Текст книги "Имперский Хранитель. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Хороший улов, – говорю я, подталкивая дрон мыском. – Теперь у нас есть игрушка. Разберите его, посмотрите, что внутри. Может быть, карта всех складов Орлова. Или, может быть, рецепт его любимого ужина.

Итак, цель на ближайшее время ясна – разбираться с «Полюсом», который я после «Прометея» сильно оставил на потом. Как оказывается, зря. Но это не отменяет локальных задач из ранга «здесь и сейчас», поэтому хочешь не хочешь, а после мародёров, дронов и подменённого, обойти в очередной раз всю территорию Мещерской будет не лишним.

С Громом проходим по периметру, народ мельтешит – ополченцы, беженцы. Вот тут дыра в восточной стене, которую так и не забили досками. В список дел – заделать. В остальном всё чисто.

У северной стены замечаю движение – кто-то пригнулся за кустом сирени, голые ветки которого торчат из-под снега. Может, по нужде кому приспичило, не добежал? Сейчас узнаем.

Глава 3

Подхожу ближе. И снова привет. Мальчик, тот самый, что кидался камнем в окно. Он весь сжался, руки в карманах лёгкой куртки, которая явно не для такой погоды. И он не убегает. А нити, к слову, у него чистые.

– Это ты, – говорю я. – Ты же швырял в нас камнем.

Он молчит, сжимается ещё сильнее, но не отводит взгляд.

– Я из колонны, – говорит он наконец. – Я отбился. Там… было страшно. А вы не стреляли, когда я кинул. Я подумал… может, вы не враги.

Гром держит руку на автомате. Ствол не поднимает, но я знаю, что при любом релевантном поводе он выстрелит. Даже не замечу, когда успел прицелиться. Даже, если автомат не заряжен. Шутка.

– Ты замёрз, – говорю я. – Идём в дом. Там тепло и есть еда.

Он кивает, медленно встаёт. Я веду его в особняк, передаю Клавдии Петровне. Она сразу ставит чайник, усаживает мальчика на табуретку и накидывает ему на плечи плед.

– У тебя есть мама? – спрашивает Клавдия.

– Она там, – говорит он. – Она не вышла.

Я смотрю на его нити. Он не врёт.

– Я найду её, – говорю ему. – Если она жива, я её приведу.

Мальчик снова кивает.

Когда мы заканчиваем с заделыванием дыры, с крыши доносится крик наблюдателя. Я поднимаюсь наверх: в паре кварталов горит крупное здание – бывший торговый центр. Похоже, там идёт бой: доносятся автоматные очереди и крики.

Что ж. Если стреляют, значит, кто-то ещё держится. Может, гражданские. Может, остатки наших ополченцев. А может, просто люди, которые не сдались.

– Кто бы там ни был, – говорю я, – если мы не вмешаемся, их перебьют. А это значит, что силы Орлова укрепятся ещё на один квартал. Так и до нас доберутся, будем соседями.

– Мы не знаем, кто там, – говорит Гром.

– Значит, узнаем, – отвечаю я.

У ворот снова гости. Точнее, гость, один. Охрана окружает его, о чём-то разговаривают.

Мы спускаемся. Через калитку входит усталый человек, в потрёпанной куртке, с пачкой бумаг под мышкой, с рюкзаком, который висит на одном плече. Человек, который как будто вернулся домой после долгой командировки.

– Тень! – восклицает Гром, опуская автомат, который он уже успел навести. – Живой?

– Живой, – отвечает Тень, останавливаясь. – Еле ноги унёс. Но информация того стоила.

Его нити – серые, усталые – на глазах светлеют, он рад видеть нас и рад, что добрался.

Всё тот же старый добрый Тень – уставший, с мешками под глазами, но во взгляде всё тот же огонёк, который не гаснет даже после трёх недель войны. Он протягивает мне руку – рукопожатие крепкого бойца.

– Ты как? – спрашиваю я.

– В порядке, – говорит он, вытирая грязь с лица. – Нас там окружили. – и он указывает как раз в направлении торгового центра. – Там гражданские, укрываются, похоже, в здании школы. Орлов держит их как приманку. Я думаю, он хочет, чтобы мы пришли.

– Конечно. Все знают, что мы всегда приходим. И ты тоже знаешь, что мы придём, – усмехаюсь я. – Мы ведь на самом деле всегда приходим.

