о Советах. Судя по всему, он очень сильно принимал к сердцу это, как, впрочем, и очень многое. И женщин, и все остальное, и мне показалось, что у него какие-то неприятности с любимой девушкой. А потом он сказал, что желает только одного, и что его трудности могли бы разрешиться так же просто, как и мои… и как и я он должен взять себя в руки и начать все заново. «Вы дайте мне эту бритву, – попросил он, – а я уйду и все обдумаю…» Поскольку я сказал, что бритва – это мое средство к существованию, он рассмеялся и произнес: «В вашем настроении более вероятно, что она – средство для вашей смерти». Странно же мы поговорили, быстро и даже несколько поэтично, вы понимаете… Так что он дал мне кое-какие деньги, это было пять фунтов в казначейских билетах, и я отдал ему бритву. «Что вы будете делать с ней, сэр? – поинтересовался я. – Для вас от нее нет никакой пользы». «Я найду ей применение, – ответил он. – Вам нечего беспокоиться». И, рассмеявшись, положил бритву в карман. Потом встал и сказал: «Странно, что мы встретились сегодня ночью», и добавил еще что-то по поводу того, что «ума два, а мысли одни». И похлопал меня по плечу, сказав при этом, чтобы я встряхнулся, затем отвесил шутливый поклон и ушел; это последнее, что я видел. Мне страшно хотелось узнать, зачем ему понадобилась бритва, если бы я знал, что произошло, то не отдал бы ее ему! Откуда мне было знать, что произойдет дальше?! Я вас спрашиваю, джентльмены?!

– Очень похоже на Поля Алексиса, – задумчиво произнес Уимси.

– Конечно, он не представился? – настойчиво спросил Харди.

– Нет, он не назвался, но сказал, что он – профессиональный танцовщик-партнер в одном из отелей, а ведь это не жизнь, черт возьми для человека, который в своей стране должен быть князем, – а вместо этого он обязан изображать любовь к безобразной старой женщине за полпенни за раз. Он говорил мне об этом с большой горечью.

– Ладно, – сказал Уимси, – мы вам очень обязаны, мистер Брайт. Вы нам многое прояснили. Наверное, вам следует поставить об этом в известность полицию.

При упоминании о полиции мистер Брайт встревожился.

– Лучше пойти сейчас и разом покончить с этим, – сказал Уимси, резко поднимаясь. – Иначе вы не сможете выбраться из этой истории и, мой друг, ведь здесь нет ничего такого, чтобы вам беспокоиться.

Парикмахер неохотно согласился и устремил свои тусклые глаза на Сэлкомба Харди.

– Как мне все это знакомо, черт возьми, – проговорил тот, – но понимаете, старик, нам ведь надо проверить всю вашу историю Вы могли ее выдумать. Но если копы смогут подтвердить вес, что вы рассказываете о себе… об этом вашем бизнесе… то, действительно, все будет в порядке и вам обеспечен солидный чек. Но это на какое-то время задержит ваш отъезд… и вам придется избегать этой вашей… эээ… маленькой слабости. Великое дело, – добавил Сэлли, протягивая руку к бутылке с виски, – не позволять своим слабостям вмешиваться в ваш бизнес.

Он налил себе содовой и, немного помедлив, смешал еще одну порцию для парикмахера.

Суперинтендант Глейшер очень обрадовался рассказу Брайта, так же как обрадовался ему и инспектор Умпелти, который с самого начала уцепился за теорию о самоубийстве.

– Скоро мы окончательно выясним это дело, – доверительно сказал он чуть позже. – Мы проверим передвижения этого малого, Брайта, однако, скорее всего они достаточно ясны. С ним, надеюсь, будет все в порядке. Я имею в виду то, что делал этот человек в Сеагемптоне. И мы проследим за ним. Ему придется дать нам свой адрес, а также обещание оставаться в Уилверкомбе, так как он, конечно, понадобится нам для дознания. Труп непременно объявится. Не понимаю, почему мы не нашли его до сих пор. Уже пять суток он находится в воде, но так не может продолжаться вечно. Вы ведь знаете, трупы сначала всплывают, потом опять тонут, но когда начинают формироваться газы, они снова поднимаются на поверхность. Я видел их, раздутых, словно воздушные шары. Где-нибудь он должен попасться нам на глаза, вот в чем дело: сегодня после обеда мы начнем обыскивать бухту возле Клыков и вскоре, конечно, что-нибудь выясним. Я буду рад, когда мы займемся этим. Создается некоторое глупое ощущение, что расследование ведется без трупа только для того, чтобы потом взглянуть на него.

