Текст книги "Имперский Хранитель. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Ветров смотрит на это, закрывает лицо руками.

– Дочь, Ирина, дамы, простите за мой французский, – говорит он. – Но это звиздец. Я мог потерять всё.

– Ну что ты, совсем нет! – Катя пытается приободрить, но сама стоит максимально бледная, вот-вот в обморок свалится.

А что вы думали? Подменённые – это в нашем мире пока явление новое, в школе не преподают.

Когда выезжаем с аэродрома, Катя так и не выходит из ступора – сидит, закрывшись в своей задумчивости, даже отрешенности. Едем какое-то время молча, потом она говорит отстранённым голосом, будто вещает свои мысли вслух:

– А если подменят тебя, Артём? И никто не сможет это выяснить, потому что ты сам – единственный, кто видит нити? Что тогда?

Я открываю рот, чтобы ответить, но пока не знаю, что и сказать. Она права. Любой может стать следующим. И если меня всё-таки подменят – нас по большому счёту некому будет спасать. Но если в самом деле такая дичь приключится, я надеюсь, что мой двойник будет хотя бы таким же остроумным, как я. Иначе помирать все будут в унынии и скуке.

Да уж, спасибо, Катя. Теперь я буду спать ещё хуже.

Глава 8

Интересно, сколько раз можно просыпаться с одной и той же мыслью: «Если я не встану, никто не сделает это за меня»? Да ещё и чувствовать при этом, что кроме этой самой мысли мало что сможет поднять тебя с кровати.

Лежу с открытыми глазами, смотрю в потолок и думаю о том, что я, оказывается, уже и не помню, когда в последний раз просыпался без ощущения, будто кто-то наступил мне на грудь. Можно, конечно, такое списать смело на усталость. Но я бы списал это на войну. На то, как она неизбежно начинает прорастать внутрь, как сорняк, который поди ещё постарайся чтобы вырвать.

За окнами всё та же серая мгла, только запах гари особенно резок – явно где-то рядом что-то горело всю ночь, и весь этот дым сейчас в комнате. Что ж, бывает. Сейчас чего только ни бывает.

Гляжу в окно – на разбитом асфальте валяется сломанный велосипед. Да-да, помню-помню, катался я ещё как, в прошлой, правда, жизни. Падал, разбивал колени, как же иначе. Теперь колени не болят, но от вида этого велосипеда я на секунду ощущаю, как что-то внутри ещё помнит ту боль. Или я просто ищу повод не думать о настоящем.

На кухне Клавдия Петровна ставит передо мной чашку чая и тарелку с кашей, и это реально круто. Чай плюс тёплая каша отлично разгоняет сонливость.

– Ты сегодня рано, – говорит наш повар. – С другой стороны, это хорошо – ни на секунду не оставляешь нас без командира.

– Сегодня не спится, – отвечаю я. – Мысли… всякие.

– Оставь мысли на потом, – говорит она. – Сначала поешь. На пустой желудок и мысли плохие, и воевать нельзя. Я не хочу, чтобы ты свалился с голоду в самый разгар боя.

– Я не свалюсь, – говорю я. – Я слишком упрямый для этого.

– Это я знаю, – усмехается она. – Ты такой же упрямый, как мой покойный муж. Он тоже считал, что он бессмертный. Он ошибся.

Я поднимаю взгляд, но она уже отвернулась.

В кухню влетает Петров. Очки на носу, под глазами сочные свинцовые синяки.

– У нас чрезвычайное происшествие, – объявляет он. – Семёнов пятнадцать минут не выходит на связь. Он пошёл к каретному сараю. Сказал, проверить замок и забрать лопаты для чистки снега. До сих пор не вернулся. На мой окрик из окна не реагирует, рация шипит.

– Петров, я обожаю твои тревоги, – отправляю в рот ложку каши. – Они придают утру непередаваемый аромат катастрофы. От дома до сарая метров двадцать плюс-минус прямой видимости. Наших двенадцати соток едва хватает, чтобы развернуться трёхметровому забору. Где там можно пропасть? В текстуры провалился?

– Семёнов – не просто один из наших ополченцев, он ещё и бывший пограничник! – Петров поднимает указательный палец. – У него привычка: о любом своём шаге докладывать. Он мне даже сообщал, когда шёл в туалет: «Отхожу по малой нужде». А тут – пятнадцать минут тишины! И дверь сарая приоткрыта. Если он молчит пятнадцать минут на дистанции в двадцать шагов от кухни, значит, его либо убили, либо сожрали. Третьего не дано.

