Текст книги "Наперегонки со смертью"

Автор книги: Дмитрий Старицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Новая земля. Европейский союз. Город Виго
22 год, 4 число 6 месяца, вторник, 12:12

– Нет, сеньорита, столица нашего анклава находится вообще в горах, выше Кадиса, в городке под названием Мадрид. Все по традиции, – генерал отставил полупустой бокал со слабеньким белым вином типа рислинга, которым он нас угощал в Баре стрельбища после двухчасовой разминки в пистолетном тире, и стал набивать свою трубку. – Хотя про город это очень громко сказано. Там и двух тысяч населения не наберется. Но это тоже имеет свою положительную окраску – меньше бюрократии. Больше забот о собственном огороде у жен чиновников. Да и климат там лучше, гораздо прохладней, чем внизу у моря. Ближе к средиземноморскому как на Старой Земле.

Генерал прикурил от своей винтажной зажигалки. Погонял пару раз воздух в трубке, раскурил и продолжил рассказ, весь окутавшись клубами ароматного дыма.

– Вот потому там и президент испанского анклава обретается, и правительство и департамент финансов. Остальные департаменты правительства раскиданы по Виго и Кадису. В принципе от правительства зависит только бюджет анклава и финансово-кредитная политика. Все остальное общины делают сами.

– Сколько у вас человек в подчинении? – спросил давно мучивший меня вопрос.

Генерал тут же ответил.

– Две центурии [35]35
  Центурия (лат.) – сотня.


[Закрыть]и отдельный взвод разведки.

– А я-то думал, что у вас в подчинении как минимум корпус, раз уж вы генерал-капитан [36]36
  Генерал-капитан – в настоящее время высшее воинское звание в Испании


[Закрыть].

Я был несколько разочарован. Но мой собеседник не унывал. И вполне себе сидел на любимом коньке.

– Милисианос, как я уже сказал, у нас всего две роты, поэтому давать мне чин команданте [37]37
  Команданте – в армии Испании и ряда испаноязычных стран этот традиционный, со времен средневековья, чин равен майору в других европейских армиях.


[Закрыть]посчитали, что будет жирно. Целого батальона не набирается. Вот и придумали для этой должности звание капитан-генерал, то есть «объединяющий капитан», так как центуриями командуют просто капитаны и их командир должен быть все же хоть на полранга но старше по званию. При этом не учли специфику рэкэте, которые специально были созданы для борьбы с дорожными бандитами и поддержания благочиния вне городов. Так что работать группами больше взвода нам приходится очень редко. Я вас разочаровал, что я не настоящий генерал? Увы, свыше лейтенанта всех нас ждет только канцелярия центурии или командования. Я вот еще и тиром руковожу.

Приехала еще одна группа милисианос, на входе демократично помахала руками начальнику и прошла на рубежи.

Капитан-генерал также помахал им своей единственной рукой и вскоре из-за бара раздались частые выстрелы серьезных винтовок.

Затем он подвел черту под темой о генералах.

– Наш единственный настоящий бригадный генерал сидит в Мадриде – коз пасет особой породы, а в перерывах бумажки с места на место перекладывает. Но обзывается целым директором Департамента испанской обороны. Ему все подчинено и армия, и флот и авиация – все два самолета.

И Паулино первый же засмеялся брошенной шутке юмора.

Мы его поддержали. Нам сейчас палец покажи – засмеемся. Винишко уж больно вкусное.

– А чем вообще располагает испанский анклав. Из военной силы?

– Наша регулярная армия – батальон «аутоблиндаинфантери» [38]38
  мотобронепехота (исп.)


[Закрыть], базируется в Кадисе. Милисианос, подчиняющееся гражданской власти анклава – в Виго. Гражданская гвардия подчинена коррехидорам городов, как и полиция. В Кадисе есть еще и батальон запаса для инфантерии, который по выходным регулярно проходит обязательные сборы как национальная гвардия в США. И в случае войны их призывают, и они несут службу дома, когда постоянный батальон со всей бронетехникой отправляется на войну в составе общих военных сил ЕС. А вот этим-то батальоном и командует целый команданте.