– Удовлетворены? – спросил Харди, когда Уимси возвратился до полицейского управления. Он передал по телефону в Город [48]48
  Город – имеется в виду Лондон.


[Закрыть]свой материал, и отдыхал после своих трудов за легким освежающим.

– Я должен быть удовлетворен, – ответил милорд. – Единственное, что беспокоит меня, Сэлли, это то, что если Брайту пришлось бы придумать рассказ, чтобы прояснить это дело, то ему пришлось бы выдумывать точно такую же историю. Интересно, где действительно находился мистер Брайт после обеда?

– Какой же вы настойчивый дьявол, – проговорил мистер Харди. – Вы настолько увлекаетесь убийством, что вы чувствуете запах убийства повсюду. Извините, конечно.

Уимси был совершенно спокоен, но когда он отделался от Харди, то извлек из кармана листочек, озаглавленный «Расписание приливов и отливов» и тщательно изучил его.

– Так я и думал, – произнес он.

Он взял листок бумаги и вписал в список «Известно» и «Надо сделать» фамилию: Уильям Брайт. Написанное им заключало в себе содержание рассказа Брайта и разговор с полицейскими; однако левая колонка заканчивалась следующим наблюдением:

«Он утверждает, что волны, ударяясь о стену Эспланады, вызывали очень сильное поэтическое настроение. Но в полночь во вторник, 16 июня прилив не охватывал Эспланаду. Был самый разгар отлива».

А в правой колонке он записал:

«Проследить за Брайтом».

После некоторого раздумья он достал чистый листок бумаги и написал письмо старшему инспектору Скотланд-Ярда Паркеру, в котором просил сведений о большевистских агентах. Тот никогда не рассказывал о них. Ведь часто случались необычные вещи, намного страннее, чем большевистские заговоры. Между прочим, Уимси вспомнил о мистере Хэвиленде Мартине и об его банковском счете. Паркер, под предлогом получения информации большевиках, мог бы найти способ развязать язык управляющего банком. Суперинтенданту Глейшеру могло не понравиться вмешательство милорда в его область, однако Паркер был женат на сестре лорда Питера, а разве не может человек написать личное письмо собственному зятю?

Глава 15
Свидетельствуют возлюбленная и хозяйка дома

Вторник, 23 июня

Тем временем роман Гарриэт продвигался не очень быстро. Ее утомляло не только то, что касалось городских часов (или они должны называться Башенными часами?), но она также достигла той точки повествования, где согласно требованиям издателя, оплатившего права на первое издание, героиня и ее друг-детектив, как ожидалось, позволили себе удовольствие немного заняться любовью. Однако сейчас человек, разочаровавшийся в предыдущем опыте любви и который только что перенес изнуряющую сцену с еще одним поклонником, а кроме того, занимался дотошным расследованием довольно грязных любовных делишек третьей стороны, нашедшей жестокий и кровавый конец, был не в настроении сидеть и вдумчиво описывать восторги двух невинных соприкоснувшихся рук в розовом саду. Гарриэт раздраженно тряхнула головой и погрузилась в свою надоевшую работу.

«Послушай, Бетти, боюсь, что у тебя сложилось мнение, что я – нечто вроде довольно посредственного идиота».

«Хотя я не считаю тебя полным идиотом, ты все-таки дурак».

Покажется ли это забавным читателям «Дейли Мессаж»? Гарриэт опасалась, что нет. Ладно, лучше продолжать в том же духе. Девушке сейчас надо произнести что-нибудь обнадеживающее, иначе этот заикающийся от скромности молодой кретин никогда не перейдет к делу.

«Я думаю, это просто замечательно, что ты сделаешь все, чтобы помочь мне».

Здесь Гарриэт была безжалостно привязана отвратительным бременем благодарности к этой несчастной девушке. Так или иначе, но Бетти и Джек были парой ханжей, ибо оба отлично понимали, что вся работа была проделана Робертом Темплтоном. Тем не менее: «Разве есть что-то в этом мире, чего бы я не попытался сделать для тебя, Бетти! „Неужели, Джек?“ „Бетти, дорогая… думаю, ты, наверное, не можешь…“.

Гарриэт пришла к заключению, что она не может, и наверное. Она подняла телефонную трубку, прозвонилась на телеграф и продиктовала быстрое, короткое сообщение своему многострадальному агенту.