– Почему же сразу сожрали, – подаёт голос Клавдия Петровна, – Сам, небось, покушать не отказался бы? Не дрейфь и слёзы не лей, они у тебя скупые, Алексей, даже на суп не хватит. Сам бы уже сходил и принёс лопаты, пока завтрак не остыл.

В дверях появляется Гром. Рукава камуфляжа закатаны по локоть, на плече автомат, а на лбу блестит испарина – явно с утра уже успел отжаться сотенку-другую. Он подваливает к столу, берут с подноса сухарь и с хрустом перемалывает его зубами.

– Что за сбор генерального штаба? – хмыкает боец. – Семёнов опять в сарае уснул?

– Петров утверждает, что Семёнова поглотила бездна прямо здесь на участке, – встаю из-за стола. Хотя, если подумать, в этом мире сейчас даже разлом посреди двора не был бы полной неожиданностью. Но вряд ли Петрову так повезло – его паника это чаще всё ж таки ложная тревога. Хотя проверить всё равно стоит.

– Ну да, территория у нас грандиозная, Мещерская размахнулась – целых двенадцать соток дворянского величия, – хрустит сухарём Гром. – Вдруг он там кота спасает или замки мазутом смазывает.

– Как бы там ни было, пойдём, – машу рукой Грому. – Спасем бойца от петровской паники. Клавдия Петровна, спасибо за завтрак. Каша – моё почтение.

– Жесть какая-то, – Гром перехватывает автомат удобнее. – Тут даже от обстрела спрятаться негде, а они часовых теряют.

Выходим на задний двор. За забором слышны далёкие хлопки – стреляют.

Вся наша территория – как на ладони, виден весь внутренний двор: слева – ржавый остов сгоревшей беседки, прямо и чуть правее – теннисный корт, а за ним у самого забора каменный каретный сарай, не иначе прошлого или позапрошлого века.

Включаю «Чтение связей». От Грома тянется тёмно-синий жгут – привычная боевая собранность. Ещё чьи-то нити мелькают, Мещерской, например, которая сейчас, вероятно, смотрит в окно.

А вот у створок сарая…

Нитей Семёнова у сарая нет.

– Гром, тихо, – предупреждаю я. Тот молча кивает, ствол автомата держит на уровне груди.

Переступаю порог сарая, Гром остается снаружи. Даже не помню, заглядывал ли сюда ранее. Помещение сравнительно просторно, вмещает и стеллажи с ржавым инструментом, и кучу бруса у стены, и старый автомобильный прицеп. Но заставлено изрядно.

На земле, заменяющей здесь пол, уткнувшись лицом в опилки, лежит… вероятно, Семёнов. Я не слишком много общаюсь с ополченцами и не всех помню по лицам и именам, так что могу и ошибиться. Кем бы он ни был, у этого бедолаги затылок в красном, явно пробит чем-то тяжелым. Рация валяется у колеса прицепа. Он также без куртки и без штанов, что уже непорядок. Понятно, почему я не увидел нитей. Неживой этот товарищ.

А у стены, спиной ко мне, кто-то неторопливо копошится в смартфоне. А не в его ли, этого убитого, смартфоне?

– Потерял что-то? – спрашиваю я.

Фигура замирает. Поворачивается к нам плавно, но как-то механически, по-кукольному.

На нём куртка убитого, потому что на убитом куртки нет, а наши ополченцы так не ходят в холодное-то время года. И брюки. Но лица нет. Ну, практически нет. Кожа на щеках и лбу идёт волнами, словно под ней что-то переливается, перекатывается. Вместо глаз – плоские белесые сферы.

Эта подделка даже не пытается быть точной копией! Те подменённые, которых я встречал раньше, были приличными слепками – копировали голос, жесты, привычки. А эта… будто торопилась. Или просто не умеет делать нормально. Она просто натянула его одежду и надеется, что я не замечу. Семёнов уж вряд ли сутулился так, будто у него вместо позвоночника резиновый шланг. И точно не носил свои брюки задом наперёд.

И главное – нити. У этого существа нет нормальных привычных нитей, вместо них из его спины и плеч во все стороны извиваются тонкие серые присоски. Щупают воздух, пытаясь зацепиться за стены сарая, за пространство, за меня.

