Текст книги "Имперский Хранитель. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Имперский Хранитель. Том 5

Глава 1

Вид с крыши особняка Мещерской – то ещё зрелище. Москва, залитая дымом и огнём, выглядит как декорация к фильму-катастрофе: всё горит, дымится, взрывается. Хотя, что-то уже сгорело, отдымилось и теперь дожидается, когда мы, наконец, перестанем за стольный град сражаться. Только мы не перестанем.

Я опираюсь на парапет. Вокруг – гул разрывов, сирены, чёрного дыма столько, что скоро придётся дополнить наши гардеробы противогазами. Юго-восток горит прям сильно, на севере тише. Гляжу на навигатор на смартфоне – моя локация прыгает по карте так, будто я совершаю турне по всей Москве. Орловцы совместно с четвертой расой глушат всё, что можно, некоторые сотовые вышки повалены. Хорошо, что я не планирую вызывать такси.

Вон оно как всё меняется. Если бы раньше мне сказали, что я буду стоять на крыше аристократического особняка и определять маршруты для вылазок по запаху гари, я бы посоветовал тому человеку поменьше употреблять. Но я-то здесь. И сейчас всё это, вдобавок, моя работа.

Внизу замечаю бродячего пса. Он тащит в зубах что-то тёмное и длинное, а конкретно, человеческую руку, оторванную по локоть. Несёт её куда-то, оставляя за собой красные следы, затем скрывается в подворотне. Отворачиваюсь, и тут о-па, новый очаг пожара в стороне, только что его не было. Что приходит в голову, когда видишь всё это? Что собачья жизнь здесь стала проще, чем человеческая. Хотя нет. Если подумать, то ни хрена не проще. Скоро собакам нечего будет жрать, станут кидаться на людей. Но против людей да с оружием – не выдюжат.

– Артём! – слышу голос Ирины. – Спускайся, Петров собрал совещание. У него новые данные по запасам.

Спускаюсь по лестнице, липко, на второй ступеньке кто-то что-то разлил. В доме пахнет всё тем же дымом, увы, это стало для меня привычнее, чем запах свежего хлеба.

Захожу в библиотеку. Мои ребятушки здесь. Петров с ноутбуком, серьёзный, не подходи. Гром, чистит автомат, разбирая его с такой сосредоточенностью, будто это древний артефакт, который может взорваться. Ирина смотрит в окно. Мещерская сидит с видом королевы, у которой отобрали всё, вплоть до королевства, но только не отобрали главного – чувства собственного достоинства. Одновременно со мной входит Клавдия Петровна с подносом с горячими бутербродами и компотом в стеклянном кувшине.

– Опять чашки грязные, – ворчит она, ставя поднос на стол. Её руки в муке, на фартуке пятно от томатного соуса. – Петров, ты когда-нибудь научишься мыть посуду? Или ты думаешь, что я тут за прислугу?

– Клавдия Петровна, у меня отчёт, – оправдывается Петров, не поднимая глаз от экрана. – У меня просто нет времени. Война, знаете ли.

– У меня тоже нет времени, – грозит она ему пальцем. – Но я нашла время. Не забывай, кто тебя кормит, Алексей.

Гром хмыкает, Мещерская насупливается, Ирина всё так же смотрит в окно, но теперь улыбается. Я сажусь, беру бутерброд – с маслом и колбасой, которая, правда, по вкусу, не сегодня начала свой путь к вечности.

– Итак, на данный момент продовольствия – на неделю, – докладывает Петров. – Ну, это если не кормить ополченцев, а не кормить нельзя, мы – штаб. Далее. Боеприпасов – на десять локальных стычек или на три серьёзных боя. Или один-два дня активной обороны. Итого, согласно всем подсчетам, в среднем мы продержимся дней пять. Ну или просто пока у нас есть патроны.

Я слушаю, жую бутерброд. Сам-то он понял, что сказал? Петров хочет что-то добавить, может, как раз пояснить сказанное, но в этот момент дверь приоткрывается, и в щель просовывается голова связного.

– Командир, новые ополченцы… Мы их собрали, все ждут в холле.

– Я проверю их, – поднимаюсь я. – С некоторых, знаете ли пор, доверие у нас есть суть роскошь. А не всякую роскошь мы теперь можем себе позволить.