ПЕРЕДАЙТЕ БУТЛУ, ЧТО Я КАТЕГОРИЧЕСКИ ОТКАЗЫВАЮСЬ ОТ ЛЮБОВНЫХ СЦЕН. ВЭЙН.

После этого она почувствовала себя лучше, но роман был совершенно невыносимым. Что еще такого она могла сделать? Да. Она снова схватила трубку и попросила соединить ее с администратором отеля. Можно ли связаться с мсье Антуаном?

Похоже, там привыкли соединять клиентов с мсье Антуаном. У них имелся телефонный номер, по которому было возможно его найти. Что и было сделано. Не мог ли мсье Антуан познакомить мисс Вэйн с мисс Лейлой Гарланд и мистером де Сото? Несомненно. Ничего нет проще. Мистер де Сото играл в Зимнем Саду и сегодня его утренний концерт вероятно уже закончился. Мисс Гарланд, наверное, присоединится к нему на ленч. Во всяком случае, если мисс Вэйн пожелает, то мсье Антуан об этом всем позаботится, он позвонит ей и будет сопровождать ее в Зимний Сад. Это очень приятно для мсье Антуана… Что вы, что вы, напротив, это просто наслаждение для мсье Антуана… Тогда в течение четверти часа, да?

Parfaitement [49]49
  Чудесно (франц.).


[Закрыть]!

– Скажите, мсье Антуан, – проговорила Гарриэт, когда их такси плавно катилось вдоль Эспланады. – Вы – человек со значительным опытом и по вашему мнению, любовь имеет первостепенное значение?

– Увы, да! Это предмет – Великой важности, мадемуазель, даже не первой важности, нет!

– Почему же тогда считают, что любовь имеет первостепенное значение?

– Мадемуазель, я говорю вам искренне, что иметь здравый ум И здоровое тело – это величайший дар le bon Dieu [50]50
  Господа (Бога) (франц.).


[Закрыть]», когда я вижу, сколько людей, имеющих чистую кровь и крепкое тело, сами портят себя, уродуя свои мозги наркотиками, выпивкой и безрассудством, это приводит меня в ярость. Оставили бы они это тем, кто уже не может помочь сам себе, ибо для них жизнь бессмысленна.

Гарриэт с трудом подбирала нужные слова, – он говорил с таким личным трагическим значением. Хорошо было то, что, видимо, Антуан и не ждал от нее ответа.

– L'amour [51]51
  Любовь (франц.).


[Закрыть]! Эти леди приходят сюда, танцуют, возбуждаются, хотят любви и думают, что это – счастье. Они рассказывают Мне о своих бедах, мне, а ведь у них совсем нет бед, они всего-навсего лишь глупы, эгоистичны и ленивы. Их мужья неверны им, любовники сбегают от них, и что же они говорят? Они не говорят, у меня две руки, две ноги, все мои умственные и физические способности и я буду жить для себя? Нет, они говорят иное: «Дай мне кокаину, дай мне коктейль, дай мне возбуждение, дай мне жиголо, дай мне l'amo-o-our! Как mouton [52]52
  Баран (франц.).


[Закрыть], блеющий в поле. Если бы они понимали!» Гарриэт рассмеялась.

– Вы правы, мсье Антуан. В конечном счете, я не думала, что любовные дела настолько ужасны.

– Вот вы понимаете меня, мисс, – произнес Антуан, который как большинство французов был очень серьезным и любящим семейную жизнь. – Я не утверждаю, что любовь – это не важно. Любить – несомненно, приятно, любить и жениться на любимом человеке, который подарит тебе хороших здоровых детей. Этот лорд Питер Уимси par example [53]53
  Например (франц.).


[Закрыть], который явно джентльмен самой совершенной честности и достоинства…

– О, никогда не упоминайте о нем, – поспешно перебила его Гарриэт. – Я думала не о нем. Я думала о Поле Алексисе и о тех людях, с которыми мы собираемся увидеться.

– A! C'est different [54]54
  Это другое (франц.).


[Закрыть]! Мадемуазель, по-моему, вам хорошо известна разница между любовью, которая значительна, и любовью, которая незначительна. Но вам надо помнить, что кто-то может иметь значительную любовь к незначительной персоне. И вы также должны помнить, что люди, которые больны умственно или телесно, совсем не нуждаются в любви, которая заставила бы их делать глупости. Например, когда я убиваю себя, это может быть от скуки или омерзения, или, потому что я не имею возможности занять первоклассное положение в обществе и не хочу быть человеком «третьего сорта».

