Текст книги "Невидимый страж"

Автор книги: Долорес Редондо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

19

В четыре часа отец Анны принял их в идеально чистой, как и следовало с фотографий его дочери, гостиной. Не учитывая легкую дрожь в руках, когда он наливал им кофе, мужчина вел себя сдержанно и казался спокойным.

– Вам придется извинить мою жену. Она приняла успокоительное и легла, но если это необходимо…

– Не волнуйтесь. Мы всего лишь хотим задать вам несколько простых вопросов. Если только вы сами не сочтете это целесообразным, я думаю, что не стоит ее беспокоить, – произнес Ириарте с волнением в голосе, которое не осталось незамеченным Амайей.

Она вспомнила, как был потрясен инспектор, опознав тело Анны на берегу реки. Отец Анны улыбнулся. Амайе уже приходилось видеть такую улыбку, и она хорошо знала, что она означает: перед ней был сломленный человек.

– Вам уже лучше? Я видела вас на кладбище…

– Да, спасибо, это было нервное напряжение. Врач сказал, чтобы я принимал эти пилюли, – он кивком головы указал на маленькую коробочку, – и чтобы не пил кофе.

Он снова улыбнулся, глядя на дымящиеся чашки на столе.

Амайя несколько секунд внимательно смотрела на мужчину, пытаясь оценить степень его горя, а затем спросила:

– Что вы можете рассказать нам об Анне, сеньор Арбису?

– Только хорошее. Я хочу сообщить вам, что Анна появилась у нас не биологически.

Амайя обратила внимание на то, что он не произнес «Анна не была нашей дочерью».

– С того самого дня, когда мы принесли ее домой, это было сплошное счастье… Она была изумительной девочкой. Взгляните.

Он извлек из-под подушки рамочку с фотографией, с которой смотрел белокурый улыбающийся младенец. Амайя догадалась, что он смотрел на снимок перед тем, как они пришли, а потом, повинуясь бессознательному импульсу, накрыл его подушкой. Она посмотрела на фотографию, а затем протянула ее Ириарте, который прошептал:

– Красавица.

Он вернул рамочку со снимком отцу, и тот снова накрыл ее подушкой.

– В школе она училась очень хорошо. Спросите у ее учителей. Она очень умная… была очень умная. Гораздо умнее нас с женой и очень хорошая, никогда нас не огорчала. Она не пила и не курила, как другие девочки ее возраста, и парня у нее не было. Она говорила, что из-за учебы у нее на все это нет времени.

Он замолчал и перевел взгляд на свои руки. Несколько секунд он сидел молча с видом человека, которого только что ограбили и он не может понять, куда подевалось то, что он всего мгновение назад держал в руках.

– Такой дочерью можно было гордиться, – прошептал он, как будто разговаривая сам с собой.

– Сеньор Арбису, – нарушила молчание Амайя, и он встрепенулся, как будто только что пробудился от долгого летаргического сна. – Вы позволите нам взглянуть на комнату вашей дочери?

– Конечно.

Они вместе прошли по коридору, на обеих стенах которого висели фотографии Анны. Анна на первом причастии, трех-или четырехлетняя Анна в школе, семилетняя Анна в костюме ковбоя… Перед каждым снимком отец останавливался, чтобы рассказать им какую-то историю. Спальня оказалась разворочена Хонаном и полицейскими, которые приходили, чтобы забрать компьютер Анны, и искали ее дневники. Амайя огляделась, пытаясь составить общее представление о комнате и ее хозяйке. Розовые и фиолетовые оттенки преобладали в целом классической комнате. Качественная мебель кремового цвета. Пуховое стеганое одеяло с цветочными мотивами, повторяющимися на занавесках, и книжные полки, на которых было больше мягких игрушек, чем книг. Амайя подошла к полкам и присмотрелась к названиям. Книги по математике, шахматам и астрономии стояли вперемешку с любовными романами. Она удивленно обернулась к Ириарте, который поспешил ответить на ее молчаливый вопрос:

– Это все есть в отчете, включая перечень книг.

– Я же вам сказал, что моя Анна была очень умной, – напомнил неуклюже топчущийся у двери отец.