Гром смотрит исподлобья:

– Опять проверка? Ты же вчера проверял. Мы уже третью неделю этим занимаемся.

– Вчера я проверял тех, кто пришёл вчера. Сегодня проверю тех, кто пришёл сегодня. И завтра проверю тех, кто придёт завтра. Это моя работа, Гром. И она не заканчивается, устал ты от неё или кайфуешь от неё на максимуме.

Он молчит, но я вижу в его нитях тёмно-синие отсветы – раздражен явно, но к моей работе относится с уважением. Хоть проверки и на самом деле не заканчиваются, даже когда кажется, что всех уже проверили. А я и сам знаю: они не могут закончиться, потому что подмена – штука такая – отвлекся почесать задницу, а рядом уже чужак. В конце концов, я – тот, кто видит, он – тот, кто бьёт. И то, и другое необходимо, даже когда мы оба устали на девять из десяти.

Мы выходим в холл. Холл исторически ценного особняка Мещерской, между прочим на минуточку. Просторный, с высокими потолками и лепниной – когда-то здесь танцевали вальс, а теперь воняет потом и оружейным маслом. Ополченцы уже здесь – двадцать человек, бывшие военные, полицейские, просто гражданские: вон тот, в мятой футболке с надписью «I love NY», вообще был таксистом до войны. Я смотрю на него и думаю: он надел её, чтобы твари не нападали, потому что он иностранец? Это, кстати, не работает. Твари не умеют читать и не разбираются в географии.

Все эти ребята знают, зачем я здесь. И они не боятся – сами хотят, чтобы я их проверил. Потому что тоже боятся подмены.

– Построиться! – командую я.

Они становятся в шеренгу – не так чётко, конечно, как это делают военные, скорее как на уроке физкультуры, но мне достаточно. Я прохожу вдоль, смотрю нити. У одного – серая, ровная, дисциплина. У другого нить дрожит, переживает парень. У третьего – золотистая, он благодарен высшим силам за то, что он здесь.

У двоих – фиолетово-чёрные, неестественно ровные. Как натянутые струны. Подаю знак Грому, двое тут же бросаются к лестнице, где мы храним ящик с тротиловыми шашками. Гром валит одного прикладом, второго я встречаю «Сферой» – она встаёт мгновенно, как стеклянная стена, полупрозрачная и прочная. Он бьётся в неё, пытается выхватить что-то из кармана, по ходу гранату, но «Сфера» прижимает его к стене, зажимая руки. Гром уже рядом – он хватает его за запястье и ломает руку, окончательно не оставляя шанса дотянуться.

– Допрашиваем? – спрашивает он.

– Бесполезно, – отвечаю я, глядя в глаза подменённому. Они пустые, как у рыбы на прилавке. – Смотри.

Подменённый начинает рассыпаться – сначала пальцы, как песок в песочных часах, потом руки, потом всё тело – в чёрный песок. Песок сыплется на паркет, собирается в кучу, как пепел. Гром смотрит, стискивает челюсти. Его рука на автомате сжимается так, что от такой силы сжатия пули сейчас сами начнут вылетать из дула.

– Твою мать, – говорит он. – Они же были с нами, я с ними чай пил. Смеялся над их шутками.

– Когда я проверял их вчера, они были людьми, – поправляю я. – Сегодня – уже нет. Подмена происходит быстро, незаметно, и мы не знаем, когда это случилось. Вот что делает их опасными.

Один из ополченцев – тот таксист в футболке – от испуга роняет винтовку. Она с грохотом падает на паркет, и я слышу, как Мещерская, которая тоже спустилась, за спиной вздыхает. Морщится, но ничего не говорит. Поднимаю винтовку, отдаю парню:

– Держи крепче, солдат.

У него трясутся руки, он кивает, сглатывает, и я вижу, как его нити становятся жёлтыми – испуг сменяется облегчением.

– Следующий раз, – говорю я, глядя ему в глаза, – не роняй. Я не хочу превращаться в твоего личного оруженосца.

Гром усмехается, его нити становятся теплее, золотистее.

Спускаемся в подвал. Здесь ящики с патронами и гранатами, аккуратно сложенные, с бирками, которые написал Петров. Проверяем, нет ли посторонних предметов. Эх, пригодился бы сейчас наш «Теплый», тот замечательный аномал с даром тепловидения. Но пусть он лучше приносит пользу у Воронцова, которому мы его передали – проверяет его людей и охрану. Там он нужнее, чем в подвале. А здесь я справлюсь и сам.