Капитан-генерала несло. Не каждый день он, наверное, мог выступать перед такой красивой девушкой, как Ингеборге. С полным раскрытием роскошного павлиньего хвоста «латинского любовника». Да еще чтобы тебя ТАК слушали, как это умеет делать прекрасная литовка.

– Есть у нас и военно-морской флот из двух сторожевиков, гордо называемых корветами, пара речных мониторов, и десантная баржа класса река-море. И скоростные катера береговой охраны. С десяток. Баржа большая, может разом перевезти центурию с приданной техникой. Кораблями командуют «капитаны моря». А всем испанским флотом – «капитан-командор Большого залива», который есть заместитель бригадного генерала. Базируется флот в Кадисе. В Виго, точнее в акватории около Виго, только один сторожевик несет вахту посменно. А в Кадисе и база мощная и верфи есть, где строятся суда на сторону по заказам. В основном каботажники класса река-море до двух тысяч тонн. Или речные пароходы – те уже колесные.

Нет, я еле сдержался, чтобы не хрюкнуть. Понимаю, что у «каждой Машки свои замашки», а у каждой страны свои традиции. То же Колумб назывался «адмиралом моря-океана». Но адмирал «большого залива» – это очень по-русски слышится. Слишком сильные алкогольные аллюзии.

– А что на том берегу рио-Бланко – спросила Ингеборге, поощряя однорукого вояку, (вот уж точно «я старый солдат и не знаю слов любви»), на откровенность, граничащую с выдачей военной тайны.

– Здесь в Виго ходит паром через реку для колесной техники. На другом берегу литовский анклав, а вот выше литовского анклава, севернее южной дороги в горах и долинах на большой территории живут басконы, васконы, гасконы, васкогадосы, эсгасконы, наварцы и прочие эскалдунаки – Васконская федерация называется. Народ очень добродушный и гостеприимный, если только ими не командовать. Числятся они в Ордене за нашим анклавом, но с очень большой автономией. Вплоть до собственной роты горных стрелков с бронетехникой по штату, включая легкие танки «Шеридан». Держат при бригадном генерале в качестве офицера связи своего особого адъютанта в чине гранд-майора. Равно как и своего государственного секретаря при президенте испанского анклава в чине федерального гранда. Живут в основном животноводством, виноградарством и табак сажают. Скоро ярмарка в Кадисе будет они на нее привезут изумительные по вкусу сыры – и из козьего молока, и из овечьего, и из коровьего. Разве что из птичьего молока они сыр не делают, сеньорита.

И повернувшись ко мне, проложил тему.

– Кстати, Хорхе, и табак для вашей любимой «Конкисты» именно они выращивают, как и мой трубочный. У всех других на Новой Земле так хорошо это пока не получается. А баски через пару лет обещают еще один сорт запустить в коммерческий оборот – «Хуан Элькано» называется.

– Кто такой Хуан Элькано? – нахмурила лобик Ингеборге.

– Сеньорита, мне стыдно за вас, – Паулино уже слегка лицедействовал в брачной игре бабуинов. – Как можно не знать того капитана, который довел до дому первую кругосветную экспедицию Магеллана, после его смерти. Это все равно, что Колумба не знать. Кстати Элькано был баск. Впрочем, как и все капитаны каравелл Колумба.

– А где фасуют этот табак в сигареты, – вмешался я, спасая Ингеборге от запрессования ее интеллектом главного местного мента в комплекс неполноценности.

– Здесь, в Виго, – тут же откликнулся Паулино.

– А запастись ими можно, – выдал я свое затаенное желание еще в Порто-Франко. – Желательно по оптовым ценам. Не для продажи. Тильки для сэбэ.

И тут же поправился по-английски.

– Исключительно для собственного потребления.

– А много надо?

– Да так, блоков сто.

– Ну, вы и курите, Хорхе. Это же на два года хватит одному человеку, если считать по блоку в неделю. Здоровье надо беречь.

– Кто не курит и не пьет, тот здоровеньки помрет. Дай Бог мне бы на год хватило. Ну, так как?

– Надо подумать, – капитан-генерал обхватил своей единственной ладонью свой единственный подбородок.

