Текст книги "Здесь птицы не поют (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бондарь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

– Так пошли, чего мы стоим?

– Не торопись, паря. Это где‑то рядом с алтарем кричат. Страшно мне туда топать.

– Если здесь останемся, точно ничего не сделаем, – напомнил ему Рогозин.

Алкоголь придал ему решимости и прежний слюнявый лентяй в нем уступил место деловитому авантюристу, ищущему приключений и действия.

– Покажи мне, куда идти, я один пойду, если ты боишься.

– Один ты не пойдешь, паря, – возразил якут. – Я не боюсь. Просто делать все нужно… правильно. Понимаешь?

– А то!

– И торопиться – неправильно, – рассудил Юрик. – Сейчас торопиться – очень неправильно.

– Пошли не торопясь?

– Пошли, – кивнул Юрик. – Только по сторонам посматривай. Чтоб рыбакам на глаза не попасться. Они здесь – за сопкой. Мало ли.

– Я буду осторожен как Бампо Длинный Чулок.

– Кожаный, – уточнил начитанный якут – филолог. – Не Длинный, а Кожаный. Длинный – у Пеппи.

– По фигу. Пусть будет Длинный и Кожаный. Веди меня, мой Чингачгук!

– Духи, что за дурак! – прошептал Юрик одними губами.

Но Рогозину было безразлично, что о нем думают другие, ведь только что он сумел прыгнуть выше головы – сам провел настоящую хирургическую операцию! И теперь, под влиянием спирта и неожиданного успеха в неприятном деле, самомнение его взлетела на невиданную раньше высоту.

Пока он шел за якутом, десятки мыслей успел сгенерировать его разум: а не пойти ли учиться на хирурга, а не начать ли проводить такие операции на дому, сколько денег с человека берут в Америке за такую операцию и еще много – много – много всякого.

– Стой! – внезапно зашипел Юрик и бухнулся на коленки.

Рогозин тоже пригнулся, неловко распластался на сухой земле и огляделся окрест. Вся храбрость, явленная тайге несколько минут назад, куда‑то испарилась. Не обнаружив ничего, Рогозин потянул якута за рукав:

– Что, что там?

– Смотри против солнца. Ближе к алтарю, видишь?

– К какому алта… – до Рогозина вдруг дошло, что каким‑то чудным образом они с приятелем оказались на одном из склонов древнего якутского жертвенника.

Того самого, похожего на перевернутую пирамиду, с плоским круглым камнем, с чудовищным деревом. И сейчас по заросшей каменной лестнице, служившей давно забытым шаманам для спуска жертвенного скота к камню, шли трое: Перепелкин, – его длинную неуклюжую, нескладную фигуру можно было узнать издалека, а за ним еще трое, помельче, отягощенные огромными рюкзаками. Они целеустремленно направлялись к алтарю и, кажется, Доцент даже что‑то говорил своим спутникам, но слов было не разобрать.

– Пошли к ним! – Рогозин попытался подняться на ноги, но Юрик дернул его вниз и зашипел от того, что использовал беспалую руку.

– Лежи, дурень! Направо посмотри! Наверх.

Рогозин повернул голову в указанном направлении, но ничего не заметил.

– Не вижу.

– Камень большой из земли торчит – видишь?

– Да.

– Чуть правее и ниже.

Виктор ожидал узреть под указанным камнем все, что угодно – от местных леших до самого Улу Тойона, но действительность оказалась куда прозаичнее: под деревом кучковались «рыбаки». Четверо или пятеро – с сотни метров не разобрать. В маскировочных куртках и штанах, они были почти не видны с такого расстояния. И Рогозин подивился наблюдательности своего напарника.

– Как твоя нога? – спросил внезапно якут. – Бежать быстро сможешь?

– Думаю, да.

– Они сейчас Моню убивать будут. И остальных тоже. После того, что соседи в нашем лагере натворили, у них другого решения нет. Только всех убить. Эти люди, по всему видать, еще и не такое проделывали. Трупы закопают и все. На тайгу и медведей спишут. И нас будут искать. Хорошо, что собак у них нет. Плохо, что отсюда дорога только одна – по реке. По ней и пойдут. Нужно где‑то спрятаться на неделю.