Всё проверили – углы, стены, пол. Никаких закладок, никаких свежих следов.

В углу подвала лежит старый ржавый топор – он тут, видимо, с момента основания особняка, и уже не раз попадался мне на глаза. Забираю. Просто чтобы не валялся. В этом мире каждая железка может стать оружием. Гром смотрит на меня с таким видом, будто я собрался красить этим топором стены в гостиной Мещерской:

– Ты же маг. Зачем тебе топор?

– На всякий случай, – поясняю я, взвешивая его в руке. – Если у меня кончится магия, я хотя бы смогу кого-нибудь зарубить. И потом, когда мы победим, он пригодится для дров. А они нам ещё понадобятся – в особняке становится холодно.

Он пожимает плечами, а я думаю, что, возможно, топор и правда пригодится. С магией иногда случаются перебои. Особенно когда я устаю.

Поднимаемся наверх, садимся за стол в кухне. Клавдия подаёт суп с лапшой и жареную курицу. Разливает по тарелкам, кладёт всем по куску хлеба.

– Ешьте, – командует она. – Я не для того готовила, чтобы вы голодали. Сил не будет – воевать не сможете.

Я сажусь между Ириной и Громом. Ирина молча намазывает на мой кусок хлеба мёд – я не люблю сладкое, она это знает, но почему-то решила, или прочитала где-то, что это поднимает тонус. Благодарю её за заботу. Она отводит глаза.

– Ты не обидишься, если я не съем? – спрашиваю я.

– Обижусь, – отвечает она, не глядя. – Я знаю, что ты устал, но мёд – это энергия. Ешь.

Я ем. Мёд во рту одновременно с супом, сочетание весьма странное на вкус, но приправленное заботой – получается очень даже.

Ополченец, молодой парень с щетиной и красными от недосыпа глазами, входит в кухню с грязным рюкзаком, порванным в нескольких местах:

– Командир Серпов, я сходил. На Газетном, ну, на Тверской, там продуктовый, ну, частный, вход был завален, но я разобрал. Тут банки с фасолью, тушёнка, галеты, даже пачка чая, вот, в жестяной банке.

Он выкладывает на стол несколько банок с фасолью и пачку галет – твёрдых, почти как нарезка из кирпича. Думаю, что ими можно не только питаться, но при желании и обороняться.

– Рисковал, – говорю я. – Но молодец. Садись, поешь.

Парень садится, берёт ложку, руки его всё ещё дрожат. Клавдия наливает ему суп, и он начинает с жадностью есть. Его нити серые, усталые, но чистые.

И у нас снова гости. У ворот сразу около двадцати человек. Встречаю, выясняю – пробились из соседнего района. Осматриваю каждого – все грязные, с лицами серыми от усталости. Среди них – дети, старики, женщины, некоторые еле переставляют ноги. Все чисты, ни одной фиолетовой нити.

– Разместите их в… где найдётся место, – приказываю я. – Дайте есть, пить. И скажите Клавдии, чтобы она нашла что-нибудь тёплое для детей.

Одна женщина, лет сорока, в платке, подходит ко мне, держит в руках фотографию, выцветшую, с загнутыми краями:

– Вы командир? – спрашивает она. – Вы не видели моего сына? Петя, восемь лет. Отбился от колонны у Парка Культуры.

Она показывает фото – мальчик в кепке с надписью «Москва», улыбается, щербится, на щеке родинка. Её глаза горят надеждой, которую я, конечно, не должен погасить ни в коем случае.

– Я дам задание разведке, – заверяю её. – Они проверят ту территорию. Если он там – мы его найдём.

Она благодарит, пытается изобразить улыбку.

Пока я разговариваю с ней, один из её соседей – пожилой мужчина, лет семидесяти, с седой бородой, в потрёпанном пальто – начинает задыхаться. Хватается за горло, сипит, глаза вылезают из орбит. Приступ астмы.

– Гром! – кричу я. – Аптечка!

Гром уже бежит. Я опускаю старика на землю, расстегиваю воротник рубашки, кладу голову на колени. Он ловит воздух ртом, как рыба на берегу, хрипит, его нити темнеют. Гром возвращается с аптечкой, роется в ней, находит старый ингалятор. Мы даём ему два вдоха – он закашливается, сипит, но через минуту начинает дышать ровнее.