Он наблюдал за полицейскими от входа в комнату, и его губы судорожно подрагивали, что, по опыту Амайи, указывало на с трудом сдерживаемые слезы. Напоследок она бегло осмотрела содержимое платяного шкафа и увидела одежду, которую любая практикующая христианка купила бы своей дочери. Она закрыла шкаф и вслед за Ириарте вышла из комнаты. Отец проводил их до входной двери.

– Сеньор Арбису, вы допускаете, что Анна могла что-то от вас скрывать, что у нее были какие-то важные тайны или друзья, с которыми вы и ваша супруга были незнакомы?

Отец отрицательно затряс головой.

– Это невозможно. Анна рассказывала нам все, мы знали всех ее друзей, у нас был с ней очень хороший контакт.

Когда они уже спускались во двор, мать Анны преградила им путь. Видимо, она сидела на ступеньках, отделяющих входную дверь от лужайки, ожидая их появления. Она была одета в коричневый мужской халат, надетый поверх голубой и тоже мужской пижамы.

– Амайя… простите, инспектор… ты меня помнишь? Я знала твою мать, моя старшая сестра с ней дружила… Ты ее все равно не вспомнишь…

Бормоча все это, она заламывала руки таким чудовищным образом, что Амайя не могла оторвать от них глаз. Они напоминали ей двух раненых зверьков, тщетно пытающихся укрыться от неминуемой опасности.

– Я ее помню, – ответила она, протягивая женщине руку.

Никто из присутствующих не ожидал того, что произошло в следующую секунду. Внезапно она упала перед Амайей на колени, и ее руки, эти раненые руки как клещами стиснули пальцы Амайи с силой, которую невозможно было даже заподозрить в этой хрупкой женщине. Она подняла глаза и взмолилась:

– Поймайте чудовище, которое убило мою принцессу, мою сказочную девчушку. Он отнял ее у меня, и пусть ему не будет покоя.

– Боже мой, милая, что же ты делаешь! – запричитал ее супруг.

Он сбежал с лестницы и попытался обнять жену. Ириарте поднял ее за подмышки, но она все равно не выпустила руки Амайи.

– Я знаю, что это мужчина, потому что видела, как жадно мужчины смотрят на мою Анну… как голодные волки… От матери такое не укроется, она сразу это видит, и я видела, как они алчут ее тела, ее лица, ее изумительного рта… Вы же ее видели, инспектор? Она была ангелом. Таким идеальным, что в это с трудом верилось.

Супруг молча смотрел на нее, и из его глаз беззвучно катились слезы. Амайя заметила, что Ириарте судорожно сглотнул и сделал медленный глубокий вдох.