– Надеюсь, вы не думаете о чем-либо подобном.

– О, я убью себя в один из этих дней, – весело проговорил Антуан. – Но это произойдет не из-за любви. Я не настолько detraque [55]55
  Испорчен (франц.).


[Закрыть], как все они.

Такси остановилось у Зимнего Сада. Гарриэт чувствовала себя несколько неловко, расплачиваясь за проезд, но вскоре осознала, что для Антуана такие вещи в порядке вещей. Она прошла вместе с ним к входу для оркестрантов, где они через несколько минут присоединились к Лейле Гарланд и Луису де Сото – к безупречной платиновой блондинке и безупречной праздношатающейся ящерице. Оба обладали абсолютным хладнокровием и невероятной учтивостью; когда Гарриэт села за их столик, единственной трудностью оказалось извлечь из них хоть какую-то заслуживавшую доверия информацию. Лейла, очевидно, заняла определенную позицию и придерживалась только ее. «Поль Алесис был страшно милым мальчиком», но «в общем-то слишком романтичным». Лейла была страшно огорчена, когда ей пришлось «прогнать его», он воспринял это «страшно тяжело»… но, в конце концов ее чувства к нему были не более чем жалость, он ведь был «так страшно застенчив и одинок». Когда рядом появился Луис, она сразу поняла, кому по-настоящему принадлежит ее любовь. Она завращала своими огромными глазами цвета барвинка в сторону мистера да Сото, который ответил ей томным взмахом бахромы своих ресниц.

– Я очень сожалела об этом, – продолжала Лейла, – потому что бедный дорогой Поль…

– Не дорогой, милая…

– Конечно, нет, Луис, только бедный покойник. Так или иначе Я очень сожалела, потому что бедняга Поль очевидно был чем-то встревожен. Но он не доверился мне, а что же прикажете делать девушке, которой не доверяет мужчина? Меня часто интересовало, а не шантажировал ли его кто-то?

– Зачем? Разве он не выглядел человеком, которому вечно не достает денег?

– Ну… да. Конечно, это не имело бы никакого значения для меня; я не отношусь к тому сорту девушек. Тем не менее, видите ли, это неприятно – думать, что одного из твоих близких друзей шантажируют. Я имею в виду то, что девушки часто не понимают, что им нельзя быть замешанными в нечто нехорошее, не так ли?

– Отнюдь нет. Когда он начал беспокоиться?

– Дайте подумать. По-моему, это случилось около пяти месяцев назад. Да, это так. Я хочу сказать – когда начали приходить эти письма.

– Письма?

– Да, большие послания с иностранными штемпелями на них. По-моему, они приходили из Чехословакии или из одного из таких странных мест. Но что бы там ни было, не из России, поскольку я спрашивала его, а он ответил нет. Я подумала, что он нигде не был за границей, нигде, кроме России, где он Находился, когда был совсем маленьким ребенком, ну и, разумеется, Америки.

– Вы говорили с кем-нибудь еще об этих письмах?

– Нет. Видите ли, Поль всегда предупреждал, что это повредит ему, если я упомяну о них. Он говорил, что большевики убьют его, если что-нибудь об этом станет известно. Я сказала: «Не понимаю, что ты имеешь в виду. Я – не большевичка и не знакома с кем-либо из людей такого рода, так почему это может повредить тебе, если этом рассказать?» Но сейчас он мертв, и я ведь не причиняю никакого вреда, рассказывая вам это, не так ли? Кроме того, если вы спросите меня, я совсем не верю, что это были большевики. Я имею в виду, что такого просто не может быть, верно? Я сказала ему: «Если ты ожидаешь от меня, что я приму на веру ЭТУ историю, то тебе придется долго ждать. Но он ничего не рассказал мне, и наши отношения несколько испортились. Я хочу сказать – когда девушка-подруга мужчины, как это было у нас с Полем, то она рассчитывает хоть на каплю уважения.

– Безусловно, – горячо произнесла Гарриэт. – Это очень большая ошибка с его стороны, что он не был откровенен с вами. Я бы на вашем месте посчитала бы справедливым попытаться выяснить, от кого приходили эти письма.

Лейла изящно поигрывала кусочком хлеба.

– Действительно, – согласилась она. – Как-то я украдкой заглянула в них. Решила, что должна сама это сделать. Но там была написана какая-то бессмыслица. Я не смогла разобрать ни слова

– Они были написаны на иностранном языке?