– Спасибо, сынки, – шепчет он, глядя на нас поочередно влажными глазами. – Спасибо. Вы меня спасли.

Его нити перестают дрожать, медленно возвращаются в прежний серый цвет.

Беженцев размещают, но я не успеваю присесть, как меня снова вызывают к воротам. Там мужик с тележкой, гружёной крупами, свечами и даже мылом – меняет свои товары на патроны. Нити чистые, в смысле, человек настоящий, не подмененный, только жёлтые – а это ни что иное, как жадность. Он сверкает глазами, потирает руки:

– Командир, у меня всё по высшему классу. Крупа – гречка, рис, пшено. Свечи – восковые, долго горят. Даже мыло есть – хозяйственное, сорок процентов жирности. А вы мне дайте пистолетик, и мы в расчёте. У вас же их много, я знаю.

– Пистолет есть, – говорю я. – С одного убитого торговца. Только наши патроны к нему не подходят – калибр у наших другой. Тебе он, может, и пригодится, если найдёшь подходящие. А мне от него проку мало. Я заберу крупу. Свечи и мыло оставь себе – этого у нас хватает.

– А мне он на что без патронов? – торговец качает головой. – Железка.

– Железка, которая стреляет, если найдёшь патроны, – поправляю я. – Или кого-нибудь, у кого они есть.

Он думает, трёт лоб.

– По рукам, – наконец говорит торговец.

Я отдаю ему пистолет, забираю мешок с крупой. В тележке замечаю пачку старых пластинок – «Брызги шампанского», «Утомлённое солнце», «Рио-Рита» – они лежат, перевязанные бечёвкой. Торговец замечает мой взгляд и говорит:

– За шоколадку отдам. Есть у тебя шоколадка? У меня дети, они любят сладкое.

У меня действительно есть в кармане батончик, который я прятал на случай, если захочу умереть счастливым или просто поднять себе настроение. Достаю, отдаю. Он протягивает пластинки.

Вечерами можно будет крутить. Если патефон ещё работает. А если нет – будем петь сами. Война войной, а с музыкой и помирать веселее. И вообще, пусть враги знают: мы не просто сидим тут по подвалам и ждём. У нас есть «Брызги шампанского», и мы умеем их слушать. А может, вовсе решат, что мы безумцы. А безумцев обычно боятся сильнее.

Вдруг со второго этажа доносится звук, от которого звякают оконные стекла. Это краг, его голос ни с чьим не спутать:

– Я… смог! Я открыл! Портал! Сейчас!

Я замираю на мгновение, потом бросаю всё и бегу в дом, сразу к лестнице и на второй этаж. Гром, Ирина, Петров уже топают впереди меня, даже Клавдия с половником выбегает из кухни и сразу за мной. Врываемся в спальню Мещерской, посреди комнаты стоит Краг, его каменные руки дрожат, воздух перед ним светится, искажается, возникает гул, который почти перекрывает даже взрывы снаружи.

Разлом открывается резко, с хлопком, от которого у меня закладывает уши. Неровный, пульсирующий фиолетовым светом. И через мгновение из него, как из разорвавшегося мешка, вываливаются два тела. Павел и Катя. Грязные, в крови, из рюкзака Павла по полу рассыпаются вещи: какие-то камни, пустые консервные банки, обрывки бумаги. Катя падает на колени, опирается на руки, пытается встать, но не может – ноги подкашиваются, и она заваливается набок.

Её лицо бледное, в грязных потёках, глаза широко открыты. Павел держится за плечо, из-под пальцев сочится кровь. Он смотрит на меня, его губы шевелятся, но звука нет.

Катя рассматривает нас всех по очереди, облизывает потрескавшиеся губы, сглатывает и выдавливает из себя голос – хриплый, как будто она не говорила несколько дней:

– Остальные провалились глубже… Мы… мы успели выскочить…

Она замолкает. Я смотрю на неё, потом на портал. Он всё ещё открыт. Жду. Мы все ждём. Гром смотрит туда же. Ирина застыла с открытым ртом.

Разлом дёргается. Раз. Два. И затухает. Фиолетовый свет сжимается в точку, пока не гаснет совсем. Павел и Катя. Больше никого.

Катя начинает всхлипывать.

– Где остальные? – спрашиваю я.

