![](/files/books/160/oblozhka-knigi-polsko-russkaya-voyna-pod-belo-krasnym-flagom-136957.jpg)
Текст книги "Польско-русская война под бело-красным флагом"
Автор книги: Дорота Масловская
Жанры:
Контркультура
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
Анжела вытирает рот и смотрит на меня так, что я начинаю подозревать, уж не было ли еще хуже и она вытошнила свой позвоночник вместе с мозгами. После чего она окончательно закрывает глаза. Я беру ее под мышки. Потому что может вернуться Изабелла, захочет пописать и споткнется об Анжелу, и сразу начнется вой и скрежет зубовный, что в доме опять беспорядок. Я зову Наташу. Наташа берет ее за ноги. Отнесем ее в комнату твоего братана, в вытрезвитель, решает она. Ну, несем. Ложим на кровать. Наташа поднимает Анжеле руку. Рука опадает. Наташа садится ей со всего маху на живот. Тут сразу же какое-то бульканье, и я кричу: осторожно, блин, но, к счастью, это только белый пузырь вылетает у Анжелы изо рта и сразу же лопается.
– Я не знаю, где ты ее, Сильный, взял, но одно для меня ясно как день. Это испорченный экземпляр, с изъяном, – говорит Наташа. – Даже на Запад ее не возьмут, разве что на запчасти. Но все равно внутренности попорчены, придется вырезать, так что навару никакого.
Тут меня начинает трясти от злости.
– Она что, совсем двинулась? – кричу я, потому как все это меня уже добило до ручки, до полной утраты психического равновесия. – Совсем охренела? Или обязательно хочет мне подосрать? Ментов наслать на флэт? Да эта хата бывает так набита амфой, что трещит по швам. Вся сплошь ведь оштукатурена амфой. А эта идиотка устраивает тут себе сеансы самоубийства, или она думает, что время и место подходящее и компьютер можно запросто отключить, добро пожаловать в наш приют для самоубийц, комната отдыха для покойников, нашла себе эвтаназию по дешевке, она должна наконец подумать всерьез, блин, и просечь фишку, что ее в этот дом пускают, но только при условии, что она живая, а если у нее руки чешутся руки на себя наложить, пусть ищет себе другое место. За калиткой и ни на миллиметр ближе.
Пока я бьюсь в этой истерике, Наташа со скучающим лицом ставит на Анжеле научные опыты. Немного морщась, заглядывает ей в рот, щупает зубы, из-за этого ей потом приходится вытирать руку о штаны, роется у нее в карманах, в сумочке и вытаскивает какие-то бумажки, письма, открытки.
– Слышь-ка, успокойся, не все потеряно, мы на ней еще бабла шибанем, вот увидишь, – говорит она мне. Одна из бумажек – ксерокс диплома из туристического лагеря в Бещадах за второе место в беге по спортивному ориентированию. Его Наташа сразу же рвет, а обрывки засовывает Анжеле в карман и говорит: когда эта мокрая курица проснется, подумает, что взбесилась и в бешенстве сама его порвала. Потом берет два засморканных гигиенических платка, вытирает ими с Анжелы пыль и тот белый яд вокруг рта и тоже засовывает в карман. Под конец попадается совсем крупный глюк, письма какие-то. Я думаю, нет, все-таки эта Анжела идиотка: чтобы сначала носить неотправленные письма в сумочке, а потом схлопотать летальный исход в присутствии Наташи, ну, блин, полное отсутствие инстинкта самосохранения, вообще.
Но чему быть, того не миновать. Дело сделано, Наташа разрывает зубами конверты и идет в салон, я тащусь за ней, сажусь на диван и заглядываю через плечо. Наташа вслух, по слогам читает первое письмо. Там написано так. Уважаемые господа, дорогая дирекция. Громко и решительно я заявляю свой голос протеста и возмущения против того, чтобы в Польше были зоопарки и цирки. Я громко и решительно требую освободить находящихся там животных и выдворить их к себе на родину. Я громко и решительно требую освободить несовершеннолетних детей от обязанности посещать в рамках школьных и прочих воскресных экскурсий эти места казни, жестокости и безвинного страдания братьев наших меньших. Мой жизненный девиз: если хочешь, чтобы твой ребенок увидел боль, пойди с ним в цирк. Я учусь на третьем курсе экономического лицея. Мое хобби – это, кроме всего прочего, животные и звери. Вместе с друзьями я организовала общество экологической пропаганды животных, председателем которого являюсь. Мы не угрожаем, но предупреждаем. С уважением, ученица третьего курса экономического лицея номер два Анжелика Кош, семнадцать лет.
