Текст книги "Всякий капитан - примадонна"

Автор книги: Дмитрий Липскеров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 8

Он чувствовал себя копьем, летящим в ее сердце! И он чувствовал себя ею, видящей, как копье летит ей прямо в сердце!.. Прошло двести пятьдесят миллионов лет…

Глава 9

Он пришел к ней в пятую годовщину смерти отца. С трудом отыскал дом, поднялся на пятый этаж пешком, какое-то время стоял возле двери, прислушиваясь.

Было еще очень рано. Будний день. На лестничной клетке пахнет завтраками. За окном осенний дождь моросит. Как пять лет назад.

Он нажал на кнопку звонка коротко, но тот послал в квартиру протяжную трель.

Анцифер сосредоточился и ждал возле двери, словно зверь свою жертву.

Она открыла дверь широко, не боясь незнакомцев. В коротеньком халатике, запахнувшись в шелк, она смотрела океанами глаз своих на неизвестного гостя.

Анцифер понял, что поднял ее с постели, вырвал из сна.

– Здравствуй, – сказал.

– Здравствуй. – Она не узнавала в этом молодом парне под два метра никого из своих знакомых, а потому глядела вверх вопрошающе.

Анцифер не спешил представляться, с удовольствием разглядывал ее, угадывая под шелковым халатиком небольшую грудь. Еще он чувствовал ее запах, ощущал его не как человек, а зверем определял. Очень тонко классифицировал. Запах подмышек, рук, увлажненных перед сном кремом, запах живота… Она пахла тем запахом, который сводит зверя с ума.

– Вы что-то принесли? – поинтересовалась она, приняв молодого человека за курьера.

Какое-то время он не отвечал, а когда она слегка занервничала, сказал:

– Я Анцифер, Алина. Помнишь?

Она вздрогнула от редкого имени, совсем занервничала, вглядываясь в его глаза, а потом повела головой, заставив волосы переплыть с одного плеча на другое. Она почти узнала его.

– Птичик?

– Да, Алина. Это я, здравствуй.

– Боже мой! – Она оцепенела от нахлынувшего прошлого, так и стояла почти раздетой на холодной лестничной клетке.

– Простынешь, – предупредил он. – Ты не одна?

– Да-да, конечно, проходи!.. Я одна.

Пока она была в ванной, он сидел на корточках возле ее разобранной кровати и нюхал постельное белье, зарываясь в него носом, трогая еще теплые простыни длинными пальцами больших рук.

Его нос с неудовольствием обнаружил остатки мужского запаха, резанувшего по рецепторам кислотными молекулами.

Анцифер пересел на стул и оглядел маленькую квартирку – со старым ремонтом, с глупой тряпичной люстрой, свисающей с потолка слишком низко, – она ему не понравилась. Но юноше было плевать на жилье, сейчас он жадно вслушивался в доносящийся из ванной комнаты шум душа. Он ждал…

Она вышла, вся свежая, как весеннее утро. Расчесанные снежные волосы пахли яблоками, как много лет назад, когда она целовала его в макушку перед сном. В тонких спортивных штанах, в белой маечке, с чуть заметными сосками под хлопковой тканью, она выглядела совсем юной, как и в прошлой жизни.

– Ну, здравствуй, Птичик! – Она улыбнулась. – Ты так вырос, тебя совсем не узнать! Сколько тебе сейчас? Пятнадцать?

– Пятнадцать с половиной, – уточнил он. – Меня так давно никто не называл, Птичиком!..

– Если не нравится, я не буду.

– Ты можешь называть меня как хочешь.

– Спасибо. Будешь завтракать? Кофе, чай?

– Я ел. Кофе заставляет мое сердце стучать быстрее… Чай я не люблю.

– Ладно… Мне надо съесть что-то. Я много пью кофе. Мое сердце стучит медленно.

Он смотрел, как она ест, вдыхал запах кофе.

– Ты помнишь, какой сегодня день? – спросил.

– Нет, – ответила она, не опуская глаз.

– Пять лет назад умер Нестор, мой отец, твой любовник.

– Я не запоминаю дат! – ответила жестко, будто хлестнула плетью.

Она понравилась ему такой.

– Ты живешь в его квартире.

– Это моя квартира, мальчик!

Он улыбнулся.

– Тебя мать прислала, мальчик?

– Я сам пришел. – Он улыбнулся шире, показывая крепкие зубы. – Ты не хочешь вспоминать отца?