– Командир… – выдавливает тварь. Голос хриплый, но прямо на глазах он меняет тональность, видимо, подстраиваясь под интонации Семёнова. – А я тут… лопаты искал…

– Лопаты, значит, – говорю я, не сводя с неё глаз. – А зачем тебе лопаты? Снег чистить? Или яму копать? Только учти: если ты собралась кого-то закапывать, то лопаты тебе не понадобятся. Потому что я тебя сам закопаю. И не в снег, а в ту самую серую жижу, из которой ты слеплена.

Тварь молчит, но её голова слегка наклоняется – кажется, она пытается понять, шучу я или серьёзно. Думаю, что и в том, и в другом случае она явно не привыкла к таким вопросам.

– Лопаты искал, – тупо повторяет тварь. – Лопаты…

– Короче, неубедительно, – качаю я головой. И это не придирка, вы гляньте сами – существо, которое изображает человека, а вместо лица у него жидкая каша. Только и хочется сказать: «Вы хотя бы старались?» Нет, не старались. Поэтому и неубедительно.

Гром за моей спиной реагирует без команд. Короткая очередь бьет твари точно в грудь. Хлопки сухо разлетаются по сараю. Куртка рвется, но вместо крови из дыр высыпается сухая серая труха. Тварь даже не отшатывается от ударов пуль – отверстия мгновенно затягиваются, как серый пластилин.

– Свинцом не берет! – бросает Гром.

Белесые глаза существа фиксируются на мне.

– Артём Серпов… – произносит тварь. Голос меняется окончательно. То, что должно было быть голосом Семёнова исчезает, уступая место… моему собственному голосу. Мой тембр, мои интонации, моя ирония. – Как удачно. Зачем пробираться в особняк, если ты сам выходишь во двор за своим солдатом? Рациональность.

Присоски на спине вспыхивают грязным фиолетовым светом, и вокруг нас с этой мразью мгновенно вырастает серый, непроницаемый купол.

Гром оказывается снаружи. Я вижу его сквозь мутную густую плёнку. Он что-то орёт, бьет по ней прикладом.

– Сфера! – активирую я ответ свою защиту.

Мой купол встает фиолетовым щитом, отгораживая меня от подменённого.

Но эта тварь даже не пытается бить по моему куполу. Она прикладывает к нему обе свои серые полужидкие ладони. Присоски с шипением впиваются в структуру «Сферы». Тварь как будто начинает… «пить» мой эфирный ресурс. Купол на глазах истончается, идет трещинами и быстро распадается.

– Разрыв! – хриплю я, фокусируя волю.

Концентрируюсь, намереваясь порвать её связи с куполом, с её намерением впитать мою магию. Но моему «Разрыву» просто нечего рвать, нет нитей в том виде, в каком я их знал прежде. Только серые присоски, которые пьют мой эфир. Чёртов жидкий эфирный пластилин без единой нити! Целюсь в присоски, хотя бы в одну – ни черта, я их не могу даже коснуться, так как я это делаю в момент «Разрыва».

Тварь прыгает.

Она сбивает меня с ног. Мы валимся на пол, тварь накидывается сверху, её серые пальцы впиваются прямо сквозь куртку – в мою грудь.

Меня мгновенно парализует. Руки и ноги становятся ватными, дыхание перехватывает.

Тварь нависает надо мной, черты Семёнова на её лице окончательно расплываются, превращаясь в… МОЁ лицо. Мой нос, мои губы, да всё моё. Только глаза остаются белёсыми.

– Какая удобная оболочка… – шепчет тварь моим голосом. – Имя, магия… Память о боях, повариха на кухне, аналитик в особняке… Я забираю твое место.

Она даже не упомянула мое чувство юмора. Вот это обидно. Она могла бы сказать: «Я забираю твои шутки», – но нет, она просто перечисляет остальную рутину. Надеюсь, что мои шутки вообще не поддаются копированию. Иначе мне придётся придумывать новые.

Тварь протягивает ко мне те долбаные присоски, впивается ими в моё эфирное тело и начинает высасывать… само моё ощущение себя.

Мысли путаются. В глазах темнеет. Я пытаюсь сжать пальцы в кулак, но тело не слушается.

Гром снаружи что-то кричит, но я слышу его так, будто мы оба под водой – слова размытые, неразборчивые, по сути просто гул.