– У нее фамилия Кош? – спрашивает Наташа, глядя с недоверием. Потом берет с пола ручку и своим безграмотным почерком приписывает так: пэ эс. И вааще можете нам отсосать. Больше писать мне некогда, я спешу в ад. Чао какао, смерть предателям.
После чего, ехидно хихикая, заклеивает конверт вынутым изо рта куском жвачки. Потом еще два письма. Точно такие же, только через копирку, среди них одно – жене президента Иоланте Квасневской, а второе – зоопарку в Островце Свентокшиском. На первом Наташа дописывает: пэ эс. В случае дальнейшей организации концентрационных лагерей в целях привлечения немецких туристов мой приятель Сильный убьет тебя, твоего мужа и детей. До скорой встречи в аду.А на втором то же самое, чтоб отсосали. Потом она возвращается в комнату моего братана, а я за ней. Анжела типа слегка очухалась, и я какое-то время даже переживаю, что она слышала через стенку, как мы с Наташей читали ее корреспонденцию. Однако Наташа видит в этом ноль проблем. Анжела, повернись-ка на минутку лицом к стене, а? – говорит она, и, когда Анжела бесчувственно смотрит на нее и бесчувственно поворачивается, Наташа опять засовывает письма назад в ее сумочку.
– А что, у меня там что-то есть? – пугается Анжела слабым голосом.
– Ага, – говорит Наташа на полном серьезе, – комар сел тебе на жопу и хотел укусить, но я прихлопнула гада. Теперь можешь не бояться.
– Спасибо, – вяло, как мертвая вяленая рыба, улыбается Анжела. – А какую музыку ты слушаешь?
– Да всякую помаленьку, – отвечает Наташа, глядя типа свысока, и я начинаю бояться, что у нее кукушка съехала и она сейчас возьмет колонку от музыкального центра и съездит Анжеле прямо в табло.
– А какую больше, грустную или веселую? – настаивает Анжела, не чувствуя опасности.
– Может, такую, а может, и другую, – говорит Наташа, а я боюсь, что она собирает слюну, чтоб умыть Анжелу. – Разную. Медленную, но иногда быструю тоже.
– А из быстрой тебе какая нравится? – интересуется Анжела, подпираясь локтем, но тут из нее раздается кашель, скрип, и она выплевывает в воздух нехилую белую тучу пыли или пудры.
– Разную, но в основном я больше всего люблю клипы, – отвечает ей Наташа. – Но меня не заводит, когда поют какие-то блядские лесбиянки, которые, если их прямо сейчас хоть кто-нибудь не трахнет, просто обоссутся. Мне больше нравится, когда мужики поют. Например, хип-хоп, английские песенки о том, что вокруг террор и мы живем тут как в гетто, вот.
– Я тоже про это люблю, – говорит Анжела. – А какие ты читаешь книжки? – И тут же добавляет: – Или журналы?
Наташа отвечает: ой, долго рассказывать. Да всё понемногу. Программу телепередач. Рекламные щиты. Иногда комиксы. Про приключения опять же. Конан Истребитель. Конан Варвар. Конан один в большом городе. Эту серию я когда-то всю прочитала. Плакаты тоже люблю читать. Анекдоты. Раздел юмора. Программы.
– Класс, – говорит Анжела, – прямо точно как я. А худеть ты любишь?
Тут Наташу типа осеняет, она на минуту впадает в столбняк, а потом вдруг так резко наклоняется над Анжелой, что та перестает мочь нормально дышать и фиолетовые тени с глаз Наташи сыплются ей прямо под веки. Не знаю, что мне теперь делать, чтобы не обидеть Наташу, которая чувствует себя в моем доме свободно, и, может, это она просто хочет с Анжелой пообщаться поближе.