– Если подумаете, то я вам продам из трофеев несколько радиостанций «Харрис» тоже по льготной цене, – начал я торг.

– «Харрис» – это интересно, – сказал Паулино, – Я дам вам записку к генеральному директору табачной фабрики. Обычно мы не продаем «Конкисту» на сторону, пока не насытим внутренний рынок, но он сделает для вас исключение. А вы подарите ему «Календарь Зорана». Он же не получал его бесплатно, как я, – смеётся.

– Легко, – ответил я.

– Вот видите, как все хорошо устраивается, когда люди понимают друг друга, – многозначительно улыбнулся генерал в усы.

– А вы тут, как я посмотрю, очень влиятельный человек, – подпустил я немножко лести.

– Не совсем. Просто в табачной фабрике у меня 14 % капитала. И я там председатель совета директоров как самый крупный акционер.

Новая земля. Европейский союз. Город Виго
22 год, 4 число 6 месяца, вторник, 14:30

Наконец-то я навестил Наташу в госпитале. Правда, прорваться туда смог только запустив вперед Ингеборге, которая все и разрулила.

Мне дали на свиданку десять минут и не секундой больше. Под надзором. И то хлеб.

И вот я, наконец-то, весь в белом гостевом халатике, накинутым свободно на плечи, рассекаю по коридору первого этажа сефардского госпиталя, выдерживая направление на Наташкин кубрик. В одной руке у меня корзинка со свежими фруктами, по дороге закупленными на рынке. В другой – большая чайная роза, которую я без зазрения совести срезал через кованую решетку одного симпатичного особнячка. Также по дороге со стрельбища.

А на лице дурацкая улыбка ребенка, который наконец-то сделал, что хотел и чего ему давно не разрешали.

Наташку о моем приходе своевременно предупредили и, думаю, держали-то меня столько времени на улице непременно для того, чтобы дать девчатам ей на лицо марафет навести. Боевая раскраска получилась несколько вульгарной на мой вкус, но Наташка хоть не истерила, оттого что плохо выглядит в моих глазах.

И стул заранее поставили мне возле ее кровати.

Позботились.

Лучше бы удалились, а то встали парадом вдоль стеночки: медсестра, очередная карга-санитарка, Ингеборге, Буля и Альфия. Ну, и фиг с вами, золотые рыбки. Это вам всем развлечение, а мне – жизнь.

Сел, улыбаясь и глядя Наташке в ее огромные глаза, подсунул чайную розу ей под нос, слегка поводя цветком под ноздрями, приговаривая.

– Понюхай, чем пахнет. Узнаешь запах?

Наташа втянула воздух ноздрями и ответила неопределенно.

– Цветком и свежестью.

– Дурочка, – засмеялся я, – тобой пахнет.

Дурацкая шутка, конечно, но настроение девушке я поднял. Вон как заулыбалась во все тридцать два зуба.

– Чего пришел?

Ты гляди, на комплименты девушка нарывается, видать, действительно на поправку пошла. Вздохнул и сказал, что думал, несмотря на зрителей у стены.

– Пришел сказать, милая, что люблю тебя. Что жду – не дождусь, пока тебя отсюда выпишут. Что скучаю по тебе до того, что ты мне постоянно снишься. И еще сказать тебе спасибо от всех нас за твой подвиг, который всех спас. Мы все твои должники.

Наташка взяла мою руку с цветком в ладошку.

– Спасибо тебе, Жорик, что не бросили меня тут одну.

– Разве можно тебя тут бросить? Окстись. Тем более одну. Ты со мной, милая, пока смерть не разлучит нас. В болезни и здравии, в богатстве и бедности.

– Что вы тут будете делать, пока я в госпитале валяюсь? – проявила Наташа интерес к нашему бытию.

– Ждать, пока ты не выздоровеешь. Без тебя никто никуда не поедет.

И смотрим друг другу в глаза.

И млеем от близости.

И хорошо нам.

Наверное, про такие минуты и говорят, что это счастье.

– Все, время, – вторглась в наше приватное пространство медсестра.

Я поднялся со стула, наклонился над девушкой и поцеловал ее в заскорузлые губы. Такие родные губы. Правда, излишне напомаженные.