Пока Юрик прикидывал вслух план действий, Доцент с помощниками спустился к самому алтарю. Они втроем стали ощупывать камень, нашли металлические скобы по торцу камня, попытались их выломать. Гоча стоял сбоку – у рюкзаков, сваленных в кучу.

– Предупредить нужно, – тоскливо проныл Рогозин, наблюдая, как незамеченными спускаются по склону «рыбаки».

В их руках отчетливо уже виднелись дробовики и Виктор совсем поверил в предсказание Юрика. Эти люди и в самом деле шли убивать.

А геологи ничего не замечали. Они прыгали по камню, о чем‑то громко переговаривались, перебивая друг друга, пытались отколоть от него куски, соскрести с твердого бока мох, измерить диаметр, отколоть щепку от растущего в середине камня дерева.

«Рыбаки» разошлись в три стороны. Действовали они умело и уже было понятно, что у команды Доцента нет ни единого шанса.

Один из врагов оказался как раз под спрятавшимися приятелями. До него едва бы набралось шагов двадцать. Была хорошо видна его широкая спина, уверенные движения в обращении с оружием. Самоуверенный и слегка пьяный, он ни разу не оглянулся. Зато дробовик недвусмысленно уставился на троицу ничего не подозревающих «геологов».

Рогозин даже, кажется, перестал дышать. Замер неподвижно и Юрик.

– Мочи сук! – кто‑то громко заорал с противоположной стороны ямы и тотчас грохнул выстрел, затем еще и еще один.

Рогозин закрыл глаза и в бессилии опустил голову на землю. Совсем рядом убивали знакомых ему людей, а он ничего не мог сделать. Не то, чтобы Доцент, Моня и Арни с Гочей были ему особенно дороги, но лежать бездеятельно было совершенной мукой. Почему‑то хотелось вскочить на ноги, обрушиться со всей силой и ненавистью на маячивший неподалеку бритый затылок и бить его – камнем или поленом, – бить, бить до смерти.

Но если ему всего лишь хотелось, то Юрик использовал грохот выстрелов для броска. В солнечных лучах мелькнуло длинное лезвие тесака, захрипел что‑то непонятное «рыбак», а якут уже вычищал его карманы и рвал из рук дробовик. Юрика заметили, но стрелять не стали. Спустя секунду Виктор догадался, что они боятся попасть в своего, зажимавшего страшную рубленую рану на шее. Его руки были красными от крови, текущей сквозь пальцы, он пытался что‑то сказать, но до Рогозина доносилось лишь бульканье.

Рогозин посмотрел на алтарь и успел отметить на нем два распластанных тела. Доцент был буквально перерублен выстрелами пополам – его тело изогнулось под невозможным углом и половина грудной клетки свисала с камня вбок, а половина головы оказалась снесена чьим‑то метким выстрелом. Лежавший рядом Арни выглядел целее, но и в нем уже не осталось жизни. Чуть дальше, на склоне лежал лицом в землю истекающий кровью Гоча. Мони видно не было, но Виктор не сомневался, что и он валяется где‑то за камнем. Мелькнула мысль, что подлец Моня даже выиграв дурацкий спор, остался без приза, мелькнула и пропала.

Скопившийся в низине пороховой дым рваными рукавами вытянулся вдоль жертвенника, придавая зрелищу вид какой‑то невозможно киношный, неправдоподобный, слишком натуралистичный. Рогозин все ждал, что оба мертвеца поднимутся, стряхнут с себя наложенные гримерами – художниками кровавые лохмотья и рассмеются, но ничего подобного не происходило.

– Валим, Витя, валим, – над самым ухом прокричал якут, и, проносясь мимо, успел пнуть напарника в ляжку.

Это нехитрое воздействие вернуло Виктора в реальный мир, наполнившийся вонью сгоревшего пороха, криками «рыбаков» и громом вновь начавшейся стрельбы. По счастью, до стрелявших было далековато, они были нетрезвы, боялись попасть в своего, все еще сучащего ногами на склоне чуть ниже, а множество деревьев буквально закрыли собою цели: от дроби во все стороны летели деревянные щепки, трещали израненные стволы, и выглядело все страшно, но было практически безвредно.

Рогозин подхватился, вскочил на ноги, и, цепляясь руками за попадающиеся на пути ветки, поспешил за Юриком.