– Кто тебе, бля, платит? – говорит Наташа прямо в рот Анжеле. – Отвечай, сволочь. Ну. Раз-два.
– За что платит? – плаксивым от удивления голосом говорит Анжела, она очень удивлена и хочет типа прояснить ситуацию.
– За информацию, бля, обо мне, – говорит ей прямо в рот Наташа.
– За какую информацию? – шепчет Анжела.
– Я тебя не спрашиваю про информацию, я тебя спрашиваю кто? Слушай, бля, вопросы. Соврешь, убью. Кто тебе платит? Москва?
– Не грохни ее ненароком, о’кей? – спокойно говорю я Наташе.
– А ты, Сильный, иди лучше подрочи, – говорит она мне, встает и идет ко мне с таким выражением, что я делаю шаг назад, потому что боюсь эту суровую и резкую герлу. – Что, Сильный? Может, ты не против, что твоя мурена мне устраивает допрос, я ща повернусь к ней назад, а она уже вытащила фонарик и мне по глазам светит? Мы тут лясы, бля, точим, погода, бля, безоблачная с прояснениями, художественная культура и литература, а она тем временем звонит на мобилу Здиславу Шторму и все передает русской разведке, каждое мое слово плюс еще от себя кое-что добавит, личные, бля, впечатления? А? Кто за этим стоит? Говори. Левый? Варгас?
– Ты знаешь Здислава Шторма? – тут же оживляется Анжела.
– Ясно. То есть вообще-то нет. Но если бы я хотела, я бы знала, – говорит Наташа, а потом ко мне: – Ты ей не говорил, Сильный?
– Типа что я ей не говорил? – спрашиваю я, потому что теряю нить разговора.
– Ну, что она даст Шторму, а прайс поделим на троих? – говорит Наташа.
– Нет, не говорил, – отвечаю я в полном согласовании с правдой.
– О’кей, раз ты не говорил, придется мне, – радуется Наташа и забывает про всю эту заморочку с разведкой. – Ну, значит, слушай. Есть такая идея. Это типа мы с Сильным придумали. Идея супер, поэтому слушай внимательно, а лучше записывай. Если, конечно, хочешь, чтоб тебя выбрали мисс на городском празднике День Без Русских, иначе ты себе даже булку без ничего с гриля не купишь. Я, вообще-то, тоже останусь ни с чем, а несчастье сближает. Короче, план такой. За те бабки, что у тебя в сумочке, мы берем тачку и заваливаемся к Шторму. Не дергайся, все ништяк, вдруг хватит, то есть на полдороги точно хватит, а потом договоримся как-нибудь. Адрес есть на ручке, которая у тебя в сумочке. Значит, заваливаемся мы к нему и начинаем базар. Что мы типа из общества экологической пропаганды животных и типа нам нужны бабки на охрану польских животных от русской заразы и полной ликвидации. У нас с собой разные бумаги, печати, папки. Тогда он говорит, что не даст, что тонет в долгах, бизнес прогорает, регресс, безработица, «Газета выборча». Тогда я выйду. Скажу ему, что хочу писать или что меня тошнит, неважно, вариантов тут завались, например, у меня вдруг месячные начались или что-нибудь в том же духе, и если я сейчас же не выйду, то он свое кресло вовек не отчистит. И тут вступаешь ты со своим сольным номером. Изящно наклоняешься, высовываешь язык. Читаешь ему стихотворение о животных. Не обязательно сильно романтическое, можно обыкновенное, важно, чтоб наизусть. Тогда он тебя раздевает и трахает. И все. Бабки у нас в кармане.
Анжела глядит на Наташу с нескрываемым восхищением, восторгом. Откуда ты знаешь об обществе экологической пропаганды? – спрашивает Анжела мечтательно, и видно, что ее растрогало до глубины души.
Наташа даже глазом не моргнула, откуда она знает, хотя мы оба знаем, откуда она знает.
– Читала в рекламе или в каком-то кроссворде, уже не помню, короче, неважно.
– Ой, правда? Мир так тесен. Не хочу хвастаться, но я председатель этого общества, – восторженно говорит Анжела. – Мы боремся за эмансипацию и освобождение животных, за их права, чтобы они могли о своих проблемах говорить собственным голосом.