– Я помню его. – Она слегка раскраснелась. – Ты пришел рассказать, что он спал с мной?

– Нет. Я просто убедился, что ты помнишь его.

– Мне было девятнадцать, когда мы с ним познакомились. – Она отправила в раковину тарелку с недоеденной яичницей, вызывающе встала перед Анцифером, скрестив на груди руки. – Зачем ты пришел? – стояла, глядя ему в глаза. В них, цвета стали, жестких и цепких, она не могла отыскать того чувствительного мальчика, которым Анцифер был пять лет назад, – со слезой, с надрывом сердца.

Она слишком поздно поняла, что близко к нему подошла.

Молниеносно, молодым зверем, он обхватил большими руками ее узкие бедра и, словно игрушечную, рванул на себя, уткнув лицо ей в живот.

От неожиданности она не смогла даже крикнуть. Лишь рот открыла, чувствуя на своих ягодицах сталь его пальцев.

Он поднял ее и понес из кухни на ковер рядом с кроватью.

Сильные руки с необыкновенной легкостью стащили с нее одежду. Она молча сопротивлялась, корябая его кожу острыми ногтями.

Наконец спазм отпустил ее горло:

– Черт… Что ты делаешь, скотина?!

Несмотря на происходящее, на проникшие в нее пальцы, жадно ищущие что-то внутри ее тела, она не боялась. В ее голове по-прежнему возникал образ десятилетнего Птичика, нервного и нежного.

Он придавил ее к ковру, подмяв всю под себя, как медведь, собирающийся задрать овцу.

– Перестань, скотина! – сопротивлялась Алина.

Она увидела, как ее правая грудь почти целиком пропала у него во рту. Она даже засмеялась, как будто фокус увидела хитрый.

С необыкновенной легкостью он перевернул ее под собой, а потом что-то огромное вошло в нее до ложечки, так что она против воли застонала, и в этот влажный стон он переместил пальцы руки своей, трогая ими ее зубы и горячий язык.

– Что ты делаешь?.. – по инерции продолжала спрашивать она, но это уже не было вопросом, лишь разнообразием стона, отключающего ее мозг…

Она еще успела спросить «почему не в кровати?», но ответа не получила. Ее мыслительные процессы и тело перестали быть подконтрольными. Она почти умерла, отставив вместо себя одну эмоцию. Эта эмоция была столь многогранной, столь объемной, что выпирала в четвертое измерение. Время перестало существовать, мысль погибла, даже вечность сжалась в мгновение.

Она была для него, как для ребенка – первая коробка конфет, которые необходимо попробовать все до единой. Анцифер жадно впитывал в себя все особенности и тайности ее тела. Не осталось ни единой детали, которую он пропустил и не распробовал. Каждую складку распрямил языком и сильно прикусил зубами нежную кожу, так что кровь смешалась со слюной. Сглотнул… А потом и сам потерял время, коротко забыв о своей человеческой жизни, став на несколько мгновений взорвавшейся сверхновой звездой…

Но время всегда возвращается. Оно побежало с той же субъективной скоростью.

В реальном времени она молчала, до края удивленная собой, а он, положив ей на живот свою большую кудрявую голову, спал по-детски, посапывая…

Она вспомнила Нестора, и сердце сжалось в горошину… Алина скатила с живота башку сына своего умершего любовника на ковер, отшатнулась от него в угол, дрожа всем телом, да так и сидела, голая и дрожащая, пока он не проснулся.

Он зевнул, похлопал глазами с длинными ресницами, а потом увидел ее, смотрящую на него дико.

Анцифер протянул к ней руку, она попыталась ударить по ней ногой, но он ловко поймал маленькую розовую пятку, а затем, как куклу, притянул за нее девушку к себе.

И опять она потеряла реальность, а он следовал за нею, медленно, наблюдая женскую реакцию, пытаясь сличить с собственной.

Он понял, что мужчина и женщина вместе – как компас, одна стрелка которого смотрит на север, другая на юг. Но все равно в эти моменты они одно целое. Только ей, судя по всему, куда как лучше… Не слишком справедливо!..