Они бежали минут десять: взобрались на вершину, сопя как носороги, спустились чуть вниз, свернули направо, по ломанной диагонали пересекли весь склон и выскочили на высокий утес над рекой. Быстрым шагом, уже не бегом, они потопали вверх по течению, прочь от лагеря.

За спиной уже давно не стреляли и окружающий мир казался безмятежным – будто ничего и не произошло.

Рогозин шел буквально на одной злости, он тяжело дышал, переводя дух, и смотрел на маячившую перед глазами спину Юрика, на которой покоился трофейный дробовик. Виктор шел и думал, что очень плохо знает своего спутника. Никак он не ожидал от забавного недоэтнографа такой прыти и кровожадности. Вот так запросто, будто делает это ежедневно по десятку раз, набросился на человека, рубанул по шее тесаком, под выстрелами дружков раненого хладнокровно обыскал его карманы, прихватил ружье и был таков, не получив даже ссадины. Если бы еще час назад Виктору рассказали о подобном, он бы посмеялся над тупостью голливудских сценаристов. Но жизнь гораздо изощреннее любых выдумок.

– Ты зачем его убил? – спросил Рогозин, едва только смог отдышаться.

– Кого? – спросил Юрик, даже не замедляясь.

– Того лысого с ружьем?

– Нам с тобой по тайге еще долго идти, – ответил Юрик после недолгого молчания. – А без оружия этого делать нельзя. Не дошли бы.

– Зато теперь дойдем – прямо в лапы к ментам! Соседи теперь все на нас с тобой повесят, – Виктор так не думал на самом деле, но очень опасался, что случится нечто похожее.

Ему не хотелось в тюрьму. На питерские «Кресты» он насмотрелся вдосталь. Одна из его подружек жила как раз напротив изолятора – через Неву, и выходя на ее балкон, Рогозин каждый раз натыкался глазами на грязно – коричневые с рыжиной стены мрачных тюремных корпусов. Долгая и страшная история этого места, его бесчеловечная романтика создали в сознании Рогозина образ абсолютной дикости и вседозволенности, оно казалось ему патентованным филиалом ада на земле, местом, где царят бездумная жестокость и тотальная несправедливость. И даже довольно крупная церковь во дворе не добавляла этому месту цивилизованности. Меньше всего Рогозину хотелось побывать в чем‑то подобном.

– Не повесят, – легкомысленно сказал якут и похлопал «трофей» по прикладу. – Зато теперь у нас есть шанс выбраться отсюда. Не ментов тебе нужно бояться, паря…, – многозначительно добавил Юрик, тоном, подразумевавшим встречный вопрос.

– Ну да, бандиты ближе, – согласился Рогозин. – Как думаешь, погонятся за нами? Или будут остальных ждать?

– У них раненый на руках, какая погоня? Пока до лагеря донесут, пока проорутся друг на друга, да пока опохмелятся… Часа четыре у нас с тобой есть. А за четыре часа мы далеко уйдем.

– А Савельев? Его же предупредить нужно!

– Не ментов и бандитов тебе нужно бояться, – еще раз ни к месту повторил Юрик, проигнорировав фамилию начальника.

– Кого? Кого мне нужно бояться? Медведя? Росомаху? Тайгу? Или тебя? Стой!

Якут остановился и повернулся.

– Куда мы идем?

– Туда, – Юрик показал рукой направление, в котором они двигались.

– Зачем нам туда идти? Там, – Рогозин оглянулся в сторону брошенного лагеря, – наши, их нужно предупредить.

– Там уже никому не поможешь, паря, – невесело усмехнулся якут.

– Почему это?

– Я же тебе в который раз говорю: не ментов тебе нужно бояться.

– А ты не мог бы говорить менее загадочно? Или мы в «Что? Где? Когда?» теперь играем? Кого мне бояться?

– Ты не поверишь, – криво усмехнулся якут.

– А ты попробуй.

– Пошли, рассиживаться нам некогда. Расскажу.

Они пошли рядом, плечом к плечу.

– Сегодня ночью, когда ты еще спал, а Моня пока еще не натворил своих дел, я ходил к камню, – начал свой рассказ Юрик. – Хотел еще мха немного собрать. Спускаюсь, гляжу: кто‑то там есть. Я притаился и стал слушать. Савельев, однако, это был. Сначала ничего не происходило. Он просто стоял на коленях и кланялся камню. А потом стал камлать.