– Ну, значит, нет проблем, – говорит довольная Наташа. – Но ты стишок хоть какой-нибудь знаешь? Необязательно про животных, лишь бы в рифму.
– Конечно, – улыбается Анжела, и ее зубы, растущие редко и как-то беспорядочно, как надгробные камни на кладбище, сияют блеском трупного счастья. – Я даже могу почитать ему кое-что из своих произведений.
Тут она типа совсем оживилась, встает, вытирает с губ и платья белый налет и осадок и говорит:
– Например, это. Роберту. Ну, на самом деле в начале три звездочки, но подразумевается Роберт. Ну, вы понимаете. Посвящается Роберту, это очень личное, но он этого уже никогда не прочтет.
И тут она начинает говорить курсивом. Очень много слов, я не в состоянии охватить их все вниманием, понять, есть в них рифма и смысл или нет. А она говорит нам вот что, переводя взгляд попеременно то на меня, то на Наташу: эпитафия пропащему человеку. Твои бессильные руки молчат в карманах. / Если хочешь знать, / нас никогда не было. / Если хочешь знать, / нас и сейчас нет. / Громко звучит минута молчания. / Она звучит в нашу честь. / И даже когда мы любовью заняты, / мы делаем это порознь. / Ибо ты себялюб, / и лишь себя самого ты умеешь любить.
– Здорово, – говорит Наташа и одобрительно кивает головой, а меня пихает в бок, чтобы я от своего имени тоже похвалил. – Ну ты ему и написала, да ведь он же просто голубой, импотент вонючий. Будь у меня такой талант, я бы точно так написала, точь-в-точь как твой стих, идентично. Только посвятила бы его Лёлику. И подписала бы по-другому: Блокус Наташа. Я ненавижу тебя, отстойный извращенец, я никогда не буду с тобой. Но вернемся к делу. Теперь давай какую-нибудь херню о животных, и в путь.
– О животных? – мрачно задумывается Анжела. – О животных у меня ничего нет, разве что о слипшемся колтуне крыльев, это очень грустное стихотворение, но с натяжкой его можно отнести к категории птицы. Из-за этих слипшихся крыльев, но оно очень грустное.
Мы с Наташей переглядываемся, как комиссия конкурса о животных. Ты как думаешь, Сильный? – говорит она. Я думаю только о том, чтобы они наконец свалили, потому что я хочу жрать, а эти две дуры сидят тут и беседуют о литературе. Так ведь я же им не скажу, что на самом деле думаю. Никак я не думаю, – признаюсь я и встаю. – На мой вкус сойдет, особенно если подчеркнуть, что посвящается Роберту. Это Шторма вконец смягчит в вопросе экологии, потому что это же его сын.
– О’кей, значит, пошли, – говорит Наташа и хватает Анжелину сумочку.
– Куда? – спрашивает вдруг Анжела с испугом, таращась на свою сумочку и черное в белые крапинки платье. Видно, что Наташа сдерживается из последних сил.
– В зоопарк на антиполитический митинг, сечешь? Отдайте животных назад. Оставьте в покое наших зубров. Освободите смотрителей.
Потом она хватает Анжелу за руку и тащит к дверям. Я шлепаю за ними, потому что мне хочется писать. Стоп, – поворачивается ко мне Наташа, – а ты куда собрался? Я стою и не знаю, что мне ей на это ответить, типа что, уже и пописать нельзя?
– Ты, Сильный, никуда не идешь, – говорит мне Наташа, – ты уже сегодня оприходовался и хватит. Да, сначала мы планировали иначе, но сейчас, как сам видишь, все сложилось по-другому. Анжела идет со мной, а ты остаешься дома. Простирнись, отскреби эти кишки, чтобы на празднике выглядеть как порядочный человек и снять себе какую-нибудь телку без месячных, которая тебе еще и на дурь заработает. Мы пошли, все, до свидания, пока.
Арлета пьяна и вставлена по самое не хочу, просто переносная комната смеха какая-то. Машинка для уничтожения документов: что ни скажи Арлете, из нее тут же это вылетает обратно. Через рот. В форме смеха, в форме обрывков, оберток, мусора, конфетти. И разлетается по воздуху. Игровой автомат какой-то, вместо глаз две неоновые лампочки, мигающие из-под непомерно разросшихся от амфы век, как два маленьких велосипедных фонарика. В куртке из змеиной кожи, в облаке блесток.