Жильцы дома, спешащие на работу, сбегающие по лестнице девятиэтажки со сломанным лифтом, на время останавливались возле Алининой квартиры послушать неожиданные в столь раннее время крики и стоны сладострастия. Кто от зависти, кто от принципиальности, прослушав куплет любовной песни, выносили в большинстве своем жиличке жесткий приговор – блядь!.. Только молодежь – студенты и школьники – оценок происходящему не ставили, лишь усмехались на ходу:

– Во дают!.. Они с утра или с ночи еще?

Анцифер угомонился к полудню.

Она уже не могла злиться, более того – улыбалась, глядя на него, большого и сильного с таким детским лицом. Вот только глаза… Ей было трудно определить, что у него за глаза. Совершенно точно она не находила в них тепла и детскости. Стального цвета, они смотрели скорее по-звериному, но одновременно были глубоки, как ночное небо…

Он рассмотрел ее раньше, еще в детстве. Он часто подглядывал в замочную скважину, когда она принимала душ в отцовом загородном доме. Тогда от ее голого тела он почти терял сознание… У нее были совершенно белые волосы, лунные… Она была вся белая, молочная, даже ресницы словно из инея. Лишь глаза голубые. И внизу живота снег…

– Твой отец не мог насиловать, – сказала она.

– Да?

– Ему обязательно нужно было видеть желание.

– Мне – нет. Мужчина сам рождает в женщине желание.

– Ты меня изнасиловал!

– Нет, – отказался Анцифер. – Я дал тебе то, что ты хотела. Просто ты этого не знала.

– Я всегда говорила твоему отцу, что ты слишком умный.

– Это плохо?

– Женщинам с тобой будет трудно!

– И тебе?

– Я не твоя женщина!

– А чья? У тебя никого нет постоянного! Может, иногда…

– Это не значит, что я твоя.

– Ты обещала выйти за меня замуж, поэтому я здесь.

– Когда? – Она удивилась, но тотчас приняла его слова за шутку.

– Во сне. Ты сказала, что согласна быть моей женой.

– А-а, во сне… – Она погладила его по голове и улыбнулась: – Тогда конечно…

– Ты зря смеешься! Никакой разницы, во сне это происходило или наяву! Ты дала согласие!

– Но это же твой сон! В моих снах такого не было!

– Не имеет значения!

– Ну, хорошо. – Она видела, как в его взгляде появляется что-то нехорошее. – Но тебе пятнадцать лет. Тебе еще нельзя жениться! К тому же я много старше тебя.

– Я не собирался идти в загс.

Она вдруг поняла, что этот мальчик с взрослым телом и слишком умными мозгами говорит совершенно серьезно. Еще она подумала, что у Анцифера не все в порядке с этими мозгами, что сын Строителя может быть непредсказуем… Попыталась перевести разговор на другую тему:

– Как твоя мать?

– Мать нормально, – ответил. – Вышла замуж за турка. Хабибом зовут. Теперь у нас с Веркой есть единоутробный брат Иван. Иван Хабибович Оздем! Ему сейчас два года. Похож на соевый батончик. Конфета такая диабетическая.

– Ты с ними живешь?

– Пока да.

– В школу ходишь?

– Я окончил ее экстерном год назад. Сейчас я на втором курсе физмата.

– Я была права, ты слишком умный.

– Скорее остальные слишком глупы.

Он встал напротив окна, ничуть не стесняясь своей наготы, а она с удовольствием рассматривала его крепкое тело с мощными ногами и торсом, как у гребца.

– Твои мужчины все в прошлом, – определил Анцифер. – И белье постельное выкини! Воняет козлом!

Она не стала спорить, не удержалась, поцеловала его между лопаток.

Неожиданно он быстро оделся, на прощание запустил пальцы в ее белые волосы, а потом, наклонив к ним большую голову, втянул в себя запах яблок.

– Я вернусь…

Когда он ушел, она долго еще не могла собраться с мыслями. Все произошедшее было настолько ошеломительным для нее, что почти час она стояла под прохладным душем, приводя в порядок тело и голову.

Она опять вспомнила Нестора. Но сейчас ее не трясло от воспоминаний, просто она констатировала для себя, что в ее прошлой жизни был он, а в нынешнюю зашел его сын, чтобы продолжать дело отца.

Она приготовила себе новую яичницу и долго смеялась над образующейся династией Сафроновых, больших специалистов по ее телу. Кто там следующий? Иван?.. Хотя это не сафроновская кровь! Турецкая!