– Я помню день, когда я стала матерью, день, в который мне ее доверили и я взяла ее на руки. Я не могла иметь детей, крохотные существа умирали в моей утробе в первые недели после зачатия. Выкидыши происходили внезапно, не оставляя после себя ничего. Их называли естественными абортами, как будто может быть что-то естественное в том, что твои дети умирают внутри твоего тела. У меня случилось пять выкидышей, прежде чем мы отправились на поиски Анны. К этому времени я уже утратила всякую надежду когда-нибудь стать матерью, потому что я не хотела… не хотела снова через все это проходить. Я и представить себе не могла, что когда-нибудь смогу держать в руках что-то большее, чем один из этих кровянистых мешочков… все, что мне удавалось выносить. В тот день, когда я принесла домой Анну, я не могла унять дрожь. Меня трясло так сильно, что мой супруг опасался, как бы я не выронила девочку. Ты помнишь? – спросила она, глядя на мужа. Он молча кивнул головой. – По пути домой, пока мы ехали в машине, я не могла оторвать глаз от ее идеального личика. Она была такой красивой, что казалась нереальной. Когда мы вошли в дом, я положила ее на свою кровать и полностью ее раздела. В документах было написано, что она здоровая девочка, но я была убеждена, что обнаружу дефект, какой-нибудь изъян, ужасное пятно, одним словом, что-нибудь, что обезобразит ее совершенство. Я осмотрела все ее тельце, изумляясь тому, что предстало моему взгляду. Она производила странное впечатление… Казалось, что передо мной не ребенок, а мраморная статуя. – Амайя вспомнила неподвижное тело девушки, которое напомнило ей статую мадонны, совершенную в своей белизне. – Все последующие дни я, как зачарованная, любовалась ею. Всякий раз, беря ее на руки, я испытывала такую признательность, что не могла удержаться от слез. Меня переполняло счастье, к которому примешивалась острая тревога. И так получилось, что в эти сказочные дни я снова забеременела. Когда я это поняла, мне уже было все равно. Понимаете, я уже была матерью. Я родила свое дитя сердцем и выносила дочь в своих объятиях. Возможно, именно потому, что желание выносить ребенка перестало быть целью моей жизни, беременность продолжала развиваться. Мы никому не стали об этом рассказывать. Нас столько раз постигали разочарования, что мы научились держать мои беременности в секрете. Но на этот раз беременность развивалась успешно и дошла до пятого месяца. Мой живот стал более чем заметен, и люди начали обращать на это внимание. Анне в то время было почти столько же, что и существу в моей утробе, – около шести месяцев. Она была красавицей – у нее уже отросли белокурые волосики, завивавшиеся на висках в изумительные шелковистые локоны, а по-прежнему безупречное личико озаряли большие синие глаза с длинными ресницами. Я возила ее в коляске, одетую в синий костюмчик, который храню до сих пор. Когда кто-то наклонялся к коляске, чтобы на нее посмотреть, меня так распирало от гордости, что я почти светилась от эйфории. Как-то раз ко мне подошла одна из моих невесток. Она меня поцеловала. «Я тебя поздравляю, – сказала она, – потому что я вижу, в каком ты положении. Чтобы не потерять беременность, тебе всего-то надо было расслабиться. Теперь ты наконец-то сможешь родить свою собственную кровинушку». Услышав это, я похолодела. «Дети – это не кровь, – едва сдерживая дрожь, ответила я. – Дети – это любовь». «Да, да, я тебя понимаю. Взять ребенка из приюта – это очень благородно и все такое, но если ты выносишь это, – тут она коснулась моего живота, – да тут еще рано о чем-то говорить». Я вернулась домой чуть жива. Меня тошнило, и у меня кружилась голова. Я схватила на руки дочь и прижала ее к груди. Я пыталась справиться с охватившей меня паникой, но она продолжала нарастать. В том месте, где эта ведьма коснулась моего живота, его жгло, как огнем, и это жжение быстро распространялось по всему животу. В эту же ночь я проснулась вся в поту и в ужасе от уверенности, что мой ребенок рвется на части внутри меня. Я чувствовала, как рвутся тонкие нити, соединяющие его со мной, и, хотя боль продолжала усиливаться, одновременно я ощущала какую-то мощную силу, уничтожающую меня изнутри и парализовавшую меня до такой степени, что я не могла даже протянуть руку, чтобы разбудить спящего рядом со мной мужа. Я не могла вымолвить ни слова и только тяжело и молча дышала, пока по моим ногам не заструилась жгучая жидкость. Врач показал мне погибшего ребенка. Это был мальчик с полностью сформированным фиолетовым личиком и прозрачным в некоторых местах тельцем. Он сказал, что ему придется сделать мне чистку, потому что плацента вышла не полностью. И я, не сводя взгляда с ужасного личика моего мертвого сына, сказала ему, чтобы он перевязал мне трубы или удалил матку, потому что они мне не нужны, моя утроба не колыбель, а могила для моих детей. Врач колебался, говорил мне, что, возможно, позже я еще захочу стать матерью. Но я ответила, что у меня уже есть ребенок, что я мать ангела и не хочу быть больше ничьей мамой.

Амайя с грустью наблюдала за глубокой драмой этой женщины, которая была ей близка и понятна: ее утроба тоже была могилой нерожденных ею детей. Мать Анны продолжала говорить, как будто исповедуясь и изливая перед ними душу, сжигаемую изнутри неизбывной болью.