И пообещал.

– Жди, завтра я снова приду.

– Буду ждать, – ответила мне Наташа, улыбаясь и с надеждой глядя мне в глаза, – Знай, я люблю тебя.

Мы снова поцеловались, и я под мрачными взглядами медперсонала вышел в коридор.

Убил бы на фиг, кайфоломовых.

Новая земля. Европейский союз. Город Виго
22 год, 4 число 6 месяца, вторник, 15:15

Обедали в симпатичном семейном ресторанчике в самом центре Виго, недалеко от госпиталя. «Gitano's radjah» назывался. Небольшом – столиков на пять, среднеевропейском семейном кабачке, без какого-либо национального колорита в интерьере. Но кормили в нем весьма прилично. И вина, типа Риохи, мы также усугубили по бокальчику, чтоб вкуснее было. Хорошее вино попалось, забыл только спросить официантку местное оно уже или все же из-за «ленточки». Ну да ладно по чеку узнаю, по выставленной цене.

Официантка была одета на контрасте со скучным интерьером оперной цыганкой. В пестрой широкой юбке до полу, белой рубахе с широкими рукавами до запястий и жилете-корсете на шнуровке спереди, кокетливо завязанной на уровне груди ослабленным узлом. С шелковой шалью на бедрах вместо передника. В черных волосах была закреплена небольшая красная роза над левым ухом. Живая. Кажется, такой сорт называется «Мерседес». И толстый слой ярко-красной губной помады на губах в тон цветку. В ушах массивные золотые серьги без камней. На обоих запястьях куча тонких мелодично звенящих золотых браслетов.

Однако в ее поведении никакой цыганщины не было замечено. Спокойно взяла у нас заказ и быстро обслужила, без «выходов».

Припомнилось тут сценки из студенческой жизни. Как после геологической экспедиции, после получения окончательного расчета в Москве, ввалились мы всей студенческой братией в ресторан «Славянский базар». И когда халдей соизволил взять у нас заказ, кто-то из компашки взял и выпендрился.

– А поросенка!

Официант невозмутимо уточнил.

– С выходом?

– А с выходом! – только что шапку на землю не бросили.

Сидели.

Ели.

Пили.

А поросенка все нет.

Приблизительно через час, не раньше, видать ждали хитрые, чтобы мы водочки поднабрались, вываливается с кухни в зал пестрая толпа цыган с гитарами. А с ними цыганки с подносами, на которых по четверти молочного порося с гречневой кашей. И на ходу слабали они нам что-то непонятное на языке ромэлов, юбками тряся, браслетами звеня, гитарами мурча, заливисто при этом всем табором визжа и подпрыгивая…Вот такой вот поросенок «с выходом» оказался.

Потом я счет из ресторана долго хранил и всем показывал. «Выход» стоил в семнадцать раз дороже самого блюда, тоже не дешевого. Но это еще честное московское разводилово.

Все успели проголодаться, и обед прошел в строгом соответствии с пионерским принципом: «когда я ем – я глух и нем». Только приборы постукивали по тарелкам.

Мы не стали заморачиваться с ожиданием приготовления блюд и выбрали «дежурную котлету». И вино. Однако, кормили нас довольно вкусно. Острым супом из красной свеклы с капустой – что-то среднее между щами и борщом. На второе значились зразы из овощей, картофеля и «баранины». Картофель был местный дикий и мелкий. Подозреваю, что и «баранина» тоже недавно бегала в пампасах за городом. Тут, на Новой Земле, в отличие от Старой дичь стоит намного дешевле мяса домашних животных. Мало еще их тут, и к ним труд приложить надо. А дикое само растет. Всех трудов удачно выстрелить по месту.

Когда трапеза плавно докатилась до кофе, Ингеборге, несмотря на присутствие за столом кирасиров, вдруг выпалила по-русски.

– Теперь я за тебя спокойна, Жорик. Ты в надежных руках.

– Спасибо, – ответил ей по-английски, намекая на то, что мы тут не одни в компании.

– Плевать, – отмахнулась девушка в ответ на мой намек, и продолжила вещать на языке моих осин. – Перетопчутся. Тем более у нас с тобой больше не будет такой возможности серьезно поговорить. Я и так со вчерашнего вечера этот разговор все откладываю.