И в этот момент присоски, жадно обшаривая мою грудь, цепляют то, что висит у меня на груди.

Подвеску. Подарок от моей команды аномалов. Я ношу её уже хрен знамо сколько – переплетённые бронзовые нити, образующие петлю. «Узел Единства». Я реально почти забыл о ней, украшение и украшение, хоть и с пасхалочкой о моём прошлом мире.

Едва присоска твари касается темного металла, подвеска сходит с ума.

Я даже не успеваю сообразить, что происходит. Металл на груди взрывается лютым, я бы даже сказал, хрустальным холодом.

Тварь испускает дикий, оглушительный ультразвуковой визг, от которого едва не лопаются барабанные перепонки.

Из обычной железяки вырываются лучи слепящего сине-серебряного света. Серые присоски твари, касавшиеся подвески, мгновенно вспыхивают белым пламенем и обугливаются в труху.

Тварь мечется, пытается отпрыгнуть, но не может. Паразитические щупальца с присосками, которыми мразь пыталась присосаться к моему эфирному телу, натягиваются между нами толстыми канатами.

Паралич спадает.

Я с изумлением смотрю на подвеску – она больше не бронзовая, она сияет, внутри течёт голубоватый свет. Перевожу взгляд на серые канаты, и понимаю, что вижу их уже иначе. Внутри каждого каната проступила тонкая, едва заметная структура – будто жилка провода в прозрачной изоляции. Теперь, значит, это не просто неведомые щупальца. Это связи. И я могу их резать.

А поверх них, от самого затылка, в потолок сарая уходит ещё одна толстая, вибрирующая серая нить – внешнее управление!

Тварь – просто марионетка.

– А вот теперь – попался, – рычу я.

Сбрасываю тварь с себя, хватаю за шею и фиксируя её на полу.

– РАЗРЫВ!

Перерубаю все эти натянутые канаты, тварина даже не успевает крикнуть. Раздаётся звук разрываемого холста, и тварь моментально рассыпается, превращаясь в серый, похожий на пепел порошок, который оседает на пол, на мои сапоги и куртку.

Серый купол, изолировавший нас, лопается. Ко мне подлетает Гром, хватает меня за плечо, дёргает на себя, проверяя, цел ли я. Я киваю, и он выдыхает. Словно он сам только что вынырнул из воды, в которой провёл слишком много времени.

– Артём! – Гром крутит стволом по сторонам. Опускает взгляд на меня, сидящего на полу в туче серого пепла. – Мать твою за ногу! Что тут было? Я бьюсь в эту резиновую стену, а внутри только визг стоит!

Я сижу на корточках, дышится тяжеловато. Руки слегка подрагивают, сердце колотится в рёбра. Провожу пальцами по лбу, ощущая шершавый, сухой пепел на коже.

– Семёнова больше нет, – хриплю я, поднимаясь на ноги. – А этот… пытался стать мной. Не получилось. Копия вышла слишком болтливая.

Гром опускает взгляд на останки Семёнова, потом смотрит на мою грудь:

– Слышь, командир… А у тебя куртка дымится. И светится что-то.

Вот же фокусы! Куртка и рубашка прожжены аккуратным кругом. А подвеска… На ней больше нет слоя старой темной патины. Металл стал идеально гладким, словно полированная сталь, внутри – всё тот же ровный синеватый свет.

Я прикасаюсь к нему пальцами. Металл тёплый и слегка вибрирует.

– Ничего себе штучка… Ребятки подарили, а я и забыл.

В сарай забегает Петров:

– Артём! Я засек всплеск… Боже мой, Семёнов…

Петров замирает, смотрит на затылок в красном. Молчит пару секунд. Потом выдавливает шёпотом:

– Семёнов…

Нити нашего аналитика обвисают, становятся тусклыми. Петров не был с ним близок, но он теряет бойца – своего бойца. Всяко тяжело это.

Петров выходит из ступора, глядит на пепел от твари, на светящийся медальон и дыру у меня на груди. Глаза его округляются.

– Это же… – Петров присматривается. – Это «Узел Единства»? Та бронзовая штука, которую тебе Леонид принёс?

– Она самая, – поправляю я шнурок. – Это у меня, по ходу, артефакт. Подсветил скрытые нити этой твари, когда та попыталась меня прикончить. Только не прикончить, а… буквально в прямом смысле выпить. Петров, ты не в курсе, что это за сплав такой?