– Савельев?

Сказать, что Рогозин был удивлен, было бы неправдой. Он был потрясен и не мог поверить в историю Юрика.

– Да, Савельев. Но не по – нашему говорил. Наши шаманы не так разговаривают с духами. Я даже не видел никогда такого камлания. Но это точно было оно. Говорил я тебе, что Савельев не геолог? Говорил. Савельев, паря, шаман. Очень большой силы. Правда, не знаю, какого народа. С запада он. Может быть, чудь, меря, а может быть и лопарь какой‑нибудь.

– Но ведь это алтарь Улу Тойона?

– Да, очень старый и очень сильный.

– Ты же говорил, что он не властен над чужими? Или Савельев – не чужой ему? И что это значит?

– Не ментов тебе бояться нужно. Утром я думал, что Савельев просто поговорил с духами и все, сейчас, однако, думаю, что это он все подстроил.

До Рогозина все еще не доходила мысль Юрика.

– Что подстроил?

– Да все! Бабу эту к Моне подвел, в Моне похоть разбудил, Доцента к алтарю вывел и бандитам злость внушил. Сильный шаман такое может.

– Да ладно! Зачем ему это? – поверить в подобный бред Рогозину и впрямь показалось нереальным.

– Не знаю, – сказал якут. – Не знаю, зачем ему это нужно, но добился он того, что в наш мир придет зло Улу Тойона. Сегодня.

Для якута это пришествие, кажется, выглядело вполне очевидным.

– Почему ты так думаешь? – Рогозину же все это казалось невозможным бредом.

– Заклинание над камнем он сказал утром. Нужна была жертва. И мы с тобой ее видели. Жертва принесена, человеческая кровь на алтарь пролита и Уду Тойон почувствовал ее вкус. Теперь ему осталось собрать своих демонов – абаасов, юэров, других, и вывести их сюда. Этот алтарь для них сейчас как маяк. Только наоборот. Маяк предупреждает, куда идти не нужно, а алтарь зовет к себе, указывает дорогу ко вкусному мясу и глупым душам. В их темном мире он светит красным огнем, приманивая всю нечисть. Они собираются перед ним, и как только позволит Улу Тойон, они тотчас бросятся сюда! Понимаешь?

Рогозин задумался, но даже через десять минут не решил для себя – понимает или нет то, что пытается донести до него якут. Впрочем, понимать это одно, а поверить – совершенно другое. Вот веры, несмотря на всю подготовительную работу Юрика: мох, страшные истории, деревья с костями, наскальные рисунки, несмотря на вполне реальных мертвецов на алтаре, – веры как раз и не было. Мозг, воспитанный в атмосфере воинствующего атеизма, не отказывался принять нечто не поддающееся объяснению как забавный факт, но совершенно игнорировал возможность признать за таким явлением глобальность и силу. Хотя, конечно, было жутковато просто даже думать о чем‑то таком.

– Не понимаю. Чем это нам грозит?

– Те бандиты, которые застрелили Доцента, уже, скорее всего, мертвы и считают в аду свои грехи. Даже не так, для тех, кто попался Улу Тойону и ада‑то нет. Для них нет ничего. Теперь их пустые выпотрошенные оболочки станут прислуживать демонам Улу и пакостить людям. Савельев знает, что Улу теперь здесь. А Улу знает, что здесь есть люди. Мы с тобой, бандиты, Борисов. Есть только один способ избежать встречи с Улу. Нам нужно спрятаться под землей. Земля от зла защитит. Наверное…, – напоследок добавил якут очень неуверенно. – И у нас с тобой есть еще иччи. Только против Улу он… Лучше спрятаться под землей.

Оба замолчали, продолжая пробираться в намеченном направлении.

Рогозин несколько раз оглянулся, и ему даже показалось, что над жертвенником он заметил беззвучные молнии, всплески какого‑то синего огня, но поручаться за достоверность увиденного он бы не стал, – тонкая поэтическая натура Виктора была очень внушаема, чем иногда пользовались окружающие.