Он тоже усмехается, но улыбка быстро тускнеет.

– Там человек сорок. Старики, женщины, дети. Отбиваются от тварей. И твари перебьют их всех, это же очевидно. Так же, как очевидно для Орлова, что мы не сможем пройти мимо и клюнем.

– Мы клюнем, – говорю я. – Но он сам же об этом пожалеет.

Тень кивает, его нити становятся золотистыми. Я хлопаю его по плечу, он аж вздрагивает.

– Чай будешь? – спрашиваю я. – Клавдия Петровна заварила.

– Чай – это хорошо, – говорит он. – Но сначала – дело. Я принёс данные о позициях Орлова. Есть места, где… будет попроще пройти.

Что ж. Вот в фильмах, в кино, герои лезут в очевидную засаду, когда у них нет другого выбора. И, как правило, побеждают. А мы хоть и не в кино, и хоть я не знаю, чем это кончится, знаю одно: если мы не поедем, эти сорок человек умрут. А это всё, что мне нужно знать.

– Готовьте автобус, – говорю я. – Будем выезжать.

Выезжаем сразу. Беру Грома, Леонида для маскировки автобуса, потому что без него мы будем видны как ёлка на Новый год, и Скорбенко, потому что он единственный, кто может выжать из этого старого корыта больше, чем оно способно дать, а нам нужно сегодня нечто более вместительное, чем простой джип. Заехать, забрать гражданских, выехать. Никаких сложных схем.

Смотрю на карту в последний раз перед выездом. Красный кружок – квартал с гражданскими. Раньше в прошлой жизни я отмечал на картах места, куда хочу поехать в отпуск. Сейчас я отмечаю места, где меня могут убить. Далее отметки от Тени, который принёс информацию: синим отмечены пути отхода, чёрным – позиции врага. Вроде всё запомнил. Хоть и понимаю, что на месте всё может оказаться совсем не так.

Автобус «Ритуал» уже у ворот, готовый к выезду – всё тот же, видавший виды, с облупившейся краской, с надписью «Ритуал». Скорбенко хлопает по капоту и улыбается.

– Скорбенко, – говорю я, забираясь внутрь. – Ты так улыбаешься, будто у нас есть запасной автобус.

– Не нужен нам запасной автобус, – отвечает он с укором. – Это легенда. На ней ещё моя бабушка ездила на фронт в сорок первом.

Он явно перенял манеру княгини Мещерской. Она так же трепещет над каждой старой вещью в особняке – люстры, рояли, стулья, которые «помнят ещё Екатерину Великую». Разница только в том, что у неё про антикварные безделушки, а у него – про автобус с отваливающейся краской. Но интонация – та же.

– Твоя бабушка ездила на автобусе на фронт? – переспрашивает Гром, поддерживая шутку.

– У неё не было танка, – философски замечает Скорбенко. – Так что пристегнись. И без лишних комментариев. Я водитель, я знаю, что говорю.

Леонид садится на заднее сиденье, закрывает глаза, начинает маскировать нас. Гром разворачивает ту самую карту на коленях.

– Прямо, – говорит он. – Потом влево, потом опять прямо. Там чисто. Но может быть ненадолго, там движение. Справа скопление, объезжаем.

Город – не то, чтобы руины. Но удручает. Обгоревшие остовы машин, воронки, разбитые витрины магазинов, из которых уже давно всё вынесли. Где-то вдалеке стреляют. Скорбенко лавирует между завалами так, что я чувствую себя на американских горках. Он объезжает обломки, пролетает над выбоинами, вжимается в повороты, я вцепляюсь в поручень, чтобы самому не вылететь в окно.

– Скорбенко, – говорю я, когда мы подпрыгиваем на очередной кочке, и моя голова ударяется о потолок. – Ты водитель или каскадёр?

– И то, и другое, – отвечает он, не отвлекаясь от дороги. – Разница только в зарплате. И в том, что каскадёры хотя бы знают, когда у них будет дубль. А я не знаю, будет ли у меня дубль. Так что я стараюсь, чтобы этот был последним.

– Отличное вдохновение для пассажиров, – бормочу я, потирая ушибленную голову.

Проезжаем мимо разбитого грузовика с надписью «Молочные продукты». Из кабины торчит чья-то нога в резиновом сапоге – она застряла в разбитом стекле, как будто водитель пытался вылезти, но не успел. «Молочные продукты». Видимо, сегодня без молока.