Она меня спрашивает, хочу ли я сигарету. Я говорю, что если у нее русские, то спасибо, я лучше пешком постою, мое дело сторона, и вляпываться в русофильство я не собираюсь. Она говорит, что никогда не курила русские сигареты, уж кто угодно, только не она, вот Левый – да, курил, и Бармен курил, а вот она, Арлета, никогда не имела с русскими почти ничего общего, собственно говоря, даже вообще ничего, если не считать пару-тройку раз, но это было давно и неправда, она была пьяная, и это было уже несколько лет назад, когда они еще не опускали польскую музыкальную промышленность и не раскрадывали польский песок.
Поэтому, когда она мне дает «Кармен», хоть и без акциза, я беру, а что мне остается, как не закурить.
И мы курим, молча. День Без Русских, праздник, визг и скрежет микрофонов, танцует художественный коллектив «Божьи коровки» и молодежная группа «Фантастик дэнс». Дым от гриля тоталитарно окутал весь город, жертвы из колбасы, ребрышек и других частей животного происхождения принесены богам во имя победы над захватчиками. Гарь ползет по улицам, стелется вокруг городского амфитеатра и пачкает те части зданий, которые типа должны быть белые. Поэтому наш государственный флаг теперь серо-красный, грязный орел на красном фоне с прокопченной короной. Анжеле это бы не понравилось, хотя я не знаю, где она теперь, наверное, уже трусы снимает. Окончательное и бесповоротное увеличение угара в естественном содержании воздуха, колбаса, мать наша насущная, приговорена к сожжению живьем, приговор приведен в исполнение, везде смерть, везде преступление, четвертованные животные, если б могли, кричали бы, но они уже не могут, органы речи у них уже конфискованы и запакованы в отдельные пакеты. Телячья гортань, ухо, глаз пропущены через мясорубку и продаются в упаковках по двести грамм, следующей зимой вырастут черные подснежники, следующей зимой во всем городе погаснет свет и все покроет мрак. Попкультура сажает на сцене свои фальшивые цветы, искусственные герберы, искусственные пальмы, суррогаты домашних цветов в горшках из неурожайной фольги, из стекловаты. В небо летят фейерверки, летят обертки конфет, летят листовки, лопаются мыльные пузыри, на столах переворачиваются бокалы.
И небо, как в день последнего апокалипсиса, темное, обвислое, стоит протянуть руку, и я всю эту фигню могу в один миг развалить, только швы затрещат, и вся конструкция ебнется прямо на город со всеми его пригородами, вместе взятыми. С чистилищем и всей производственной базой. Вот такая у меня мысля. А вывернутые наизнанку зонтики с надписью «Coca-Cola», как бело-красные лиственные растения, взывают об отмщении. Одноразовые вилки, одноразовые тарелки летят через городской амфитеатр туда же, куда и дым, как отдельный ветер.
Тут Арлетка говорит мне вот что. Если я куплю ей большую колу и чипсы, она мне кое-что расскажет, потому как ей кое-что доподлинно известно. Сто пудов. Я прикидываю, выгодно мне вступать в сделку с этой шмонью или не стоит. И говорю, что самое большое, на что она может рассчитывать, это маленькая кола, причем одинокая, без чипсов, это все, что я могу для нее сделать. А она мне, что у нее такие сведения, за которые можно купить килограмм амфы и целую курицу с гриля, но она мне делает скидку, потому что я ее хороший знакомый, кореш и друган, бывший парень ее подруги, а перед этим ее собственный бывший парень, что, конечно, меняет ситуацию в мою пользу, поэтому она мне скажет по знакомству за колу и чипсы. Тогда я говорю, пусть она мне скажет, а я уже определю цену, сколько эта информация на самом деле стоит. Тогда она говорит, что о’кей, но чтобы я не удивлялся и набрал побольше свежего воздуха, чтоб не задохнуться. Так вот, сегодняшние выборы самой симпатичной девушки Дня Без Русских в восемнадцать ноль-ноль выиграет Магда.