– Ну, не знаю… Они все были написаны печатными буквами, а в некоторых словах совсем не было гласных. Вы не смогли бы их произнести.

– Похоже на какой-то шифр, – подсказал Антуан.

– Да, именно это я и подумала. Это показалось мне ужасно странным.

– Однако, несомненно то, – заметила Гарриэт, – что обычный шантажист не будет писать шифрованных писем.

– О, ну почему это должны быть шантажисты? Я хочу сказать, что это могут быть гангстеры, знаете, как в той повести „Дело Пурпурного Питона“? Вы ее читали? Пурпурный Питон был турецкий миллионер, и у него имелся тайный дом, полный обитых сталью помещений, роскошных курительных комнат и обелисков?

– Обелисков?

– Ну, вы знаете! Это леди, который пользуются не слишком большим уважением. И в каждой европейской стране у него имелись агенты, которые разносили компрометирующие письма, а он писал их своим жертвам при помощи шифра и подписывал свои послания пурпурно-красными чернилами. И только молодая английская леди-детектив раскрыла его секрет, проникнув к нему, переодевшись обелиской, и один детектив, который в действительности был лорд Хамфри прибыл с полицией как раз вовремя, чтобы спасти ее от отвратительных объятий Пурпурного Питона. Ужасно волнующая книга! Поль читал так много книг – я надеялась, что он почерпнет из них идею, как перехитрить гангстеров. Он также очень любил звуковое кино. Конечно, во всех этих историях герой всегда берет верх, только ведь в жизни бедняжка Поль совсем не был похож на героя. Я однажды сказала ему „Все это очень хорошо, однако трудно представить тебя, рискующего жизнью в логове китайских курильщиков опиума и полном гангстеров с пистолетом в руке, обкуренным и оглушенным мешком с песком, а затем срывающим с себя путы и нападающим на Короля Преступного Мира с электрической лампой. Ты бы испугался, что тебе причинят боль“, говорила я. Он бы на самом деле испугался.

Мистер да Сото оценивающе хихикнул.

– Ты сказала потрясающе, милая. Бедняга Алексис был моим другом, но вот чего он не имел, так это храбрости. Я сказал ему, что если он встанет на моем пути и не даст малютке Лейле самой выбрать себе конфетку, то я сверну ему челюсть. Даю вам слово, он был сильно напуган.

– Да, – подтвердила Лейла, – конечно, девушка не может чувствовать какое-либо уважение к мужчине, которые не может отстоять ее для себя.

– Удивительно! – воскликнул Антуан. – И этот молодой человек такой застенчивый, такой любезный, режет себе горло, нанеся себе огромную отвратительную безобразную рану, потому что ты отвергла его. Celst inoui [56]56
  Это неслыханно (франц.).


[Закрыть]!

– Мне кажется, ты веришь всей этой истории с большевиками, – проговорила Лейла обиженно.

– Я? Я не верю ничему. Я – агностик. Но утверждаю, что твое изображение Алексиса не очень логично.

– Антуан всегда говорит о логике, – сказала Лейла. – Но вот что я скажу – люди – нелогичны. Посмотри, на все эти странные вещи, которые они делают. Особенно мужчины. Я всегда считала мужчин страшно непоследовательными.

– Еще бы! – сказал мистер да Сото. – Ты совершенно права, Любимая. Они должны быть такими, иначе они ой как бы поволновались из-за таких шаловливых малюток, как ты.

– Да, но эти письма, – сказала Гарриэт, упорно придерживаясь своей линии. – Как часто они приходили?

– Примерно, раз в неделю, иногда чаще. И он часто отвечал на них. Иногда, когда я приходила к нему в гости повидаться, его дверь была заперта и старуха ма Лефранс говорила, что он пишет письмо и не хочет, чтобы его беспокоили. Естественно, девушке, подруге джентльмена не понравится такое поведение с его стороны. Я хочу сказать, вы же ожидаете от него хоть капельку внимания к себе, а не то что он будет сидеть заперевшись и писать письма, когда вы приходите повидаться с ним. Я имею в виду, что вы не можете ожидать, что девушка станет мириться с такого рода штучками.

– Конечно, ты не сможешь мириться с таким, малышка, – сказал мистер да Сото.

Гарриэт внезапно осенила мысль.

– Когда пришло последнее из этих писем? – спросила она Лейлу.

– Не знаю. Мы больше не дружили с ним, после того как я подружилась с Луисом. Но думаю, ма Лефранс расскажет вам. Мало есть такого, чего не знала бы ма Лефранс.