– Я… я не знаю, – Петров нервно поправляет очки, вглядывается в светящуюся подвеску. – Это не совсем обычный артефакт. Всё, что я могу тебе пока сказать.

Гром забирает вещи Семёнова: одежду, смартфон, рацию – всё, что осталось от человека, который пошёл за лопатами. И ведь у нас даже не будет времени скорбеть.

– Его надо похоронить, – говорит он угрюмо. – А тебе, командир, пора навестить тех, кто разбирается в этом железе. Потому что, если на наши двенадцать соток начнет лазить эта серая мразь, которая умеет ломать твою «Сферу»… Наших автоматов да половника Клавдии Петровны не хватит, чтобы от неё нормально отбиваться.

– Сделаем всё как надо, – говорю я. Сделаем. Всё. И непременно, как надо. Ради того, чтобы люди могли спокойно выходить во двор за лопатами и возвращаться. И чтобы такого, как с Семёновым, больше не случалось. – Похороним его с честью. А потом, Гром, ты прав, разберемся с железякой. У меня к её создателю есть пару очень конкретных вопросов.

Кусок бронзы, которому резко надоело быть куском бронзы, и который внезапно начал светиться. Если эта вещь поможет мне валить таких тварей, а сколько мы ещё их встретим, я буду носить её с гордостью. Хотя, даже если бы она просто красиво светилась в темноте, и на этом всё – тоже вообще-то неплохо. Светится-то знатно. Но тогда, если бы я заранее знал, что подарок Леонида станет исключительно источником света, я бы попросил его выбрать что-нибудь с регулировкой яркости.

Поднимаюсь в свою комнату, снимаю дырявую куртку. Сейчас, буквально немного полежать, перевести дух, и я ко всем вернусь. Хотя, чего врать, только лягу и сразу же усну при моей-то невыспанности.

Ложусь, но кто мне реально даст полежать? Размечтался. Например, эта нить, которую я не узнаю, и которая тянется прямо в мою комнату под дверью. Тонкая, сиреневая, без пяти минут фиолетовая как у врагов, она скользит по паркету, как змея. Кто-то опять проник в дом, стоило мне отлучиться…

Замираю. Уже поднимаю руку, чтобы поставить «Сферу», уже готовлюсь к атаке – Но вдруг слышу из-за двери отчётливое и неподдельное:

– Мяу.

Глава 9

Выезжаем затемно. За окнами джипа – серая муть, в которой размытыми силуэтами проглядывают дома. Едем не быстро, по разбитым дорогам не погоняешь. В некоторых окнах замечаю свет – что они там жгут, свечи или керосиновые лампы, или генераторов натаскали, но народ держится, выживает. Кое-где в стенах провалы, чёрные дыры вместо окон. Фасады исчерчены трещинами, где-то вовсе нет крыш, одни балки торчат.

Я за рулём, баранку держу обеими руками и сжимаю так, будто сок из неё собрался давить, лишь бы не влететь в очередную воронку. Гром на пассажирском сиденье, автомат между колен, стволом в пол. Леонид сзади, пялится в планшет, пытаясь настроить карту, но за последние дни навигация лучше не стала и отображается всё так же некорректно, по её мнению мы сейчас на окраине Санкт-Петербурга.

– Каков план «бэ», если не найдём мастера? – спрашивает Гром, ощупывая спусковую скобу автомата.

– Если его убили, – говорю я, перехватывая руль одной рукой, чтобы поправить зеркало заднего вида, – мы найдём его труп и у него спросим и про подвеску.

Гром хмыкает, откидывается на спинку сиденья, скрещивает руки на груди. Я вдавливаю газ, объезжая перевёрнутый автобус. На боку краской выведено: «СМЕРТЬ ОККУПАНТАМ». Интересно, кому адресовано.

Под колёсами хрустит битое стекло. Где-то впереди ухает взрыв, далеко, квартала за два, но земля под машиной ощутимо вздрагивает.

– Не попасть бы самим под обстрел, – бормочет Леонид, не отрываясь от экрана.

– Не каркай, – отзывается Гром. – А если что, сами кому надо обстрел устроим, так что в их интересах не приближаться.

Перекрёсток, который мы проезжали несколько дней назад, теперь встречает нас завалом. Грузовик опрокинут на бок, бетонные блоки, колючая проволока. Я торможу, оцениваю препятствие.