Я сижу как ни в чем не бывало. Полное самообладание. Типа и что с того, что Магда. И вообще, кто такая Магда? Может, когда-то я ее и знал, а может, мы с ней вообще незнакомы. Возможно, мы с ней когда-то и пересеклись, но теперь у нас нет точек соприкосновения, потому что все кончено, я покончил с этой сукой, с этой гребаной мисс, да я ее в таких ситуациях видел, в одних колготках, со сломанными ногтями, как она вылизывала швы кармана, в котором лежал пакетик амфы, как она трусы подтягивала, как смотрела телевизор и блевала себе на платье, потому что программа типа реалити-шоу так ее увлекла, что она не могла оторваться и сходить за тазиком. Да если бы теперь все это показать на экране, получился бы супержесткий мультик только для особенно взрослых с особенно крепкими нервами, потому что, если нервы слабые, они просто лопнут до крови и кости.
– Ну и что тут такого? – спрашиваю я типа равнодушно, чтобы не показать по себе никаких эмоций и впечатлений и чисто из вредности купить ей как можно меньше. Потому что это Арлетка, и стоит ей купить колу, как тут же появится Магда и скажет: дай глотнуть. А нет такого закона, чтобы она за мой счет развлекалась, потому что эту колу я проставил. Потому что это отравленная, фальшивая, черная кола, купленная на мои деньги и деньги моей матери, и, как только Магда придет и скажет: дай глоток, она сразу же ею и отравится, эта кола не пойдет ей впрок, она этой халявной, пахнущей моими деньгами колой просто подавится, закашляется и так захляпает свое красивое платье, что никто ее в никакие мисс не возьмет. И на Запад, делать карьеру секретарши или актрисы, она не поедет, потому что с таким кашлем ее никто через границу не пустит, чтоб она там не разносила бактерии и болезни, которые в Евросоюзе не имеют права на существование.
Арлета, однако, не теряет надежды, что ей удастся раскрутить меня на что-нибудь по существу. Это еще что, говорит она. Ты вот дальше слушай. Потому что это целая история, такого у нас в городе еще не было. Магда эти выборы выиграет, потому что дала одному организатору. Но дело того стоило. Теперь она вроде как получит горный велосипед и диадему, ну и знаешь, разные там коробки конфет, талоны на сапоги.
Сдерживаться дальше мне уже очень тяжело, хотя я изо всех сил стараюсь не выйти из себя. Но несмотря на все свои усилия и старания, начинаю оглядываться по сторонам и, возможно слегка не рассчитав силы, отодвигаю какого-то заслоняющего мне свет мужика, гребаного отца двоих детишек, который покупает им колбаску или какое-то другое дерьмо в бумажке. Ну, и он, конечно, падает в грязь, но дети сразу же помогают ему подняться, а он, отряхивая штаны, говорит: извините, пожалуйста. Дети у него оба недоразвитые, причем один ребенок в очках, а другой тоже недоделанный, потому что женского пола, они отряхивают ему грязь со штанов и все из чувства фамильной солидарности трясутся со страху. Я ему тогда, уже вполне рассердившись, отвечаю: смотри, блин, куда прешься, а в следующий раз пользуйся контрацепцией.
Типа намек на этих его детей, которые чем дальше, тем худшего качества. Потому что какого хрена этот дебил гонит халтуру в массовом масштабе, какого хрена он отравляет плодами своих дефектов общество, он себе стреляет вслепую, а мне потом всю жизнь пахать на медицинское обслуживание каких-то слепых засранцев.
Тогда он мне говорит, что да, да, обязательно, а детям, что им уже пора, потому что тут очень дорого. Тут Арлета как сорвалась, как полетела за ним вслед и кричит, что я сказал, чтоб он купил ей большую колу. Он послушно возвращается, на штанинах висят вцепившиеся в них дети, очки треснули в невралгической точке, он уже собирается покупать, но я говорю: стоп. Ничего ей не покупай, она того не стоит. Она может и из-под крана попить.
Тут он начинает жутко трястись, у меня даже появляется подозрение, что от этих переживаний у него внутри лопнул пищевод или какой-нибудь другой жизненно важный орган. Он смотрит то на Арлету, то на меня и в ускоренном темпе быстро делает ноги. Арлета смеется: классно ты его опустил, а то в последнее время тут полно всяких грекокатолических отбросов общества, ходят где хотят и дышат нашим общим воздухом.