Ему уже мнились полчища потусторонних монстров, многоголовых, тысячезубых, голодных и злых, – как в детстве, в летнем лагере, где он впервые наслушался страшных баек у ночного костра, а потом шарахался от каждой тени. Ни те детские, ни нынешние чудовища не имели в представлении Рогозина никакой определенной формы, но гарантированно были прожорливы, неутомимы, злонамеренны и вездесущи. И это отнюдь не добавляло храбрости. К взбесившимся бандитам, убивавшим в общем‑то ни в чем не виновных людей, недоставало только бесовщины, но теперь, если хотя бы на минуту допустить, что Юрик прав, а не обкурился своего мха, имелся полный комплект всех возможных опасностей.

Глава 8. Новая реальность

Все время, пока впереди маячила спина Юрика, уверенно прущего в каком‑то неведомом направлении, Рогозин пытался сообразить, что же теперь делать? Как выбираться из этой глуши, как получить расчет у Савельева, как вернуться в Питер? Ему почему‑то казалось, что стоит ему оказаться на пороге родного дома и все напасти исчезнут, развеявшись, как обычный пьяный кошмар. Вопросы роились в сознании, возникали, возбуждали, забывались под наплывом новых. Но ни на один ответить толком не получалось. Впервые в жизни Рогозин оказался в положении, где от него ничего не зависело. Вообще ничего. Ни от желаний, ни от решений, ни от настроения.

А замолчавший якут пер и пер, не обращая внимания на замотанную тряпьем руку, на палящее солнце над головой, на мошкару, вьющуюся над головами обоих беглецов как взбесившееся облако. Репеллентов по неопытности Рогозин не захватил и теперь расплачивался опухшим и зудящим лицом с искусанной и кровоточащей кожей. Ветка, которой он размахивал над собой со скоростью вентилятора, помогала не очень. Юрик спасался непрерывным курением сигарет – он палил их одну за другой, но эффект от этого был скорее психологический, чем реальный.

– Они нас сожрут, – жаловался иногда Рогозин, тысячу раз проклявший себя за забывчивость и торопливость.

– Не сожрут, – пыхал табачным дымом якут и не останавливался ни на секунду. – Потерпи. На привале хвою разожжем. Может быть, рыбу поймаем. Если жир будет – намажемся.

– Когда уже будет этот привал? – ныл в ответ Рогозин и шлепал себя руками по щекам, избавляя мир от очередного кровососа.

Но наконец Юрик решил, что пора привала настала.

– А что мы в селе скажем? – спросил Рогозин как только якут остановился на небольшой продолговатой поляне.

Юрик посмотрел на него как на деревенского дурачка: жалостливо, снисходительно, и, усевшись на упавшее дерево, проворчал:

– Ну и рожа у тебя, Шарапов! Ты сначала доберись до села, паря. Прыткий какой. Ты думаешь, Улу позволит тебе?

Виктор об этом не думал. И больше чем виртуального Улу Тойона он боялся насквозь реальных лысых громил, одного из которых они наверняка убили.

– Юрик убил, если быть справедливым, но достанется за это обоим – безо всякой справедливости, – думал про себя Рогозин. – И в этом есть справедливость. Ведь если мы были вместе, но решать за себя я доверил этому аборигену, то и виноват в убийстве точно так же, как если бы совершил его сам.

Такая логика показалась ему приемлемой.

А Юрик достал из рюкзака фляжку с пойлом, сделал два глотка между затяжками.

– Ты, Витька, давай, дрова собирай иди. И хвои побольше принеси – для дыма. А я попробую рыбу поймать.

– Где? – Рогозин завертел распухшей головой и почти сразу увидел голубую гладь озера неподалеку – за елками. – А эти, «рыбаки», нашего костра не увидят?

Якут пожал плечами:

– Наплевать, паря, очень. Еще раз говорю тебе, глупый белый человек: не бандитов тебе нужно бояться. А Улу дыма не видит. Он только людей видит. Вернее наши души и нашу боль. Иди за дровами.

Через два часа у весело трещавшего и отчаянно дымившего костра Юрик безмятежно спал, а намазанный рыбьим жиром Рогозин, припоминая события одного лишь дня, качал головой, не очень понимая, что судьбе понадобилось от него, когда она решила его забросить в самую гущу этих кровавых событий.