Автобус резко клюёт носом, и я едва не врезаюсь головой в сиденье передо мной. Переднее колесо провалилось в воронку. Мотор ревёт, но колёса только взрывают замёрзшую грязь, прокручиваясь впустую.

Скорбенко выдаёт такую тираду, что Гром, который слышал многое, одобрительно поднимает бровь. Водитель вылезает, смотрит под колесо, качает головой. Гром выскакивает за ним, чтобы помочь, обходит воронку и закатывает глаза, но не из-за впечатлений от нашего положения, а просто потому, что Скорбенко всё ещё ругается, перебирая все известные ему ругательства и парочку неизвестных, которые он, видимо, только что изобрёл, хоть и теперь уже тише, не на публику, больше для себя. Если бы у нас был диктофон, мы могли бы записать сборник «Лучшее от Скорбенко». И война бы поскорее закончилась, потому что враги бы просто легли и слушали.

Потом Гром смотрит в сторону и замирает, но на сей раз не из-за ругани Скорбенко. Лицо у него становится абсолютно каменным, не хуже, чем у крага. Нет, даже у крага, пожалуй, физиономия живее будет.

Выхожу к ним, в паре десятков метров лежит разбитый трамвай. Лежит на боку, видимо, подорвался на мине.

Подходим, заглядываем в окно кабины. Внутри, пристёгнутый ремнём, застыл водитель. Он мёртв, причём уже давно – кожа серая, на лице выражение ужаса, но рука всё ещё сжимает рукоятку контроллера. Рядом с ним лежит сумка с хлебом, а ещё торчит бумажный листок. Смотрю ближе – это записка. Буквы выведены шариковой ручкой: «Маме».

Гром медленно отворачивается. А ведь так подумать, этот трамвай мог бы быть автобусом. Причём нашим. Дальше лезут мысли про водителя, но нет. Нет. Не сегодня.

Вчетвером выталкиваем автобус. Тяжело, но выталкиваем. И хорошо, что в этот момент по нам не стреляют.

Гром садится обратно, хмурый, челюсти стиснуты. Уверен, ещё до знакомства со мной он видел многое, но такие вещи не становятся привычкой. Максимум, мы учимся не смотреть на них слишком долго.

Скорбенко объезжает, следуя указаниям Грома, крупное скопление тварей, через дворы с выломанными шлагбаумами, виляя между гаражами и мусорными баками. Сломанные шлагбаумы нам только на руку. Автобус гремит так, будто его собирали из того, что нашлось в ближайшей помойке, но он едет. И это главное. Хотя всегда остаётся риск таким лязгом привлечь внимание тех, у кого слух лучше, чем у нас. А у тварей он, как показала практика, отличный.

Едем под маскировкой Леонида, но в какой-то момент он, видимо, теряет концентрацию. Автобус ненадолго становится видимым, тут же тварь, похожая на огромную сороконожку, выскакивает откуда-то и бьётся в борт. Её клешни, её чёрные глаза, смотрят прямо на меня. Она пытается вцепиться в стекло, скрежещет по нему когтями. И стекло, по ходу, уже трещит.

Гром высовывается и очередью сносит ей голову. Тело сороконожки дёргается и падает на асфальт, конечности ещё шевелятся, но она не жилец. Леонид снова включает маскировку, едем далее в прежнем режиме.

Леонид ругается сквозь зубы:

– Я не могу держать концентрацию с той скоростью, с которой мы едем. Слишком долго, слишком много. Мне нужна минута, чтобы перевести дух.

– Сбавить скорость! – приказываю я. – Чтобы Леонид успевал.

Скорбенко сбрасывает газ, автобус идёт медленнее. Леонид выдыхает, проводит рукой по лицу – он выглядит так, будто только что пробежал марафон. Скорбенко смотрит на него в зеркало заднего вида:

– Слушай, если ты решил экономить магию, скажи заранее. Я бы сбросил скорость ещё на том повороте, а то я думал, ты просто решил проверить, как мы выглядим без маскировки.

Леонид молча поднимает большой палец. Да уж, куда ни глянь, одни несостоявшиеся стендаперы. Если бы мы записывали их диалоги, мы бы уже издали сборник анекдотов для выживших.