– Я не разговаривала со своей невесткой целых пятнадцать лет, а эта сукина дочь даже не знала почему. До сегодняшнего дня, когда она подошла ко мне после отпевания. Ее лицо было залито слезами, и она прошептала: «Прости меня». Мне стало так ее жаль, что я ее обняла и стояла так, пока она плакала у меня на плече. Но я ничего ей не ответила, потому что я никогда ее не прощу. Я уже не мать, инспектор, потому что кто-то похитил розу, которая, как в том стихотворении, выросла из моего сердца. Теперь у меня одна могила в животе и вторая в груди. Поймайте его, остановите его, а когда найдете его, пристрелите, как бешеного пса, потому что, если этого не сделаете вы, это сделаю я. Я клянусь всеми моими мертвыми детьми, что я всю свою жизнь посвящу мести. Я буду преследовать и подстерегать его, и я не упущу возможности с ним поквитаться.

Когда они вышли на улицу, Амайя чувствовала себя очень странно, как будто она только что приземлилась после длительного перелета.

– Вы видели стены, шеф? – спросил Ириарте.

Она кивнула, вспомнив фотографии, покрывавшие стены этого дома, превратившегося в некое подобие мавзолея.

– Мне казалось, что она смотрит на нас отовсюду. Я не знаю, как они смогут справиться с потерей, живя в такой обстановке.

– Они этого не сделают, – с сожалением произнесла Амайя.

Внезапно она увидела, что через улицу прямо к ним бежит какая-то женщина с явным намерением преградить им путь. Когда женщина остановилась перед ними, Амайя ее узнала. Это была тетка Анны, та самая невестка, с которой мать погибшей девочки не здоровалась много лет.

– Вы были у них? – спросила она, задыхаясь от быстрого бега.

Амайя не ответила, в полной уверенности, что подобные усилия были затрачены не для того, чтобы узнать, откуда они идут.

– Я… – Женщина замялась. – Я очень люблю свою золовку, и то, что произошло… это так ужасно. Я тоже иду к ним, чтобы… ну, просто побыть с ними. Что еще я могу для них сделать? Это так страшно, и все же…

– И все же..?

– Эта девочка, Анна, она была не такой, как все… Я не знаю, поймете ли вы меня. Она была очень умной и красивой, но в ней было что-то странное, что-то злое.

– Что-то злое? И что же это было?

– Она сама. Она была этим злом. Анна была белагилью, ее тело было белым, а душа черной, как ночь. Даже когда она была маленькой, ее взгляд как будто прожигал насквозь, а ее глаза сверкали злобным блеском. Но ведьмы не обретают покой после смерти. Вот увидите. Анна еще не ушла.

Она произнесла это с такой уверенностью, как будто выступала перед судом инквизиции. Слово, которое в современном мире можно встретить только в фильме ужасов, прозвучало без следа смущения или сомнения. И, тем не менее, Амайя видела, что ей очень не по себе. Более того, она казалась ужасно напуганной. Они смотрели вслед женщине, которая удалялась с таким видом, как будто только что исполнила какой-то тягостный, но в то же время почетный долг.

Амайя и инспектор Ириарте несколько секунд стояли в растерянности, а затем зашагали дальше по улице Акуллеги. Но тут зазвонил телефон Ириарте.

– Да, она со мной. Хорошо, мы сейчас же явимся в комиссариат. Да, уже едем.

Амайя вопросительно посмотрела на него.

– Инспектор, это насчет вашего зятя, Альфредо… Он в больнице Наварры в Памплоне после попытки самоубийства. Один из его друзей зашел к нему домой и увидел, что он с петлей на шее висит на перилах лестницы. К счастью, помощь подоспела вовремя, хотя его состояние все равно очень тяжелое.

Амайя посмотрела на часы. Четверть шестого. Роз должна была с минуты на минуту вернуться с работы.

– Инспектор, вы поезжайте в комиссариат, а я отправлюсь домой. Я не хочу, чтобы моя сестра узнала об этом от кого-то постороннего. После этого я поеду в больницу. Я постараюсь вернуться как можно скорее, а вы тут пока займитесь нашим делом, и…

Он не дал ей договорить.