Мне типа по барабану, что там Арлета считает на эту тему. Типа меня вообще не колышет, что там Магда вытворяет. Типа я даже совсем не озверел от ярости. Но моя нога ходит ходуном, а на столике из-за этого плещется в бокалах пиво. Тогда я смотрю в толпу, на люмпен-пролетариат, который безудержно прокатывается перед входом, сжимая в грязных лапах бело-красную сахарную вату и бело-красные сосиски. Это меня окончательно добивает, сначала полное отсутствие гигиены, бело-красный ты или красный, а потом сальмонелла и глисты такого же цвета. А потом рвота, бело-красные волны рвоты захлестывают город, девятый вал рвоты, который хорошо виден из космоса, чтобы русские знали, где наше государство, а где их и на какую всеобщую демонстрацию национальной солидарности против хищных захватчиков способна Польша. Магды нету, наверное, сидит себе за кулисой или в прицепе и быстро дает звукорежиссеру, чтоб усилил громкость, когда она будет отвечать на вопросы, что она любит из еды и какая погода ей больше нравится.
Я все же сдерживаюсь с трудом, горный велосипед – ладно, пусть берет, на здоровье, и пляжный мяч, и козырек от солнечной погоды, желаю успеха, но если она собирается, пользуясь моим отсутствием, официально давать всем подряд, это с ее стороны, извиняюсь за выражение, перегиб. И тут против своей воли я представляю себе этого организатора. Инженера-магистра и председателя жюри. Я вижу, как грубо он с ней обращается, как он безжалостен, в одной руке папка для бумаг, в другой калькулятор, а между делом он ее трахает, подсчитывая доходы и расходы Общества Друзей Польских Детей, считая курс доллара, считая алименты для своей жены с двадцатилетним стажем по имени София, считая на пальцах возраст своих детей. Магда спрашивает, как он думает, она красивая, а он тем временем расписывается в квитанции о получении заказных писем из районной прокуратуры. Он говорит, что она, конечно, очень красивая, она такая красивая, что пусть лучше к нему не поворачивается, потому что он сбивается со счета, он ошибается в расчетах, пасьянс у него не сходится, кубики в тетрисе путаются, поэтому лучше ей заткнуться и сосредоточиться на том, чтобы как следует ему дать.
– Нет, ты дальше слушай, дальше самое интересное, – говорит Арлета, когда видит, что я уже типа слегка задет и меня трясет от злости и ненависти. – Ты слушай, сейчас будет самое главное, – говорит она, – потому что этот типа организатор, ну, председатель этот, собирается ее увезти из города и забрать в Рейх. Меня, может, тоже возьмет, если все получится и не будет проблем с бумагами. Потому что на мне типа висит условное за участие в избиении, но он сказал, типа все можно уладить. Вот такие дела. Магда уезжает. Улетает в теплые края. Я типа вместе с ней. Так что мы, Сильный, уже не увидимся, поэтому раз в жизни будь на прощание человеком: кола и чипсы. Можно одни чипсы, потому что мочи нет, как жрать хочется.
Я еще какое-то время стою. Я стою, и те слова, которые она сказала, звучат у меня в голове как прямая трансляция с места несчастного случая, с места преступления, громкоговорители еще передают последние вздохи трупов, последние стоны свежеубиенных, шелест все еще растущих у них ногтей. Магду. Забирает. В Рейх. Председатель. Кто-то нажал на все кнопки одновременно, в паспорт шлепнули печать, шлагбаумы падают на головы прохожих, Анжела умирает посреди полового акта со Штормом, выплевывая через рот маленького черного обугленного младенца, Наташа сплевывает, и ее слюна зависает в воздухе на полпути. Арлета наклонилась и выколупывает чипсину из щели между досок стола, ее ноготь цепляется за доску. Барменша хотела сказать: спасибо, пожалуйста, но успела сказать только: спа. Потому что для меня вдруг все в один момент обрывается, вся эта ярмарка задерживается на полушаге, по условному знаку все дети разжимают руки, и бело-красные воздушные шары летят в небо, их хорошо видно из космоса, и масштаб явления трудно переоценить. Все вдруг как будто останавливается, ярмарка костенеет, праздник, побрызганный лаком для волос, застывает, всему конец. Что-то падает, кто-то смеется, на сцене все новые коллективы исполняют все более новые, чем предыдущие, песни. А теперь конец, точка в конце сложносочиненного предложения, бело-красные флаги спущены до половины, у Арлеты развязались шнурки в кроссовках. Тут и сказочке конец, свод амфитеатра раскалывается и падает на исполнителей.