Павел качает головой, не поднимая глаз.

– Не знаю. Мы бежали… просто бежали… А они ушли ниже… когда пол провалился, – шепчет он.

В том месте, где только что был портал, плавают в воздухе мелкие искры и тоже гаснут одна за одной. Краг напрягается, проводит каменными пальцами перед собой, рисует руками фигуры – пытается открыть разлом заново. Гром тоже трогает воздух, словно проверяя, не осталось ли там щели.

– Это всё? – спрашивает он разочарованно.

Краг отвечает глухо:

– Шов закрылся. Я не открою его ещё раз так быстро. И там, куда ушли остальные… там глубже. Туда… ещё труднее пробиться.

Он опускает голову, его каменные плечи тоже опускаются. Портал закрыт. Остальные не вышли.

Глава 2

Мы укладываем Павла и Катю в небольшой комнате на первом этаже – бывшей гардеробной, где раньше висели шубы Мещерской. Теперь на крючках висит только пыль. Но нам в последнее время как-то не до уборки, да и что нам эта пыль, нам бы привести в порядок двух человек, которые только что вывалились из Серой Зоны.

Комната насквозь пропахла старой одеждой и – как ни странно – духами, которые, видимо, уже наглухо въелись тут в стены. «Красная Москва», насколько мне позволяют судить мои ничтожные познания в здешнем парфюме. И всё это смешивается с повсеместной гарью так, что результат тянет на новый вид химического оружия. Света здесь, конечно, маловато – тут одна единственная лампа, и та мигает, но с более комфортными помещениями здесь давно туго, ибо народу в особняке – сесть некуда.

Павел сидит на краю кровати – старой, с продавленным матрасом, который, судя по виду, помнит ещё самых древних предков Мещерской, – и шипит сквозь зубы. У него вывих плеча, и я, зажав его плечо коленом, с силой вправляю сустав обратно. Слышу хруст, он стискивает зубы, но крик сдерживает. Только сжимает кулак и выдыхает с шумом.

– Дыши, – говорю я, не отпуская его плечо. – В Серой Зоне ты выжил, не пропадешь и от моих навыков врачевания. Я, конечно, не Шестаков, но что-то могу. Главное – не дёргайся.

Он выдавливает улыбку, но она выходит кривой – так пытаются улыбнуться люди сквозь зубную боль.

– Ты бы попробовал, – бормочет он. – На моем месте.

– Я пробовал, – говорю я. – Чего я только не пробовал. Но есть разница – как правило, у меня в любой ситуации тупо нет времени жалеть себя. Если хочешь, расскажу пару историй, пока будешь лежать с компрессом. Это отвлечёт тебя.

Он хмыкает, его нити становятся чуть светлее. Хороший знак. Значит, ему сейчас куда лучше, чем он выглядит.

Катя сидит рядом. Я уже осмотрел её – всё в порядке, максимум ссадины и синяки. Она пристально разглядывает свои руки, смотрит на них как на чужие. На запястье – глубокая царапина, уже подсохшая, но грязная. Я протягиваю Кате влажную салфетку, и она начинает тереть кожу так, будто пытается стереть с себя саму Серую Зону.

– Не надо так, – притормаживаю её. – Ты уже здесь. Всё остальное – просто грязь.

– Спасибо, – тихо отвечает девушка.

– Рассказывайте, – я затягиваю повязку на плече Павла. Узел получается тугим, проверяю, не слишком ли сильно. – Что там было? Что вы видели?

Катя поднимает голову и ёжится, будто заново мысленно переживает то, что там с ними произошло.

– Мы шли по Серой Зоне, – начинает она. – Там как будто Москва, но не Москва. Как будто обрывки Москвы. Дома наклонены под углом, асфальт не асфальт, то есть он твёрдый, но… волнистый. И всегда серый свет, а солнца нет, непонятно, откуда он, одновременно отовсюду и ниоткуда.

Она замолкает, на мгновение закрывает глаза.

– Мы нашли место, похожее на лабораторию. Кусок лаборатории. Кусок здания, кусок комнаты. И там были ящики с этикетками «Морозовы». Мы полезли смотреть, решили, подумали, а вдруг найдём что-то важного, ну и набрали всякого, чего смогли.

– Вы правильно решили, – поддерживаю я.