– Инспектор, это звонил комиссар. Он попросил меня сопровождать вас в Памплону… Судя по всему, попытка самоубийства вашего зятя имеет отношение к нашему делу.

Амайя изумленно посмотрела на него.

– Имеет отношение к нашему делу? К какому делу? К делу басахауна?

– Помощник инспектора Сабальса ожидает нас в больнице. Он сможет рассказать вам больше, а я знаю столько же, сколько и вы. После того, как мы побываем в больнице, нам предписано явиться в комиссариат Памплоны. Комиссар будет ожидать нас в восемь часов.

20

Улица Браулио Ириарте некогда называлась Калле-дель-Соль,[19]19
  Улица Солнца (исп.).


[Закрыть] потому что фасады всех ее домов обращены на юг и жаркие солнечные лучи заливают улицу до самого заката. Со временем улицу переименовали, назвав ее в часть местного благодетеля, который съездил в Америку и обогатился, создав пивную империю Коронита. Вернувшись в родной город, он финансировал ремонт фасада одного из зданий, основал дом призрения и совершил еще какие-то акты добродетели. Но Амайя всегда считала, что название Калле-дель-Соль было гораздо более уместным. Оно говорило об ушедших временах и связи с предками, которые жили в согласии с природой, но было незаслуженно отброшено в сторону влиятельным господином по имени Деньги. Амайя наслаждалась робкими лучами светила, согревавшими ее лицо и плечи, несмотря на февральский холод, а также на другой, гораздо более мучительный холод, который поднимался наружу, как мелко захороненный труп, и от слов Ириарте стиснувший все ее внутренности. От всего услышанного у нее до сих пор шла кругом голова. В отчаянной попытке осмыслить случившееся она забросала своего спутника вопросами, но он благоразумно отказался высказывать какие-либо предположения. В конце концов, Амайя погрузилась в угрюмое молчание и за всю дорогу до своего дома не проронила больше ни слова. Подойдя к входной двери, она увидела у тротуара припаркованный автомобиль. Это был «Форд Фиеста», который водила Роз.

– Привет, сестра, – радостно поздоровалась с ней Роз, открывая дверцу.

– Роз, войди в дом, мне нужно с тобой поговорить, – вместо приветствия произнесла Амайя.

Улыбка сползла с лица Роз.

– Не пугай меня, – произнесла она, толкая дверь и входя в гостиную.

Амайя пристально смотрела на сестру.

– Присядь, Роз, – продолжала она, указав на стул.

Роз села к столу, выбрав то же место, на котором она гадала на картах.

– Где тетя? – поинтересовалась Амайя, внезапно осознав, что она не видит Энграси.

– Не знаю. Господи боже мой! С ней что-то случилось? Она говорила мне, что они с Джеймсом хотят съездить в Ероски за продуктами …

– Нет, с тетей все хорошо… Роз, беда случилась с Фредди.

– Фредди? – повторила Роз с таким видом, как будто слышала это имя впервые.

– Он попытался покончить с собой, повесившись на перилах лестницы твоего дома.

Похоже, эта новость не взволновала Роз. Она смотрела на Амайю с безмятежным видом. Пожалуй, даже чересчур безмятежным.

– Он умер? – только и спросила она.

– Нет, к счастью, в это время в дом вошел кто-то из его друзей и… Вы прятали ключ где-то у входа?

– Да, мы много раз из-за этого ссорились. Мне не нравилось, что его друзья могут в любой момент к нам войти.

– Роз, мне так жаль, – прошептала Амайя.

Роз прикусила губу изнутри и продолжала молчать, глядя куда-то в пространство за правым плечом Амайи.

– Роз, я сейчас же выезжаю в Памплону. Нам сообщили, что его доставили в центральную больницу Наварры.

Она не стала упоминать о предположительной связи между Фредди и расследуемым ею делом.

– Напиши тете записку, а Джеймсу позвоним по пути.

Роз не шелохнулась.

– Амайя, я не поеду.

Амайя, которая уже направлялась к двери, резко остановилась.

– Как не поедешь? Почему? – изумленно спросила она.

– Я не хочу никуда ехать. Не могу. У меня нет на это сил.