– Объезд? – Гром, щурясь, кивает на переулок, уходящий вправо.

– Да он тоже не выглядит дорогой в рай, – отвечаю я, разворачивая руль. – Но если не хотим тащиться пешком, другого пути нет.

Сворачиваю в проезд. Колёса чавкают по месиву из снега и грязи, машину заносит, но я выруливаю. Проезжаем слева и справа въезды во дворы, и там отдельный мир. Заставлены брошенными машинами, кое-где горят костры. В одном сидят люди – пятеро, грязные, с автоматами. При нашем появлении, однако, не дёргаются, просто смотрят на нас. Едем медленно, успеваю увидеть, как пожилой мужчина поднимает руку, будто хочет сказать что-то. Я не останавливаюсь.

– Они не враги, – замечает Леонид, выглядывая в окно. Он привстаёт с сиденья, опираясь рукой на спинку моего кресла.

– Они не друзья, – поправляет Гром. Он откидывается на спинку, но рука на цевье не расслабляется. – Это сейчас одно и то же.

Мы проезжаем мимо. Один из тех пятерых приподнимает ствол автомата, передёргивает затвор, но старик перехватывает его руку, опускает оружие обратно.

– Повезло, – говорит он, оглядываясь назад. – Им, я имею в виду.

– Не то, чтобы повезло, – отвечаю я, прибавляя газ. – Просто они не голодны. Голодные стреляют сразу.

Следующий перекрёсток – и снова здорово. Трое с обрезами выбегают из подворотни, один из них сразу вскидывает оружие, целится. Я даже не успеваю среагировать – они уже стреляют. Пуля пробивает заднее стекло, вылетает через лобовое между нами, осколки сыплются на торпеду. Инстинктивно выставляю «Сферу» – купол встаёт вокруг машины, пули рикошетят с глухим стуком, но одновременно ведя машину, держать купол то ещё занятие, купол через пару секунд исчезает, я жму на газ так, что мотор взрёвывает. Гром уже высунулся в окно, прицелился, даёт очередь, в зеркало вижу, как один из нападавших падает, роняя обрез. Остальные прячутся за мусорные баки, пули Грома цокают по металлу.

– Хороший выстрел! – кричу я, когда мы уже отдаляемся на достаточное расстояние.

– Я не целился! – орёт он в ответ, забираясь обратно в салон. – Просто палил!

– Тогда ещё лучше! – отвечаю я, и мы вылетаем на следующую улицу. Я сбавляю скорость, перевожу дух.

Впереди – мост через Яузу. Мост цел, но на въезде баррикада – те же бетонные блоки и колючая проволока. Торможу, приоткрываю дверцу, чтобы получше рассмотреть.

– Можно через парк, – предлагает Леонид, изучая карту. – Дороги там не хуже, должны проехать.

– Если застрянем, пойдём пешком, – говорю я, выруливая к воротам парка.

Дорога действительно не хуже, но и не лучше – так же в ухабах, выбоинах. Джип подпрыгивает, Леонид сзади чертыхается. Некоторые деревья поломаны, какие-то вовсе повалены, асфальтовые дорожки местами вздыблены их корнями. В одном месте зияет кратер от бомбы.

– Объезжаем! – предупреждаю я, выкручивая крутя руль, машина едва не встаёт на два колеса.

И тут впереди с обочины из-за поваленного дерева выскакивает тварь. Она похожа на огромного паука, только вместо восьми лап – шесть, с хитиновым панцирем, который блестит, будто полированный. Крайние фаланги лап выглядят металлические косы, и каждая оставляет борозду в земле. Она несётся прямо на нас, её глаза, чёрные и пустые, вперились в лобовое стекло. Гром даёт очередь – пули отскакивают от панциря с визгом, только искры летят.

– Бесполезно! – орёт он, меняя магазин.

Я жму на газ, думая сбить тварину, но она уворачивается, лапа взметается в воздухе, и бьёт в капот. Джип клюёт носом, я теряю управление, руль вырывается из рук, и мы вмазываемся в дерево. Головой шарахаюсь о руль, в глазах темнеет на секунду, во рту появляется металлический привкус.

– Выходим! – кричу я и побыстрее вываливаюсь наружу, хватаясь за ручку, чтобы свалиться.