– Потом земля ушла из-под ног, – продолжает она, уже тише. – Мы упали, я ударилась головой о что-то. А когда поднялась, вокруг уже ничего не было, один туман. И в тумане я видела, как Анна пыталась держать Марка, будто его кто-то тащил, но они сразу провалились куда-то. А нас… нас просто вышвырнуло сюда. Я не знаю, как это объяснить. Ощущение такое, будто нас вырвало оттуда, но я ничего не видела. Только свет и шум.

– Так что с остальными? – спрашиваю я.

Катя качает головой, её нити становятся почти прозрачными, как будто она сама прямо сейчас исчезает из реальности. Пальцы дрожат, она вцепляется в край кровати.

– Мы не видели, что с ними стало. Только то, как они проваливаются.

Значит, на данный момент с нами нет Натальи, Анны, Марка, Игоря и Шестакова. Пятерых.

– Отдыхайте, – говорю я. – Я вернусь.

Катя суёт руку в рюкзак и вытаскивает несколько жёстких дисков. Почти такие же грязные, как и сам рюкзак, но на вид целые.

– Это из лаборатории, – говорит она. – Там ещё в одном из ящиков был армейский паёк, но мы его съели. Надеюсь, ты не против.

– Я наоборот рад! А расскажешь, какой он был на вкус? Мне надо знать, что я упустил.

Она слабо улыбается.

– Солёный. Как слёзы.

– Звучит интересно. Как-нибудь вернёмся и попробуем, – пытаюсь пошутить, но Катя отрицательно мотает головой.

Я беру один диск, переворачиваю. На наклейке можно разобрать: «Объект 7. Проект „Прометей“. Не копировать». Ну конечно. «Прометей» и Морозовы. Что же они там хранили, если даже предупреждают «не копировать»?

Петров уже перехватывает диски у меня из рук – я даже не заметил, как он оказался рядом – и торопливо уносит их, наверняка к своему ноутбуку. Весь суетной, ну ей богу ребёнок, которому не терпится развернуть подарок на Новый год.

– Сейчас, – бормочет он. – Сейчас я посмотрю, что там. Если это то, что я думаю, мы перевернём эту войну.

Снаружи раздаётся взрыв – такой, что уши закладывает на секунду. Я мгновенно ставлю «Сферу» – купол накрывает нас, Катю и Павла. Откуда-то выпрыгивает Гром, с автоматом наизготовку.

За стеной что-то падает, и Клавдия Петровна кричит:

– Осторожно! Там посуда!

На слове «посуда» я слышу звон битого стекла.

– Похоже, по соседнему кварталу, – говорит Гром, прислушиваясь. – Нас не зацепило.

Я убираю «Сферу», отряхиваю плечи от белой пыли, насыпавшейся с потолка за секунду до того, как выставил щит. Катя несколько раз уважительно кивает:

– Хорошая реакция.

– Тренируюсь, – пожимаю я плечами. – На случай, если враги будут кидаться штукатуркой. Её в городе много.

Гром усмехается, но по нитям он явно ещё напряжен. Хотя, кто сейчас не напряжён.

Я уже поворачиваюсь к двери, когда Катя окликает меня:

– Артём! А мой отец… он жив?

Я поворачиваюсь к ней.

– Жив. Освобождён. Сейчас у себя на аэродроме, командует дронами. Хочешь, попробую связаться с ним? Телефон у тебя есть?

Она качает головой:

– Потеряла… в серой зоне.

– Я попробую со своего.

Достаю телефон, нахожу номер Ветрова. Набираю. Гудки. Долгие. Потом сбрасывается. Пробую ещё раз – то же самое. Связь, конечно, нет слов.

– Не берёт, – говорю я. – Но я попробую через Мещерскую. Твой отец, как и она, аристократ, знатный человек. Может, они там все как-то ещё общаются между собой.

Нахожу княгиню, коротко объясняю ситуацию.

– Катя хочет связаться с Ветровым, – говорю я. – У тебя есть способ дозвониться до него?

Мещерская хмурится, достаёт свой телефон – с виду старый, кнопочный, но явно не из дешёвых. Набирает номер, ждёт.

– Ничего, – говорит она через минуту. – Не отвечает. Может, его нет на месте. Может, глушат.

Пробуем ещё несколько раз – бесполезно.

Возвращаюсь к Кате, та стоит и ждёт в дверях гардеробной, по нитям видно, что она переживает.