Несколько секунд Амайя смотрела на сестру, а затем кивнула.

– Ладно, я тебя понимаю, – солгала она. – Я позвоню тебе, когда что-то узнаю.

– Да, так будет лучше.

Уже в машине Амайя посмотрела на севшего за руль Ириарте.

– Если честно, я ничего не понимаю, – произнесла она, глядя ему в глаза.

Он не знал, что ей ответить, и лишь с сожалением покачал головой.

Больница встретила их характерным запахом дезинфицирующих средств и перегородившей весь вестибюль морозильной камерой.

– В задней части больницы ремонтируют старый вход в приемное отделение. Оттуда и притащили эту морозилку, – пояснил Ириарте.

– Где здесь реанимация?

– Вон там, – кивнул он, – сразу за операционными. Я вас провожу, мне уже случалось тут бывать.

Шагая по нарисованной на полу зеленой линии, они миновали коридор за коридором, пока из какой-то двери не появился помощник инспектора Сабальса. Войдя в эту дверь, Амайя увидела небольшую комнату, в которой не было ничего, кроме стола и полудюжины кресел, несколько более удобных, чем пластиковые стулья, выстроившиеся вдоль стен в коридорах.

– Входите, здесь никого нет, и мы сможем поговорить, – пригласил их Сабальса.

Сам он снова выглянул в коридор, сделал какой-то знак медсестре за столиком поста и вернулся в комнату.

– Сейчас придет врач, его позовут, – сообщил он Амайе.

Он уже собирался сесть, но, увидев, что Амайя продолжает стоять, взглядом понуждая его продолжать, извлек записную книжку и начал читать свои записи.

– Сегодня около часу дня Альфредо встретился с одним из друзей, с тем самым, который его позже обнаружил и вызвал скорую. Последний утверждает, что Фредди выглядел плохо, как будто сильно заболел или страдал от невыносимой боли.

Амайя вспомнила, каким подавленным и больным показался ей Фредди, когда она утром увидела его на кладбище. Сабальса продолжал:

– Он сказал, что вид Альфредо его напугал и он попытался с ним поговорить, но Фредди пробормотал что-то нечленораздельное и ушел. Это обеспокоило друга еще больше, и, пообедав, он отправился к нему домой. Он постучал в дверь и после того, как ему не открыли, заглянул в окно и увидел включенный телевизор. Он снова начал стучать и, не дождавшись ответа, вошел, воспользовавшись ключом, который, по его словам, лежал под каким-то цветочным горшком у входа, чтобы друзья могли заходить к нему в гости, когда захотят. Он утверждает, что всем его друзьям известно о существовании этого ключа. Он вошел и увидел Фредди висящим напротив лестничного пролета. Преодолев свой страх перед смертью, он схватил кухонный нож, взбежал по лестнице и перерезал веревку. По его словам, Фредди еще дергал ногами. Он позвонил в службу спасения и сопровождал Фредди на скорой в больницу. Если вы хотите с ним поговорить, он сейчас в комнате для посетителей.

Амайя вздохнула.

– Это все?

– Да, друг утверждает, что Альфредо уже несколько дней находился в удрученном состоянии. Он не уверен, что дело именно в этом, но, по его словам, его жена… – Сабальса замялся, – …что ваша сестра от него ушла.

– Это действительно так, – подтвердила она.

– Тогда это действительно могло толкнуть его на самоубийство. Он оставил записку.

Сабальса показал им пакет для улик, внутри которого виднелся грязный обрывок бумаги. Он выглядел влажным и помятым.

– Записка помята, потому что он держал ее в кулаке. Ее извлекли из его руки уже в карете скорой помощи. А влажная она, наверное, от слизи из носа и слез. Но ее все равно можно прочитать. «Я люблю тебя, Анна. Я всегда тебя буду любить».

Амайя посмотрела на Ириарте и снова перевела взгляд на Сабальсу.

– Сабальса, мою сестру зовут Роз, Розаура. Я думала, что мы все знаем, кто такая Анна.

– О, – только и произнес Сабальса, – простите… Я…

– Приведите сюда этого друга, – распорядился Ириарте, укоризненно глядя на помощника инспектора.