Самому Виктору не спалось, едва он закрывал глаза, как начинало чудиться всякое: то казалось, что подкрадывается Петр, измазанный кровью и с чудовищной пушкой в руках, то мнился некто дышащий огнем, шестиногий и восьмирукий, вырывающийся из ада, то представлялся рокот далекого вертолета с ментами, разыскивающий двух убийц – якута и Рогозина. В общем, сон не шел.

Вспомнилась Андреевна, но Рогозин даже не представлял, что сказал бы ей, случайно встретив. Повинился бы, что не был рядом? Пообещал бы наказать насильников?

– Как это все глупо! – несколько раз прошептал он себе. – Последний день ведь. Завтра должны были обратно плыть, – и на тебе!

Обхватив голову обеими руками он едва не расплакался от бессилия что‑то изменить и, наверное, все таки бы пустил пару слез, если бы не услышал отчетливый хруст ветки, сломанной чьим‑то сапогом.

– Вот вы где устроились, – голос Мони, злой и сухой, Рогозин узнал бы из тысячи. – Я уже замаялся идти. Есть чего пожрать?

Он стоял на краю поляны, под раскидистой елочной лапой. Левый рукав его был красным от крови, рука кое‑как перетянута выше локтя импровизированным жгутом – распущенной на полосы майки. На голове во все стороны торчали зацементированные пылью волосы, лицо распухло от укусов мошки, под обоими глазами наливались цветом синяки. Его покачивало, от него несло блевотиной, густой запах прорывался даже сквозь дым.

Поначалу Рогозин решил, что переволновался и видит перед собой фантом, приведение, или восставшего из мертвых зомби, ведь он видел, как группу Доцента расстреливали из четырех стволов – в той буре свинца выжить было бы невозможно! Но Моня стоял сейчас перед ним и тяжело дышал!

– Сука, – сказал проснувшийся Юрик. – Довыеживался, скотина?

– Давай потом, а? – сморщился Моня. – Дай пожрать чего‑нибудь, и я готов полчаса послушать твои дикарские нравоучения.

Неожиданно для самого себя Виктор подскочил с места, и едва не с разбега заехал Моне в морду с правой, хотел добавить с левой, но, хоть первый удар и вышел не ловким, ослабевшему Моне хватило и его – он шлепнулся оземь, а левый кулак Рогозина провалился в пустоту.

– Тварь, – Рогозин словно забыл, что лежащий перед ним человек ранен, он принялся бить его по ребрам ногами. Моня извивался, но молчал. А из глаз Виктора сами собой брызнули слезы. Он бил ногами беспомощного Моню и выкрикивал: – Из‑за тебя все, гнида! Доцента убили, Арни, Андреевну, аспиранта! Это тебе за Гочу! Это тебе, тварь, за Юркин палец!

– Оставь его, – незаметно подошедший якут потянул Рогозина за плечо и ловко увернулся от толчка. – Тихо, паря, успокойся, – он обхватил бесящегося Рогозина обеими руками и стал валить на землю. – Нет его вины ни в чем. Улу нашел бы способ… Нашел бы. Был бы не Моня, а я. Или ты. Савельев виноват, он это все придумал. Савельев!

Виктор не хотел соглашаться, брыкался, рычал, но у Юрика оказались неожиданно сильные руки – он не выпускал из них Рогозина как тот ни вырывался.

И говорил, говорил, говорил в самое ухо:

– Дурной ты, Витька. Это Улу к нам эту белобрысую бабу послал. Это его демоны возбудили в Моне похоть. Моня дурак и я с ним на одном поле гадить не сяду, но в том, что Улу здесь – вины Мони нет. Он этого не хотел.

Виктор не слушал, напрягшись так, что на лбу вздулись вены, он пытался вырваться из крепких объятий приятеля. И орал, захлебываясь слюной, что все равно прибьет Моню, стоит Юрику только закрыть глаза. Якут что‑то возражал, пытаясь докричаться до взбесившегося сознания Рогозина, они катались по земле, как маленький смерч, поднимая вокруг себя лесной мусор: травинки, хвоинки, шишки, сучки.

Пока вопящие что‑то неразборчиво – матерное приятели барахтались в редкой траве, Моня подобрал под себя ноги, неловко перевернулся на живот, встал на коленки и так и стоял, наблюдая за борьбой. Кровь тонким ручейком текла сквозь неплотно сжатые губы.