– Пока не вышло, – говорю я. – Но я найду способ. Обещаю.

Катя жестом показывает мне знак сердечка и склоняет голову. Ветров, постарайся найтись и выйди на связь, тебя здесь ждут.

Петров в гостиной, сидит с ноутбуком и подключенным к нему диском. Вижу, что данные открываются не полностью – часть файлов повреждена, Петров морщится, качает головой и бормочет что-то о «несовместимых форматах» и «фрагментации».

– Чтоб тебя, – ругается он, тыкая в клавишу Enter с такой силой, что я боюсь, что она не выдержит. – Я на войне, а занимаюсь тем, что восстанавливаю содержимое их дисков, которые они хранили непонятно как в непонятной серой зоне. Морозовы не слышали про герметичные контейнеры?

Его пальцы бегают по клавиатуре со скоростью, за которой невозможно уследить. Иногда он стонет, как будто ноутбук – его личный враг.

– Потребуется время, – говорит он наконец. – Тут всё не так критично. Смогу реанимировать, но не сразу.

– Сколько? – спрашиваю я.

– Не знаю. Часа два-три. Или день. Зависит от того, сколько у меня терпения.

– Терпения у тебя много, – говорю я. – Ты же работаешь с нами.

Он хмыкает, не отрываясь от экрана.

И тут же – стук в окно. Что-то снаружи. Камень. Бьётся в стекло и отскакивает в сторону, не разбивая. Гром подлетает к подоконнику, распахивает створку и высовывается наружу с автоматом наизготовку:

– Пошёл вон! – орёт он кому-то.

Я подхожу к окну, там мальчишка – лет двенадцати, грязный, с растрёпанными волосами – он убегает, пригнувшись. Как он пролез на нашу территорию можно не спрашивать, ворота воротами, но кто захочет залезть, найдёт как. Особенно мальчишки. Успеваю увидеть его нити, они дрожат синим. Напуган. Да уж, дожили. Один, без взрослых, в городе, где каждую минуту могут пристрелить или тварь из под земли вылезти. Ладно, если бы ему была нужна помощь – повёл бы себя иначе.

– Расслабься, – говорю я. – Не враг же.

– Он в нас камнем запустил, – ворчит Гром. – Я мог бы ответить.

– Я представляю, как бы ты ответил, – усмехаюсь я. – Но учти, что потом тебе пришлось бы искать его родителей. И объяснять им за свой «ответ». «Он первый начал» не прокатит.

Гром сплёвывает за окно и отворачивается.

Выхожу в холл, в этот момент в дом вваливается один из ополченцев, который тащит на себе раненого товарища – молодого парня с простреленным плечом. Кровь разливается по куртке, стекает на пол.

– Коля, – говорит ополченец, голос срывается на хрип. – Он был со мной в вылазке. Мы попали под обстрел у Савёловского рынка. Там была засада. Мы думали, что оторвались, а они нас ждали.

Я быстро осматриваю Колю – парень ещё в сознании, но бледный, и глаза то и дело закатываются, как у куклы. Я укладываю его на пол, добираюсь до раны – пуля прошла навылет.

Гром уже протягивает бинты и жгут. Я быстро накладываю жгут, перевязываю рану, затягиваю – Коля стонет и хватает меня за руку.

– Держись, – говорю я ему. – Сегодня просто не твой день.

Он пытается улыбнуться, но выходит только гримаса:

– Хорошо… я всегда хотел умереть во вторник.

– Сегодня четверг, – говорю я. – Так что ты промахнулся.

Появляется Клавдия Петровна, молча отводит мои руки, поправляет повязку, затягивает жгут чуть плотнее и кладёт сверху дополнительную салфетку. Причём так быстро и привычно, будто всю жизнь не пельмени лепила, а раны штопала.

Снаружи начинается стрельба.

– Снова, – говорит Гром без тени удивления.

– Ворота атакуют, – докладывает по рации наблюдатель. – Трое, вооружены, пытаются прорваться.

Я оставляю Колю с Клавдией Петровной и выбегаю к воротам. Смотрю в щель. Кто тут у нас. Их, похоже, трое, прячутся за машинами с обрезами, палят кто куда, один вообще куда-то вверх, явно не целясь. Охрана за мешками с песком, ведёт ответный огонь, пули рикошетят от асфальта.