Когда тот вышел, Ириарте обернулся к Амайе.

– Извините его, он не знал, а мне обо всем этом рассказали по телефону. Эта записка устанавливает связь между Фредди и Анной, и именно по этой причине комиссар хочет нас видеть.

Сабальса вернулся через несколько минут в обществе смуглого и сухощавого мужчины, которому на вид можно было дать лет тридцать с небольшим. Он был одет в джинсы, которые были ему велики, и черный пуховик и как будто терялся внутри одежды, из-за чего казался еще более тощим. Несмотря на тягостное событие, которое ему пришлось пережить, его лицо сияло удовлетворением, вызванным, вероятно, переполохом, источником которого он стал благодаря Фредди.

– Это Анхель Остоласа. Инспекторы Саласар и Ириарте.

Амайя протянула Анхелю руку и уловила легкую дрожь в его пальцах. Он, похоже, собирался рассказать им всю историю с самого начала и со всеми подробностями и поэтому был немного разочарован, когда Амайя повернула разговор в еще неисследованное русло.

– Насколько хорошо вы знали Фредди?

– Мы знакомы с детства, вместе учились в школе, а потом в колледже, который он затем бросил. Но мы всегда были членами одной компании.

– Но вы были достаточно близки, чтобы рассказывать друг другу, скажем, очень интимные вещи?

– Ну… Я не знаю… Да, пожалуй.

– Вы знали Анну Арбису?

– Ее все знали. Элисондо – очень маленький городок, – произнес он таким тоном, как будто это все объясняло. – Анну невозможно было не заметить. Вы понимаете, о чем я? – добавил он, улыбаясь присутствующим в комнате мужчинам в поисках мужской солидарности, в которой ему было отказано.

– У Фредди были какие-нибудь отношения с Анной Арбису?

Он, несомненно, сразу понял, что от его ответа будет зависеть дальнейшее направление разговора.

– Нет, с чего вы взяли? Конечно нет, – возмущенно ответил он.

– Вы когда-нибудь слышали от него замечания насчет того, что он считает ее привлекательной или желанной?

– Вы о чем? Она была девчонкой… Очень красивой девчонкой… Ну, может, мы когда-нибудь и говорили что-нибудь по этому поводу, вы же знаете нас, мужиков. – Он снова взглядом поискал поддержки у Ириарте и Сабальсы, которые снова его проигнорировали. – Может, мы и говорили, что она становится очень хорошенькой и что она не по годам развита. Но я даже не уверен, что эти слова принадлежали Фредди. Скорее всего, один из нас это сказал, а остальные с ним согласились.

– Кто это был? Кто это сказал? – сурово настаивала Амайя.

– Я не знаю, уверяю вас, я не знаю.

– Хорошо. Возможно, нам еще понадобится ваша помощь. А пока можете идти.

Такой поворот его явно удивил. Он опустил взгляд на руки, и его лицо исказилось такой растерянностью, как будто он не знал, что ему с ними делать. Наконец, он нашел выход и спрятал их глубоко в карманах пуховика. Не проронив больше ни слова, он вышел в коридор.

Вошел врач. Вид у него был чрезвычайно недовольный. Он обвел взглядом полицейских, и его раздражение, похоже, только усилилось. После краткого обмена приветствиями он начал рассказывать о состоянии Фредди, обращаясь исключительно к Ириарте и Сабальсе, полностью игнорируя Амайю.

– У сеньора Альфредо Беларраина серьезное повреждение спинного мозга и частичный разрыв трахеи. Вы осознаете серьезность того, о чем я вам говорю? – Он перевел взгляд с одного мужчины на другого и продолжал: – Другими словами, непонятно, как он выжил. Его жизнь висела на волоске. Спинной мозг беспокоит нас в первую очередь. Мы считаем, что со временем при условии должной реабилитации Альфредо сможет обрести некоторую подвижность, но я сомневаюсь, что он когда-нибудь сможет ходить. Вы меня понимаете?

– Повреждения получены в процессе попытки самоубийства? – уточнил Ириарте.