– Она холодная как бревно, – приглушенно, с тяжелой одышкой сказал Моня. – И дура.

– Кто? – эти непонятные слова почему‑то успокоили Рогозина.

Он прекратил сопротивление и повернул голову к Моне. Якут же, напротив, еще сильнее обхватил Виктора, начисто лишив его возможности шевелиться.

– Лариска, – отрешенно объяснил Моня. – Как бревно. То никак знаться со мной не хотела, а вчера сама прибежала, давай, говорит. А сама холодная.

Юрик многозначительно заглянул в самые зрачки Рогозину, словно своими раскосыми глазами пытался что‑то протелепатировать.

– Что? – спросил у него уже совсем успокоившийся Рогозин.

– Шаман ее послал к Моне. К гадалке не ходи.

– Отпусти меня, – попросил Виктор приятеля. – Я в норме.

– Шаман это был, – повторил Юрик, поднимаясь на ноги. – Савельев. Помнишь, как он на Моню наругался за этот дурацкий спор? И все подробности выяснял?

– Ну?

– Он все и подстроил.

– Если бы это был он, Моня был бы уже мертвый на том самом камне, – заявил, отряхиваясь от хвои и пыли, Виктор. – Моня, насильник хренов, как ты выжил?

Подраненный насильник все так же стоял на коленях и глазел куда‑то вверх.

– Да, как ты там живой остался? – вопросом озаботился и якут.

Он подошел к Моне, дотронулся до окровавленного рукава.

– Пожрать дай, косоглазый? Все расскажу.

Юрик посмотрел на Виктора, тот недовольно сморщился, но почти сразу кивнул, а сам попбрел к озеру – смыть с лица грязь.

Через десять минут Моня держал в руке – вторая так и висела плетью – половину запеченной на костре рыбины, сплевывал попадающиеся кости и рассказывал:

– Ты про Савельева говорил, Юрка, теперь я думаю, что так и есть. Это по его просьбе мы на обратном пути через это место пошли, где камень. Он просил там все замерить и сфотографировать. Потому и пошли туда… Когда стрельба началась, я как раз с камня спрыгивал. В руку только и попали. Упал неудачно, мордой в камни, в ушах звон, больно, сука! Однако ж, думаю себе: только высунешься, Иммануил, тут тебе и крышка! Лежу. Хорошо, что камень меня от этих закрыл. А вас я увидел. Как узкоглазый лысого приласкал, как вы побежали… Все видел. А потом эти все подались к лысому, один только остался место контролировать. Ну с Доцентом и Арни все понятно было, а Гочу он добил. В голову. Только нижняя челюсть от башки Гочи осталась. Я видел. Проблевался. А потом этот пошел меня искать. Лежу, сука, зубами оставшимися стучу. Страшно, а ничего делать не могу. Будто держит кто‑то крепко. Как младенец в пеленках. Ни продохнуть, ни пернуть. А этот – Геша это был, подходит, смотрит мне прямо в глаза, но будто не видит. Будто и нет меня там. Потоптался немного и дальше побрел. Так камень кругом обошел, и потом я слышал, как он дружбанам своим говорил, что я смылся. А лысому крышка там еще наступила.

И снова Юрик многозначительно посмотрел на Рогозина, а пальцем дотронулся до куска тряпки, так и обернутой вокруг запястья. Виктору и самому показалось странным, что те, кто шел, в общем‑то, разобраться именно с Моней, вдруг перебили всех вокруг, а самого виновника оставили в живых. Так не бывает. Поневоле поверишь в нечистую силу.

– Но это все ерунда, – вдруг сказал Моня, когда приятели уже решили, что рассказ окончен. – Самое веселое началось, когда они своего трупака потащили в лагерь. Только ушуршали, меня отпустило. Вот только что держало скрученным, а тут – раз! И свободен! Поднимаюсь, думаю за вами идти, ведь понятно, что в лагере мне ничего путнего не светит, и тут… Короче, посмотрел я на камень, а на нем уже не Доцент с Арни, а только какое‑то месиво кровавое. А от него по камню расползается узор. Как красно – черное кружево по канавкам. Кровь, много крови. Я сначала подумал, что это у меня глюк. Пощипал себя даже. Но никуда оно не делось. Хуже еще стало. Кружево это стало объем обретать. Так знаешь, если спиртовую дорожку поджечь – языки потянутся вверх? Ну вот, такая же беда. Только не огонь это был, а… не знаю что. Как столбики света – видно было, как пыль в них пляшет.