Наконец въезжаем в искомый квартал. Снаружи школа выглядит так, как и должна выглядеть школа в городе, в котором идёт война: выбитые окна, обвалившееся крыльцо, на стенах следы от пуль и копоти. Локация совпадает с указанием Тени, значит, мы не ошиблись. Около сорока человек, которые ждут нас, как последнюю надежду, внутри. Где именно – пока не знаю. Но я знаю, что они здесь.

Мы вылезаем из автобуса. Слишком тихо для того места, от которого мы с крыши Мещерской слышали выстрелы и крики. Где-то совсем далеко, за домами, слышна стрельба, но здесь – ничего. Ни криков, ни воя тварей.

Гром оглядывается, потом забирается по пожарной лестнице на крышу школы. Лестница шатается, но держится. Он пригибается, осматривается, показывает жестами, что никого нет.

Ну как же нет. Ещё как есть. Вот они, нити. Серые, дрожащие, тянутся откуда-то из щелей в здании, откуда-то снизу. Следую за ними, нахожу источник – нити прямёхонько из школьного подвала. Двери у подвала нет, только проём, частично заваленный обломками, но люди как-то смогли туда пролезть.

Вдвоём с Громом отодвигаем несколько кусков бетона, пока не открывается достаточный проход, чтоб можно было хотя бы зайти пригнувшись, а не лезть на карачках. Из темноты тянет сыростью и холодом.

Идём вглубь подвала. Если бы нити были осязаемыми, мои ноги бы уже увязли в них и спутали к черту ноги – настолько их много. Спрятались они, конечно, так себе. В тишине отлично слышно возню, покашливания, всхлипы, шёпот. Поэтому находим их почти сразу.

Люди сидят на полу, прижавшись друг к другу. Всё, как сказал Тень – от мала до велика, здесь и те, у кого волосы совсем седые, и те, кто ещё не умеет завязывать шнурки. И все остальные между ними. Около сорока человек.

– Мы пришли за вами! – говорю я. – Выходите!

Никто не шевелится. Кто-то отодвигается назад, кто-то прижимает к себе детей. Одна старушка в углу крестится дрожащими руками и смотрит на меня с тем же страхом, с каким смотрела бы на тварь.

Я подхожу к ней, протягиваю руку.

– Вставайте, – говорю я. – Мы не враги, хоть и с автоматами. И у нас нет времени на то, чтобы объяснять это дважды.

Она смотрит на мою руку. Потом медленно протягивает свою.

– Всё будет хорошо, – добавляю я.

Старушка тихо спрашивает:

– Вы уверены? Есть гарантии?

– Да. – отвечаю я. – По крайней мере, мы попробуем.

Она слабо улыбается. Я помогаю ей встать, а сам думаю: если бы я давал гарантии, я бы работал в страховой компании. А здесь я лишь пытаюсь вытащить людей из подвала.

Но это ломает лёд. Остальные начинают шевелиться: поднимаются, берут детей, собирают вещи. Кто-то плачет, кто-то молчит, но они идут. Я слышу, как кто-то шепчет «Спасибо».

Организую погрузку. Люди подходят к автобусу, и я сам проверяю каждого. Автобус, к слову, рассчитан мест на двадцать, но мы умудряемся впихнуть туда всех – старушки на коленях у женщин, дети на руках, кто-то стоит в проходе, прижавшись друг к другу так, что есть вопросы – а выдержит ли подвеска? Этот же вопрос в глазах Скорбенко, который смотрит на всё это, но молчит.

Замечаю двоих – они не идут к автобусу, а пытаются вести толпу в другую сторону, к разрушенному крылу школы. Само собой, их нити фиолетовые. Подменённые.

– Гром, – говорю я тихо.

Гром, в отличие от меня, не смотрит нити, он их вообще не видит, а сейчас он просто доверяет мне. Я киваю на подменённых. Два выстрела – и они рассыпаются в чёрный песок.

Люди начинают кричать. Я кричу громче, перекрывая их голоса:

– Это враги, мы их убрали! Давай, загружайтесь! Быстрее, у нас нет времени!

Надеюсь, они всё же не сочтут нас врагами, а то начнётся тут, не приведи стрелять в своих. У нас и так патронов мало, а тут ещё и объяснять, что мы хорошие.

Одна из старушек, поднимаясь в автобус, спотыкается и чуть не падает. Я успеваю подхватить её. Она необычайно лёгкая, помогаю ей забраться, заношу практически на руках.

– Спасибо, сынок, – кряхтит бабуля.