– По моему мнению, да, вне всякого сомнения, повреждения соответствуют самоудушению. Классический случай.

– Указывает ли что-нибудь на вероятность того, что ему «помогли»?

– На его теле нет ран или царапин, указывающих на то, что он защищался или что его куда-то тащили. Нет и гематом, которые могли бы означать, что его толкнули или применили к нему насилие иного рода. Судя по всему, он поднялся по лестнице, привязал веревку к перилам и прыгнул. Полученные повреждения соответствуют удушению. Под отпечатком веревки нет следов, заставляющих заподозрить, что его задушили, а уже после этого повесили. Я понятно изъясняюсь? Считайте, что это дело вы раскрыли. А теперь, если у вас больше нет вопросов, я возвращаюсь к работе.

Амайя пристально смотрела на него, слегка склонив голову набок.

– Погодите, доктор… – она сделала шаг вперед, остановившись в считанных сантиметрах от врача, и наклонила голову, читая его имя на бейдже, – …доктор… Мартинес-Ларреа, верно?

Он испуганно попятился.

– Я инспектор Саласар, из отдела убийств полиции Наварры. Я возглавляю расследование, в котором сеньор Беларраин играет важную роль. Вам это понятно?

– Да, но…

– Для расследования жизненно важно его допросить.

– Это невозможно, – запинаясь и разводя руками, ответил врач.

Амайя сделала еще один шаг вперед.

– Я вижу, что, хотя вы такой умный, что сделали за нас нашу работу, вы ничего не поняли. Этот человек основной подозреваемый в серии преступлений, и я должна его допросить.

Врач попятился еще на несколько шагов и очутился в коридоре.

– Если он убийца, можете не волноваться: он никуда не уйдет. У него перелом позвоночника, разорвана трахея, а изо рта торчит трубка, ведущая к легкому. Кроме того, он находится в искусственной коме, и, даже если бы я сумел его разбудить, чего сделать не получится, он не смог бы ни говорить, ни писать, ни шевелить веками. – Он попятился дальше в коридор. – Пойдемте со мной, сеньора, – прошептал он. – Я позволю вам на него взглянуть, но только на две минуты и через стекло.

Она кивнула и пошла за врачом.

Помещение, в котором находился Фредди, объединяло с обычной больничной палатой неизбежное наличие кровати. В остальном оно вполне могло представлять собой лабораторию, кабину самолета или декорации футуристического фильма. Фредди едва виднелся за сплетением трубок, проводов и повязок, подобно шлему обхватывавших его голову. Из его рта выходила трубка, показавшаяся Амайе необычно толстой, прикрепленная к его лицу полоской белого лейкопластыря, на фоне которого бледность Фредди еще больше бросалась в глаза. Лишь распухшие веки были фиолетового оттенка, да на виске блестел серебристый след сползшей от уголка глаза до уха слезы. Перед Амайей то и дело вставал облик Фредди, каким она видела его утром за кладбищенской оградой. Она разглядывала его еще несколько секунд, пытаясь понять, испытывает ли она к нему сочувствие, и решила, что испытывает. Ей действительно было жаль эту впустую растраченную и сломанную жизнь. Но даже самое сильное сочувствие не было способно остановить ее в поиске истины.

Выйдя из реанимации, она столкнулась с матерью Фредди, которой предстояло на следующие две минуты сменить ее у стеклянной перегородки. Амайя хотела было поздороваться с женщиной, как вдруг та обрушила на нее поток брани.

– Что ты здесь делаешь? Врач сказал мне, что ты собираешься допрашивать моего сына… Почему ты не можешь оставить нас в покое? Тебе кажется, что твоя сестра причинила нам недостаточно страданий? Она его бросила, разбив ему сердце, и бедняга не смог этого вынести. Он утратил рассудок… И ты еще хочешь его допрашивать? О чем ты собралась его спрашивать?

Амайя вышла в коридор, где ее ожидали Сабальса и Ириарте. Застекленная дверь приглушила крики женщины.

– Что происходит?

– Спросите у доктора… Этот идиот сообщил матери Фредди, что его подозревают в совершении убийства.