– Ладно, излагай, – я также перешел на русскую мову.

Сумела заинтриговать.

– Если ты помнишь, то ты мой должник дважды, – выпалила литовка. – Первый твой долг я реализовала ночью. А второй твой долг покроется тем, что ты не будешь препятствовать тому, что я от вас уйду.

– Куда уйдешь? – нет, это просто пыльным мешком по голове.

– В Палангу. Я не хочу в Одессу. Пока ты валялся тут без сознания, я не удержалась и съездила на экскурсию в литовский анклав и там поняла, что хочу жить среди звуков родной речи. Тем более что по вечерам они там поют по-литовски на набережной, хором, очень тихо и красиво, а мне этого, как оказалось, так не хватало все эти годы. Я больше не хочу быть эмигранткой. Я хочу жить среди СВОЕГО народа. Прости меня, но я тебя не бросаю, а оставляю на Наташу, которая будет тебе очень хорошей женой, поверь. Когда ты с ней я спокойна за тебя, милый.

– Что ты будешь там делать?

– Шпроты коптить, – и улыбнулась мне очень мило, если бы я ее не знал, то сказал бы – наивно.

– Значит, ты всё-таки шпротная, – улыбнулся я, припомнив гаремные баталии трехнедельной давности.

– Выходит так, что шпротная, – засмеялась девушка в голос, – Только уже не млядь, а порядочная женщина, бизнес-вумен, входящая в сливки местного истеблишмента по статусу владелицы стекольным заводом. Надо будет соответствовать. Наверное, даже замуж выходить.

Последнюю фразу она произнесла просто горестным тоном.

– Неужели 200 экю за час не дают? Ну, и жмоты эти твои жмудины, – не удержался я от подколки.

– Я теперь сама намного больше заработаю, даже не раздвигая ног, – глаза у девчушки сузились, в речь стала жестче. – И мужики у меня теперь будут только такие, кто мне самой нравится. Вот как ты, например. Но ты не останешься со мной кильку коптить.

Я только головой покивал, подтверждая, что кильку коптить это не мое.

– А тебе так резко ломать жизнь не влом? – на всякий случай спросил, понимая, что решение ей уже принято. – Как же твоя тяга к красивой жизни?

– Ты забыл? Я рабочая девочка с рыбачьего посёлка. Я люблю запах моря, гниющих водорослей, мокрых сетей и копченой рыбы. Я в этих запахах выросла. Я сбежала оттуда, только потому, что там не стало работы после независимости. Вообще никакой работы. Вот увидишь, я тут еще баркас куплю и сама буду в море ходить на промысел.

– Что делает твой стекольный завод?

– Все. Очень универсальное оборудование и производительность на вырост. Хорошее оборудование. Испанское. Рассчитанное на минимум персонала. Мне просто повезло купить недорого такое предприятие.

– Наверное, все свои деньги, полученные за квартиру, туда вбухала?

– Почти, но орденский банк мне дает льготный кредит за то, что я поднимаю разорившееся предприятие перерабатывающей промышленности. О как! Всего за семь процентов годовых он обеспечивает меня оборотными средствами. И даже за три процента, если я не буду выходить за лимит. Пятнадцать процентов всех возможных налогов – остальное все мое и я его не упущу.

– А с крышками как? Помню, это всегда было проблемой для консервов в стеклянной таре.

– Первое время можно обойтись стеклянными крышками с проволочным зажимом. К тому же рядом – в Портсмуте, тонкую жесть уже катают, даже с оловянным покрытием, но делать целиком жестяную банку сейчас не выгодно. Стекло дешевле выходит. Да и аппарат для вакуумной винтовой закрутки вместе с заводом в наследство достался, так что и на резинки затрат не будет. Все подготовил мой предшественник, как надо. Только вот не бизнесмен он. Решил консервному заводу конкуренцию составить с эксклюзивным товаром. Понадеялся на местное оливковое масло от первого местного урожая… Кстати, ты знаешь, что олива плодоносит только на восемнадцатый год?

Я кивнул в подтверждение.