Тварь спрыгивает с капота, поворачивается к Грому, щёлкая жвалами. Ставлю «Сферу» между ними – купол встаёт за мгновение до того, как тварь бьёт лапой. Она ударяет в стену, паук отскакивает назад, приседая на задние лапы, но быстро выпрямляется, встряхивается и снова бросается. Леонид выбирается из машины, зажмуривается, и нас всех накрывает маскировка, воздух вокруг становится плотнее. Тварь теряет цель, крутит головой, принюхивается, раздувая ноздри. Медленно отходит, переступая с лапы на лапу, затем разворачивается и убегает прочь по аллее.

Гром опускает автомат, смотрит на капот, проводит пальцами по вмятине. Машина дымится, из радиатора течёт вода, пар поднимается в холодный воздух.

– Не поедет, – говорит он, качая головой.

– Тогда пешком, – отвечаю я. – До Арбата не слишком много километров. Пройдём.

Выходим из парка на набережную. Здесь необычно тихо – настолько, что я слышу, скрипит ремень, когда Гром перехватывает автомат, как хлюпает грязь под нашими ботинками. Пластиковая бутылка катится по мостовой с таким грохотом, будто это бочка. Где-то далеко ухает взрыв.

Идём вдоль набережной. Леонид, который всё это время держал маскировку, начинает отставать, шаги становятся тяжелее, ботинки шаркают. В итоге он останавливается, опирается рукой о стену, голова опущена, плечи вздрагивают.

– Леонид, ты как? – спрашиваю, подходя ближе. Кладу руку ему на плечо, мышцы напряжены, будто после тяжкой нагрузки.

Он проводит ладонью по лицу, стирая пот.

– В порядке, командир, – говорит он, срываясь на хрип. – Просто… мало тренируюсь… Магия выжигает. Мне нужно немного времени.

– Отдыхай, – говорю я Леониду. – Гром, осмотри периметр.

Гром кивает и уходит вперёд, скоро исчезает за поворотом. Я сажусь на корточки рядом с Леонидом, вынимаю флягу, протягиваю ему. Он делает глоток, потом ещё один, и ещё. Аномал постепенно приходит в себя – плечи опускаются, дыхание становится ровнее.

– Спасибо, – говорит он, вытирая губы.

Уже не хрипит, хотя руки всё ещё дрожат.

– Да не за что, – отвечаю я, забирая флягу. – Мы справимся.

Минут через пять возвращается Гром.

– Там, – говорит он, указывая за угол. – Группа. Человек пять, по крайней мере из тех, кого я видел. С автоматами. Меня не заметили.

– Как думаешь, кто они?

– Как по мне, так бандиты, – отмахивается Гром. – Гопники, только в современном варианте. Сидят на месте, палят дорогу.

Леонид поднимается, вроде выглядит в норме. Но требовать с него сейчас магию скорее всего сомнительно.

– Можем найти обход, – предлагает Гром. Смотрит на меня, ожидая моего решения.

– Не надо, – отвечаю я. – Пройдём напрямик.

Пальцы Грома сжимаются на цевье, разжимаются, снова сжимаются, но он кивает.

Мы выходим за угол. Пятеро мужчин сидят возле перевёрнутых машин, у одного на коленях автомат, стволом вниз. Он перехватывает его поудобнее, когда замечает нас. Остальные поднимают головы, щурятся. Тот, что ближе к нам, коренастый, в грязной куртке, медленно встаёт, поднимает руку ладонью вперёд.

– Стоять! – кричит он, и его голос гулко разносится по пустой улице. Он сплёвывает на землю, размазывает плевок носком сапога. – Кто такие?

Я продолжаю идти, не сбавляя шага. Гром тоже перехватывает автомат, готовый стрелять в любую секунду.

– Прохожие, – отвечаю я, глядя ему прямо в глаза, и он опускает взгляд на мои ботинки. – Идём к Арбату.

– Арбат закрыт, – говорит он, переступая с ноги на ногу. – Там бои. Не суйтесь.

– Нам нужно, – говорю я, и продолжаю идти, не останавливаясь.

Он смотрит на нас, переводит взгляд на автомат Грома, потом снова на меня. Покусывает губу, видно, думает, соображает.

– Валите, – говорит он, машет рукой и отворачивается.

Мы проходим мимо. Леонид позади выдыхает с облегчением.

– Почему они нас не остановили? – шёпотом спрашивает он, когда мы отходим на безопасное расстояние.