Выхожу прямо под пули. «Сфера» встаёт вокруг меня, я даже чувствую, как она вибрирует от попаданий. Подхожу ближе – ага, мародёры, сброд. Один – мужик лет пятидесяти перезаряжает обрез, другой – парень помоложе, с перекошенным лицом прижимается к грузовику. Третий – вообще пацан, на вид лет восемнадцати, сидит за микроавтобусом и палит в небо.

Применяю «Разрыв» на их связях поочередно – они теряют координацию на несколько секунд, впадают в ступор. Охрана пользуется этим – вот уже двое мародёров на земле, прижатые к асфальту. Третий, тот, что с обрезом, пытается бежать вдоль забора, но я успеваю поставить «Сферу» перед ним – он врезается в неё, падает, я сам прижимаю его коленом к земле, пока охрана не подходит, чтобы скрутить.

Через минуту все трое лежат, связанные.

Я обыскиваю их. Ничего интересного – только десяток патронов и несколько банок тушёнки в рюкзаках. Младший смотрит на меня снизу вверх.

– Вы нас не убьёте? – шепчет он.

– Не сегодня, – говорю я. – Если честно, у меня нет времени вас убивать. Мне ещё документы разбирать.

– Забираем патроны и еду, – приказываю я. – Спасибо за доставку.

Гром усмехается, забирает тушёнку и патроны. Мародёров уводят.

Возвращаюсь в особняк, но приколы продолжаются. Замечаю у одного из ополченцев – проверенным разрешено ходить по дому – странные нити. Серые, но с едва заметным фиолетовым отливом, который я, получается, пропустил при предварительном осмотре?

Подхожу к нему – так и есть, подменённый.

Он видит, что я понял, рука бросается к ножу на поясе, но «Сфера» встаёт между нами стеной, он бьётся в неё и отступает. Пока пытается понять, что такое невидимое его стукнуло, Гром выбивает нож из его руки и, не теряя ни секунды, выхватывает пистолет. Один выстрел. Точный. В голову.

Подменённый заваливается набок, но рассыпаться начинает ещё до того, как его тело касается пола. Сначала пальцы, потом руки, потом тело. Песок оседает на пол кучкой.

– Как говорится, минус один подменённый, – говорю я, глядя на останки. – А в плюсе у нас только пыль. Хотя её у нас и так хватает. Проверьте всё, – приказываю я. – Маячки. Жучки. Если они были здесь, Орлов может знать о нас больше, чем нам хотелось бы.

Гром уже отдаёт распоряжения. Ополченцы начинают проверять личные вещи, стены, щели.

Я возвращаюсь к Петрову.

Он сидит, тот так и сидит, согнувшись над ноутбуком. Но нити сейчас поблескивают золотом – он что-то нашёл.

– Есть! – говорит он, аж голос срывается от волнения. – Артём, смотри!

Я подхожу ближе.

– Смотри сам, – говорит он. – Координаты «Полюса» – базы за Уралом. Дальше – расписанный принцип подмены – исходного человека они сажают в капсулу, сознание блокируется, двойник действует по командам извне. И самое важное: исходный человек может остаться в живых, если сознание не стёрто окончательно.

Я смотрю на экран. Абсолютно морозовский почерк. Ровно так же было с аномалами в «Прометее» – клали по саркофагам, собирали магическую энергию в кристаллы.

– Значит, можно вернуть их. Тех, кого подменили.

Петров кивает.

– Осталось только найти «Полюс», понять, как отключить эту систему, не навредив подмененным. Или вообще понять, как их вытащить в принципе. Причём это будет касаться только тех, чьи сознания ещё не стёрты. В целом задание понятно, простое.

Петров закрывает ноутбук.

И в этот момент в открытое окно влетает дрон. Крупный жук с красным глазом-лампочкой. Он зависает на секунду, сканирует помещение, гудя пропеллерами. Я даже моргнуть не успеваю, как вокруг дрона закручивается воздушный вихрь – с немыслимой скоростью, так что корпус начинает искрить от трения и вспыхивает синим. Дрон теряет управление, падает на пол, дёргается, как рыба, выброшенная на берег, и гаснет.

Оглядываюсь – это Катя. Стоит в проёме двери, тяжело дышит, но смотрит на дрон с усмешкой. Сильная девочка, не зря дочка Ветрова. Только вернулась из серой зоны, а уже дронов ломает.