Моня перевел дух, принял у Юрика кружку с чаем и продолжил, прихлебывая:

– Стою, череп чешу, даже боль куда‑то отступила. Ничего не понимаю, никогда ничего такого не видел. А наверху, точнехонько над деревом… Ну вы же помните там это чертово дерево? Вот точно над ним как северное сияние, повторяющее лабиринт на камне. И все переливается так как радуга. Не всеми цветами. Красным, оранжевым, розовым. И, главное, все быстро происходит – «рыбачки» только – только за сопкой исчезли, а оно уже и все передо мной во всей красе. И вдруг вижу я, как от той лужицы, что из меня натекла, тоже это дрожащее зарево вверх поднимается. И ко мне тянется! И дерево это сухое тоже ко мне потянулось. И вижу я, что никакое это не дерево, а какая‑то мерзость с щупальцами. Тысяча щупалец: длинные, короткие, растущие друг из друга, все с какими‑то присосками – пупырышками. Страшно – жуть…

Рогозин сидел, открыв рот. Меньше всего он ждал, что мистические страхи Юрика вырвутся наружу. Они, конечно, будоражили кровь, обостряли чувства, но никак не должны были стать реальностью. Какие‑то потусторонние демоны, Улу Тойоны, вся эта нежить до сих пор казалась просто жутковатой сказкой и вот теперь сидящий напротив Моня косноязычно, но по – своему ярко рассказывал о виденном. А в том, что подраненный насильник наблюдал это все своими глазами, у Рогозина сомнений не было никаких: Моня был начисто лишен любых способностей к выдумке. Он даже врать толком не мог – постоянно путался и быстро раскрывался. А уж придумать что‑то отвлеченное был не способен в принципе.

– Стою, ноги трясутся, руки будто не мои. Чувствую – сейчас в штаны нагажу. И думаю себе: нет, Иммануил, так дело не пойдет, пора отсюда валить! Ну и ломанулся вслед за вами. Думал уже, что не найду. Только нашел, а меня по морде! Нет, я не обижаюсь, Витек, ты ж не знал как все было. Да и гад я на самом деле. Заслужил.

Рогозин вздохнул облегченно, главным образом потому, что все кончилось без восставших из земли мертвецов – зомби, без пробудившихся от тысячелетнего сна древнейших монстров и прочей белиберды, которую так любят в Голливуде, но никто не пожелал бы быть ее участником.

А Юрик напряженно всматривался в ту сторону, откуда появился Моня.

– Ты, дурак, понимаешь, что наделал?

Моня и Рогозин не поняли, к кому обращается помрачневший якут.

– Моня, придурок, ты их всех сюда привел! Твоя кровь была на алтаре! Ты сейчас у них на поводке и видят они тебя за тысячу верст! Ты – как факел в темноте. Уходи, уходи прочь! Или я тебя сам здесь прикончу!

Юрик вскочил на ноги, схватил дробовик и направил его на несчастного Моню:

– Уходи!

– Куда я на ночь пойду?

– Это не мое дело. Уходи!

Рогозин уже перестал понимать происходящее: то якут бросается на защиту Мони, то теперь грозит ему убийством. Виктор рассеянно покачал головой и просто стал наблюдать за приятелями.

– Юрик, ты чокнулся?

– У – хо – ди! – по слогам произнес Юрик и щелкнул чем‑то в ружье.

Рогозин успел подумать, что, наверное, это был предохранитель какой‑нибудь.

Моня начал медленно подниматься, Юрик осторожно отступил на пару шагов, все еще держа несчастного на прицеле.

– А ты, Витька, тоже собирайся. Нам отсюда убираться нужно. Очень нужно. Как можно дальше. Здесь оставаться нельзя. За ним придут.

Рогозин провожал взглядом искривленную спину изгнанного Мони, пока тот не исчез за стволами деревьев, окружавших поляну.

– Он все равно за нами пойдет, – сказал он якуту. – Без нас ему раненому не дойти.