– Потому что мы идём не как жертвы, – отвечаю я, не оборачиваясь. – И потому что у них нет патронов на всякую ерунду.

За следующим поворотом Гром, идущий первым, останавливается, поднимает руку, пальцы сжимаются в кулак. Я тоже торможу, вглядываюсь вперёд. На втором этаже одного из домов, метрах в пятидесяти, мелькает блик – оптический прицел.

Гром уже присел, вскинув автомат в ту сторону, косится на меня в ожидании моего сигнала.

– За угол, – говорю я негромко и делаю шаг назад, за бетонный блок, который, видимо, когда-то был частью ограды.

Гром кивает, бесшумно смещается за мной, я хватаю Леонида за локоть и тяну за собой.

– Он нас видел? – шепчет Гром, прижимаясь к блоку спиной.

– Не знаю, – отвечаю я, выглядывая из-за угла. Блика больше нет. Или снайпер ушёл, или ждёт. Подобная неизвестность – не моя тема.

– Нужно его нейтрализовать, – говорю я.

Гром кивает, проверяет автомат, дёргает затвор.

– Я могу пробраться к нему, – говорит он, щупая запасной магазин.

– Рискованно, – отвечаю я. – Если он не один.

Леонида снова на корточках, глаза закрыты, продолжает восстановить силы. Я решаю не рисковать – если там, кто знает, вооружённый отряд, с какими-нибудь гранатомётами, моя сфера не факт что выдержит. Короче, проще обойти этот квартал, и не лезть сейчас на штурм.

– Идём в обход, – говорю я.

Идём через очередной переулок, к нашему счастью пустой. На стенах надписи: «Здесь был бой», «Мы вернёмся», «Смерть предателям». Печальная картина.

Выходим на параллельную улицу. Здесь хуже – несколько машин, перевёрнутых и сгоревших, перекрывают проезд, их кузова ещё дымятся. Видно, что здесь серьёзно повоевали: стены домов в выбоинах, асфальт в воронках. Я замечаю тело – солдат, наш, в смысле, имперский, лежит у стены, лицом вниз. На спине рюкзак, рядом автомат без магазина. Подхожу ближе, проверяю на всякий случай пульс – да какой там пульс, он сам весь холодный. Давно мёртв.

– Не трогай, – говорит Гром, замирая. – Может быть ловушка.

– Он не ловушка, – отвечаю я, поднимая рюкзак и взвешивая его в руке. – Он просто мёртв.

В рюкзаке – банка тушёнки, пачка галет, фляга с водой. Что ж, еда бы не помешала, факт. Но я, пожалуй, оставлю рюкзак на месте. В этом рюкзаке – вещи этого человека. И если я его заберу, я буду не лучше тех мародёров, что обчищают мёртвых. Мы воюем за то, чтобы люди не превращались в зверей. Значит, и нам стоит стараться, по возможности. С голода, по крайней мере, не помираем.

– Пошли, – говорю я, но только встаю, слышу вдруг свист – пуля. Пролетает в сантиметре от уха.

Падаю на снег, откатываюсь, Гром уже стреляет в ответ, даёт короткую очередь. Не вижу, куда попадает, только слышу звон стекла, затем становится тихо. Думаю, он не промахнулся.

– Вот же не спится пацанам, – говорит Гром, меняя магазин. – Ещё один возомнил взять нас на мушку.

– Но ты уже его спугнул, – отвечаю я, поднимаясь, отряхивая колени.

Проверяю нити вокруг – ничьих нитей в нашу сторону на тянется.

– Надеюсь, – бормочет Гром.

Вскорости выходим на Арбат. Идём вдоль линии домов, мимо согнутых пополам фонарей, покачивающихся на ветру. Никогда ранее не видел, чтобы прямо на Арбате, на знаменитой московской пешей улице стоял танк. Но сейчас увидел. Настоящий боевой танк, имперский, грозный весь. Башня задрана, люк открыт, вокруг – гильзы. Я заглядываю внутрь – пусто.

Проходим мимо книжного магазина с разбитой витриной, мимо сгоревшего кафе с вывеской «Кофе & Счастье». Помню все эти места, побегал я тут с доставками…

В одном из боковых переулков вдруг замечаю движение. Не успеваю рассмотреть, кто там, вижу только, как тень мелькнула между мусорными баками. Я поднимаю руку, останавливаясь. Гром мгновенно приседает, ствол его автомата уже нацелен в ту сторону.