– Не за что, – отвечаю я. – Я всё равно планировал сделать зарядку сегодня. Так что считайте, что я совместил полезное с приятным.

Маленькая девочка, лет пяти, отказывается идти без своей куклы – плачет, упирается. Что делать, иду искать куклу. Повезло, минут пяти хватает, чтобы найти эту куклу на входе в подвал среди обломков – кукла цела, грязная только донельзя. Девочка хватает её и бежит к автобусу, крепко прижимая к себе.

Гром ворчит что-то вроде «Мы не в детском саду».

– Но и не в армии, Гром, – пожимаю плечами. – Их глазами, мы все так вовсе в полном аду. А ведь нужно быть человеком, даже когда вокруг ад. Иначе чем мы отличаемся от этих? И если кукла помогает ей не бояться – пусть кукла будет при ней. Без неё она будет плакать, а детский плач это такое себе. Да и тварей лишних привлечёт. Так что мы не просто спасаем куклу – мы спасаем себя от лишних проблем.

Гром вздыхает, смотрит на девочку, потом на меня.

– Ты это только что придумал, – говорит он.

– Работает же, – отвечаю я.

Все уже внутри, автобус забит под завязку. Я с остальными стою проходе, между сиденьями. Гром рядом со мной, потому что вперёд уже не пробиться из-за толпы. Скорбенко за рулём один в кабине.

Леонид, сидящий на заднем сиденье, закрывает глаза, его нити на мгновение темнеют – он включает маскировку, накрывая автобус. Скорбенко давит на газ, и мы с натугой, с противным скрежетом откуда-то из-под автобуса выползаем к выезду на дорогу. Автобус проседает на рессорах так, что кажется, сейчас колёса коснутся арок.

На выезде дорогу перегораживает горящий автомобиль. Которого, конечно, же здесь не было, когда мы въезжали. И он стоит поперёк так, что объехать невозможно: это выезд со двора, слева и справа жилые дома.

Ну вот, дождались. Орлов в деле.

Глава 4

Мы с Громом выскакиваем из автобуса. Несколько человек выходят за нами – поглазеть, очевидно. Прям уверены, что никто не начнёт стрелять.

А поглазеть есть на что – машина горит знатно: пламя бьёт из-под капота, из салона валит чёрный дым, стёкол нет, резина на колёсах плавится. Я ставлю «Сферу» между собой и раскалённым металлом, чтобы защитить руки от жара. Упираемся, начинаем толкать. Тачка – обычный седан, поэтому, хоть и тяжко, но всё же толкаем. Жар тем не менее пробивается через барьер, чувствую его и руками, и лицом. Машина медленно сдвигается, кряхтим, пыхтим, но отталкиваем её в сторону. Повезло, что колёса не расплавились окончательно – иначе бы хрен там.

Я отрываю руки от машины и смотрю на них, по ощущениям там должен быть ожог и не один. Но ожогов нет, зато в пальцах лёгкий тремор. Для меня как для Арателя это непривычная и даже несколько унизительная реакция, но для Артема, который только что толкал раскалённый седан, думаю вписывается в здешние нормы.

– Всё нормально? – спрашивает Гром.

– Да. Просто мне кажется, что я только что держал в руках горячую сковороду. Только без яичницы.

Выезжаем из двора, пробираемся обратно тем же маршрутом. Улицы сменяют одна другую – все пустые, горелые, заставленные битыми машинами. Мне чуток не по себе – ловушка с горящей машиной как-то мелко для Орлова, и мы слишком долго едем без препятствий.

Скорбенко сбавляет скорость, там впереди должен быть перекрёсток. Я слышу, как он тихо выдыхает сквозь зубы. Толпа впереди начинает шевелиться. Кто-то из впереди стоящих вскрикивает. Кто-то шепчет: «Там люди… и твари…» Другой голос: «Они перекрыли дорогу!» Ропот перерастает в гул.

С моей позиции едва ли что-то видно за спинами пассажиров, но по обрывкам фраз понимаю: баррикада, люди с оружием, рядом с ними твари. Чувствую, как автобус снова набирает скорость.

Гром поворачивается ко мне, смотрит непонимающе.

– Всем пристегнуться! – кричит Скорбенко из кабины.

Я в окно вижу, как с крыши фургона газели, мимо которой мы только что проехали, в нас целится боец. Нет, уже не целится, уже стреляет.