– Эй, Сильный, ты только не вздумай меня продинамить, слышь. Сильный? – говорит Арлета.
Я молчу. Ни слова. Смотрю. Смотрю. Ни слова.
– Ну, Сильный же, меня знаешь как плющит, если ты не купишь мне чего-нибудь пожрать, я просто умру от голода, – стонет Арлета и, заметив застрявший в столе кусок колбасы, опять выколупывает его ногтем и съедает, но потом выплевывает назад на стол и говорит: – Это что-то другое, но не пойму, бля, что.
– Тогда тебе лучше скорее сдохнуть, – злобно отвечаю я ей, наклоняясь всем телом вперед. – Прямо сейчас, – говорю я. Все равно ведь она ничего не получит, только потеряет остатки вертикального положения, и для ее трупа придется заказывать специальный гроб с наклонным углом плюс дополнительная емкость для ее вытянутой в молящей позе руки.
– Если ты мне не купишь, я пожалуюсь Лёлику, – обижается Арлета.
Но меня уже не волнует, что она еще может мне сказать, что она думает, а чего нет и кого приведет разбираться со мной по поводу возврата своего имущества, потому что по мне пускай хоть самому Варгасу звонит и говорит, что я обещал купить ей чипсы, а потом прокинул, и пусть мне Варгас на это ответит: раз обещал, будь человеком и купи, бля, а я ему тогда скажу: не куплю, вот не куплю, и все, ни ей, ни тебе. И вообще можете отсосать друг у дружки, потому что мне теперь по фигу, хорошие я поступки совершаю или плохие, какая это статья и на какой этаж я поеду после смерти, вверх или вниз. Меня теперь не колышет, есть Бог или Бога нет, потому что даже если он был, то давным-давно пошел спать, раз послал Магде этого левого председателя. Без крыльев, но с папкой для бумаг. Не то чтобы святого, но при баблах. У меня занимает это ровно одну секунду, чтобы разгрести одной рукой весь этот сброд, который рабски клубится вокруг своей владычицы колбасы с гриля. Пара каких-то хмырей вроде как падает, но я типа не в курсе, если будет заморочка, все свалю на Арлету, гнев всех этих людей, потому что она теперь стоит и смотрит мне вслед, а сама говорит: Сильный? Ну Сильный, тебе говорю. Не будь свиньей и купи мне что надо, тогда я не буду никому звонить. Сильный?
И уже начинается веселье, потому что несколько человек уронили от моего удара свою свежекупленную еду, которая, вкусно пахня, пенится в грязи. И теперь, Арлетка, хоть ты и смотришь на нее с аппетитом, ничего тебе не достанется, теперь они возьмут и прикончат тебя, и мало того, что никакой колы, никаких чипсов, мало того, что ты ничего не получишь, так еще в рамках возмещения ущерба они вырвут у тебя из глотки то, что ты уже сожрала, тот выколупанный из щели между досок ломтик жареной картошки. Потому что я говорю тебе до свидания, хотя мы теперь уже, наверное, больше не увидимся, по крайней мере с твоей стороны.
И я спокойно ухожу. В направлении туда, где думаю ее найти. Осматриваюсь. Бело-красное мягкое мороженое. Польские куклы в национальных мазовецких и других костюмах. Десять злотых – десять выстрелов из винтовки в вырезанного из фанеры русского. Если б вместо него там стояла Магда, я б заплатил. Бах, и у нее отвалился туфель. Бах, и отвалилась нога. Бах, и отвалилось полжопы. Все, больше мне не нужно, пусть так и остается. Безжопую Магду уже никто трахать не захочет, и мне достаточно, дальше я ее мучить не стану, может, я даже ее подберу и приму назад.