– Еще со школы. С курса истории Древней Греции.

Ингеборге мой ответ видимо удовлетворил полностью. И она продолжила рассказ с того места, где закончила.

– Так вот, это время тут наступило в прошлом году. И облом. Первый новоземельный урожай оливок был очень маленький, и повадился этот жмудский кретин из-за ленточки оливковое масло таскать, и скоро ему нечем стало отдавать кредиты. А заменить оливу на другое растительное мало у него тяму не хватило. Как же – эксклюзив! Я даже не у него завод покупала, а у банка выкупила. За полцены, если не меньше.

– И где он сейчас этот деятель? Уехал?

– Я ему уеду! Я ему так уеду! – в голосе девушки прозвучала жесть. – Где я еще такого технолога по стеклу найду? У меня будет на производстве пахать как миленький.

– А консервный завод твои банки-то брать будет?

– Куда он денется, я там тоже двадцать пять процентов капитала выкупила и в совет директоров вошла. Так что у меня уже, считай, холдинг.

– Кредит на это брала?

– Кредит.

– Не прогоришь, так широко шагая?

– Не прогорю. Ты меня знаешь, я хозяйственная, расчетливая и острожная. Как и положено европейской путане, – и, не удержавшись, прыснула.

Потом засмеялась в голос. А отсмеявшись, продолжила.

– Тут ещё икра есть у одной рыбы, которая на красную похожа, икра похожа, а сама рыба – на морскую форель, только крупнее раза в два. Если правильно засолить, как думаешь, в русские такую икру есть будут?

– Если, как закуска к пиву пойдёт, то будут. Главное чтобы на этой жаре нормально хранилась и не портилась.

– Это хорошо, а то ее тут пока обратно в море выбрасывают. Не знают, что с ней делать. А я красную икру сама никогда не солила.

– Попробуй, посоли ее, как икру щуки. Это же тебе знакомо? Посмотри что получиться. Главное, чтобы народ от этой твоей икры ласты не склеил. Когда уезжаешь?

– Сегодня. За мной Вилкас – бывший владелец завода, должен заехать, пока у меня своей машины нет.

Вилкас – Ложкас. Какая разница, кто уводит девушку из стойла. Главное, что увели.

Ингеборге еще что-то вещала про свои деловые перспективы, но я уже не слушал. Мне хотелось наглядеться на ее красоту в остатний раз. Где я еще такую девушку найду, такую красивую, такую душевную. Хотя… Это все до брака, а как будет в браке – тайна великая есть. Никогда не угадать. А Ингеборге к тому же не с одним скелетом в шкафу живет.

Тут все как в старом анекдоте про политтехнологов. Помирает мужик, ему предлагают на выбор рай или ад, так как все у него всего пополам: и грехов, и пороков, и благодеяний.

Сходил он в рай – там ему скучно стало. Из жратвы только яблоки. Из развлечений только хоровое пение ограниченного репертуара. Славословия Всевышнему и все. Даже баб нет – все бесполые, аки ангелы. Так что и у самого между ног ничего нет. А это отсутствие ему на самооценку давило.

Сходил на экскурсию в ад. А там… Пьянка-гулянка с красивыми шалавами. Вино рекой. Дым коромыслом. Оркестр зажигает. Весело.

Вернулся к святому Петру. В ад, говорит, хочу.

Скинули его в ад. А там черти сразу его на раскаленную сковородку нежным попом сажают, и давай помешивать вилами.

– А где бабы, водка, оркестр?! – орёт истошно новоявленный грешник.

– А это был наш агитпункт – гордо вещают ему черти.

Так что до свадьбы у любой бабы агитпункт в наличии, но вот штамп в паспорте его закрывает на замок, за ненадобностью уже. Баба перестает притворяться и становится сама собой. А такие перевертыши мало кому из мужиков нравятся.

Да что я о браке Ингеборге со мной рассуждаю, когда у меня невеста рядом в госпитале лежит. Совсем с катушек съезжаю. Привык, панимаш, к многоженству. К хорошему быстро привыкаешь. И отказываться тяжело, даже по большой любви.

А вино все же, как оказалось, из-за «ленточки».