– Ложись! – Скорбенко, видимо тоже запоздало заметивший стрелка в зеркало заднего вида, выворачивает руль, чтобы уйти от выстрелов.

Одна из пуль прошивает боковое стекло, пролетает над нашими головами, сбивает кусок обшивки на потолке. Мы пригибаемся, кто-то вскрикивает, кто-то начинает молиться.

Повезло. Или он просто плохой стрелок. Бывает, у них тоже кривые руки. Или он не хотел убивать, просто пугал. Хотя зачем пугать, когда можно убить?

Мы куда-то врезаемся с металлическим грохотом. Что-то тяжёлое с хрустом уходит под колёса, автобус подпрыгивает, нас бросает вперёд и друг на друга. Чьи-то головы с глухим стуком бьются о стекло. визг тормозов, звон разбитых окон, крики. Ребёнок, сидевший на коленях у матери, слетает и ударяется головой о спинку сиденья – мать хватает его, прижимает к себе. Стекла в окнах осыпаются, кто-то зажимает рот рукой, чтобы не закричать.

– Мы пробились! – кричит Скорбенко. – Держитесь!

Автобус дёргается ещё раз, словно опять встречает препятствие, но грохот не тот, слишком сильный. Взрыв. Это граната. Остатки стекла окончательно вылетают, автобус резко кренится влево, но не падает, удерживается, продолжает катиться по инерции. Передняя часть в огне.

Люди кричат, лезут в окна, толкаются в проходе. Кто-то уже вывалился наружу, кто-то пытается вытащить ребёнка. Я хватаю старушку, которой помогал ранее, она здесь рядом, передаю её в чьи-то руки, меня отталкивают другие, лезут прочь из автобуса. Гром работает рядом, выталкивает людей, препятствуя давке. Гул огня становится громче, а жар сильнее. Автобус уже не катится, стоит.

Мы вываливаемся последними – я и Гром, когда пламя уже расходится по бокам и заполняет салон собой вместе с дымом. Падаем на асфальт, отбегаем, отползаем. Я оглядываюсь и понимаю, что Скорбенко среди нас нет. Остался там, в кабине, за рулём.

Отходим. Гражданские жмутся к стенам, к нам, к чему угодно. Леонид маскирует оставшихся, но сам уже в прямом падает от усталости на колени. Гром подхватывает его и тащит дальше.

Рядом взвизгивает асфальт – снайпер, или кто он там, который на крыше газели, никак не угомонится. Применяю «Разрыв» на его связях, он ненадолго замолкает. Этого времени хватает достаточно, чтобы мы успели скрыться за углом здания.

Но из-за разбитой нами баррикады выходят остальные. Шестеро бойцов в чёрных куртках, и с ними твари, снова собираются в кучку. Один из бойцов поднимает автомат, целясь в гражданских у стены.

Я уже готовлюсь ставить «Сферу», когда слышу рёв двигателя. Из-за поворота, вылетает зелёный армейский грузовик. Он врывается прямо в группу врагов, сбивая двоих бойцов – они исчезают под колёсами. Твари шарахаются в стороны, одна из них застревает под капотом, волочится под днищем, стираясь об асфальт.

Из кузова выпрыгивают люди, и я сразу узнаю некоторых из них – те самые ополченцы, которых я проверял сегодня утром. Они сразу как по команде открывают огонь по тварям.

Бойцы Орлова залегают за обломками машин, прицельно стреляют по нашему грузовику, только пули звенят о металл. Твари прут на ополченцев, не скрываясь от выстрелов, как тупое живое мясо.

Я бросаюсь вперёд, прикрываю одного ополченца «Сферой». Пули отскакивают от неё, рикошетят в стены, откалывая брызги кирпича. Гром валит одного бойца, пытавшегося обойти нас справа. Кто-то из наших падает, но я слышу матерные крики, значит, живой.

Один из врагов бросает гранату в наш грузовик. Я успеваю поставить «Сферу», взрыв приходится чётко на неё, оставляя в воздухе дымное кольцо. Одна тварь, здоровенная, с когтями, выскакивает из-за грузовика и бросается на ополченца, который перезаряжает автомат. Я ставлю «Сферу» между ними – тварь бьётся в неё, отлетает, другой ополченец успевает выстрелить ей в голову. Она дёргается и затихает.

Рядом Гром работает прикладом – лупит как дубиной по другой тварюге, после неё добивает ещё одну очередью. Боец врага вскакивает из-за баррикады и пытается бежать, но трое ополченцев сами уже там. Короткая очередь – и тот падает.

Гром опускает автомат, оглядывается, потом смотрит на меня. Я киваю ему – мы сделали это.

Гражданские всё ещё жмутся к стенам, ополченцы собирают их. Кто-то плачет, кто-то выходит молча, все стягиваются к грузовику.

– Сорок, – докладывает один. – Все живы.

А Скорбенко нет. Подхожу к прогоревшему и уже остывающему автобусу, сквозь дым замечаю что-то на асфальте рядом с кабиной. Кружка Скорбенко. И как только не разбилась. Поднимаю её, вытираю пальцем пепел, прячу в карман. Гром поглядывает на меня, но ничего не говорит.

Мы грузим гражданских в грузовик. Детей передают на руки, старушек подсаживают. Одна из них смотрит на меня и говорит:

– Сынок, я не знаю, как тебя зовут, но я буду молиться за тебя.

Я не успеваю ничего ответить – её оттесняют вглубь.

Ну а у нас новая логистическая задача. Пассажиров сорок, в кузов же влезает от силы двадцать. Задачу решаем быстро, я же всё-таки, как ни крути, бывший логист. Забыл, какая у меня тогда была фамилия. Я оглядываюсь и обращаю внимание на ещё один грузовик, на нём, видимо, прибыли сюда силы противника. Посылаю двух ополченцев проверить, они пару минут ковыряются, причём результативно – машина заводится, уж не знаю, ключ ли в замке был, или знают нужные лайфхаки.

– Остальных сюда, – командую я.

Грузимся, трогаемся. По итогу у нас два грузовика, набитых до отказа. Помимо людей с нами едут останки Скорбенко, завёрнутые в шторы – их притащил ополченец из ближайшего разгромленного магазина.

Дорога обратно длинная. Город за окнами – серый, дымный. Сколько ещё таких кварталов и сколько ещё таких, как Скорбенко нам предстоит потерять?

Возвращаемся к особняку Мещерской. Клавдия Петровна выбегает первой, смотрит на грузовик, на меня, на Грома. Её взгляд на мгновение задерживаются на пустом месте рядом со мной, и я вижу, что она понимает всё.

– Внутри есть еда, – говорит она спокойно. – Ведите людей.

С людьми надо что-то решать. В особняке Мещерской уже нет места. Смотрю на соседний дом – старый трёхэтажный особняк, окна тёмные, дымовая труба холодная.

Нахожу её в холле – она стоит у лестницы, прижимает к себе шаль, смотрит на беженцев, которых уже начали размещать в гостиной, но там явно не хватит места для всех. В её глазах – усталость, наверное, похлеще, чем у любого из нас.

– Артём, – говорит она. – Я не знаю, куда их деть. В подвале и в том уже беженцы…

Она замолкает. Княгиня привыкла принимать решения, но сейчас смотрит на меня так, будто я тут выше по статусу, принимаю все решения и должен предложить выход.

– Чей там дом справа?

– Графа Сабурова, – говорит она. – Он уехал в начале войны. Наверное, сбежал.

– Мы вскрываем его, с вашего позволения, – говорю я. – Хозяин не против.

Подхожу к двери соседнего особняка, проверяю – конечно, закрыто. Ополченцы приносят болгарку, с её помощью решают вопрос. Далее я только наблюдаю, как они заносят вещи спасённых, провожают их самих, помогают расположиться.

Через час особняк оживает. Кто-то уже зажёг свечи, кто-то разводит огонь в камине. Из трубы идёт дым. Кто-то тихо поёт. Ничего так, приятно.

Что по итогу? Сорок человек спасены, один погиб. Мы вернулись, но что-то изменилось. Навсегда.

Вечером мы хороним Скорбенко во дворе Мещерской. Клавдия Петровна ставит на его могилу миску с печеньем и бутылку воды. Я достаю его кружку. Ту самую, которую подобрал у кабины. Сжимаю ее в руках.

– Ты как-то говорил, что мы живы, пока пьём из неё чай, – говорю я тихо. – Я запомнил.

Гром молчит рядом. Стоим так несколько минут. Ветер сбивает с крыши снег, и он падает на могилу.

Гром несильно хлопает меня по плечу. На другое плечо кто-то кладёт руку, понимаю, что Ирина.

Вскоре все расходятся Мещерская на мгновение задерживается, смотрит на меня и тихо говорит:

– Ты сделал всё, что мог, Артём.

– Этого было недостаточно, – отвечаю я.

– Иногда и этого достаточно, – говорит она и уходит.

Я спускаюсь в подвал и иду к мешку с песком. Бью по нему кулаками, вероятно, пугая беженцев, пока костяшки не стираются в кровь. Боль в руках слегка притупляет боль в груди. На мешке замечаю следы своей крови, но продолжаю бить.

Я должен был предвидеть засаду. Я должен был ехать другим путём. Я должен был…

Останавливаюсь и вспоминаю, как Скорбенко говорил: «Жизнь – это автобус. Иногда он ломается, иногда в него стреляют, но главное – чтобы в нём был хороший водитель».

– Хорошо, Скорбенко, – говорю я. – Ты был прав. И в память о тебе я пойду пить чай – из твоей кружки. Ты же не против?

Поднимаюсь наверх, в кухню.

– Садись, – говорит Клавдия Петровна. – Чай будет через минуту.

Ставлю памятную кружку на стол. «Лучшему водителю» – так на ней написано.

Клавдия Петровна разливает чай, сначала мне, затем Грому и другим.

Я поднимаю кружку.

– За тех, кто не вернулся.

И пью. Горький, зараза, да и кипяток вдобавок. Именно такой наш лучший водитель и предпочитал сам.

– Он был хорошим водителем, – говорит Гром.

– Лучшим, – поправляю я. – Лучшим, Гром.

* * *

Встаю рано, хотя почти не спал. Снился Скорбенко – он улыбался, крутил баранку и говорил:

– Артём, ты слишком много думаешь, давай уже, дави на газ.

Я отгоняю мысли, спускаюсь вниз. Клавдия Петровна суетится у плиты, готовит бутерброды, напевая что-то довоенное, кажется, «Смуглянку». Она молча ставит передо мной чашку чаю, пиалу с мёдом. Скорбенко, было дело, подкалывал как-то меня:

– Ты единственный, кто пьёт чай с мёдом и при этом всё равно выглядит так, будто у него под столом автомат.

Кладу мёд в чай, смотрю, как он медленно тает в горячей воде. А ведь война – это не только стрельба и реки крови. Это ещё и сотни таких мелочей, которые напоминают о том, что мы потеряли.

Петров, отстучав очередной бешеный ритм на клавиатуре ноутбука, поднимает голову и объявляет неожиданное:

– Сегодня прибудут Воронцов, Новиков, Шереметев, Ветров и Волкова. Все – освобождённые из-под ареста после разоблачения императора. Все – готовы работать. Волкова выйдет по видеосвязи – она сейчас в своём убежище, но обещала подключиться, как только сможет.

Я киваю, делаю глоток чая, уже не такой кипяток, сейчас он только приятно обжигает горло.

– А Ветров… ты с ним связался? Говорил?

Петров кивает:

– Да. Но не я лично. Кто-то из других господ, я попросил каждого, и, надеюсь, у кого-то из них это получилось. Прямой связи с ним нет, глушат, наверное. В общем, если всё хорошо, то сегодня его тоже ждём.

Отлично. Катя будет рада. Пока даже не буду говорить ей, пусть это будет сюрпризом. Если Петров уже не растрепал.

Выхожу во двор подышать. Воздух пахнет гарью и сыростью, как всегда по утрам, да, впрочем, и по вечерам, в этом мире в его текущем состоянии. На заборе сидит чёрный кот и ладно бы просто сидит, так он ещё и откровенно пялится на меня. Машинально палю его нити – чистые, без фиолетовых примесей.

– Ты хотя бы не шпион, – говорю ему.

Он фыркает, словно обиделся на такое сравнение, спрыгивает с забора и уходит в кусты.

И тут шум со стороны ворот – рёв двигателя, свист тормозов, крики охраны. Иду проверять. Рядом припарковался чёрный бронированный джип с помятым крылом и следами от пуль на нём же. Из него вылезает Воронцов, собственной персоной. Галстук съехал набок, пиджак в пыли, на лбу ссадина. Князь, который всегда выглядел так, будто его гладили утюгом, теперь выглядит так, будто его гладили булыжником. Он оглядывается и, увидев меня, машет рукой.