Ближе к пяти часам вечера к Алине пришел мужчина, которого она хорошо знала. Он вошел в квартиру хозяином, открыв дверь своим ключом. Потрепал ее по волосам, потянулся было к губам, но встречи не получил.

– Не раздевайся, Мебельщик! – попросила она.

– Не понял! – Мужчина был бородат, с абсолютно лысой головой. – Что-то случилось?

Ей казалось, что она – это не она. Что ее телом завладел другой характер, так как то, что она говорила мужчине, было почти не свойственно ей, особенно после смерти Нестора.

– Я выхожу замуж, – сказала.

Мужчина таращил на нее глаза, оглядывался, явно не понимая, что происходит. Он опять так и произнес:

– Не понял!

– Все просто. Я сегодня узнала, что люблю другого человека.

– Какого человека?

Она засмеялась, да так задорно, что и мужчина заулыбался сочными красными губами, спрятанными в густой бороде. Блеснул лысиной, отразившей свет лампы.

– Я выхожу замуж за мальчика, которому пятнадцать лет! – И залилась смехом.

Бородач, наоборот, затих.

– Ты не пьяна? – спросил.

– Нет, Мебельщик…

Она отсмеялась.

– Ты чего не уходишь? Я же тебе все сказала!

– Я тебе тут денег немножко принес. – Мужчина стал щелкать замочками барсетки. – Извини, что так задержал!.. Мы здесь партию итальянской мебели реализовали…

– Да не надо мне денег! Просто уходи!

Бородач вдруг понял, что она не шутит.

– Вот так вот – просто уходи?! – взмахнул он купюрами.

– А что сложного?

– Значит, нашла нового?

– Ага.

– Тварь!

– Согласна… Уходи, Мебельщик!

– Значит, ела-пила за мои деньги… А теперь другого нашла!

– Ты тоже ел меня, пил… Мы в расчете!

– Тварь!

– Уходи!

Мужчина вдруг заплакал. Из глаз в бороду потекли ручьи слез. Казалось, что даже лысина его перестала блестеть и стала матовой.

Она опять вспомнила Нестора. Вспомнила, как плакал ее Строитель, уходя. Но он уходил из своей жизни, а этот всего-навсего из ее.

Ей совершенно не хотелось жалеть Мебельщика. Она просто стояла у порога и ждала, пока он отплачет свое мелкое и исчезнет навсегда.

Еще некоторое время бородач поплакал, но не найдя результата в пролитии скупой мужской слезы, все-таки двинулся к выходу, напоследок заехав барсеткой по зеркалу.

– Тварь! – попрощался.

Она закрыла за ним дверь и еще долго стояла в коридорчике, жалея, что Мебельщик не влепил сумкой ей по лицу. Хотя стоило…

Сидя в своей комнате, Анцифер напряженно думал, как ему обрести финансовую независимость и поскорее убраться из родного дома.

С тех пор как в квартире появился турок Хабиб, у Птичика и вовсе отобрали собственную комнату, переселив мальчишку к Верке. Так унизили!

Птичик и Верка с воем протестовали против такого притеснения.

– Я выброшусь окно! – кричала Верка. – Вот увидишь!

– Бросайся, – равнодушно отвечала мать. – Будет больше места!

Верка и правда заносила ногу над ограждением балкона, но здесь к сестре мчался Птичик, выдергивая ее из катастрофы.

– Гадина! – кричал он матери. – Ты никого не любишь!

– Люблю, – не соглашалась мать. – Хабиба люблю!.. И вас, конечно!

Птичик и Верка при турецком нашествии сплотились, как никогда. Ничто так не объединяет людей, как нашествие общего врага.

Но что бы ни вытворяли они, как ни защищали свою малую родину – пересаливали турку пищу, подсыпали в нее слабительное, накладывали в ботинки Хабиба какашки джек-рассела Антипа, – ничего не действовало. Турок никогда не раздражался, всегда был весел, даже измазанный дерьмом, напевал и насвистывал какую-то турецкую хрень.

А ночью Хабиб Оздем удивлял детей своей жеребячьей неутомимостью. Он ублажал и услаждал мать до утра, выкрикивая через определенные промежутки времени фразу:

– О мой божественный богинь!

– О мой бог! – вторила мать.

В родственном единении Птичик чуть было не открыл Верке свою тайну – черную дыру под мышкой. Когда он было совсем собрался раскрыться, из Испании в Москву вернулся Борька, Борхито, как назвал его когда-то отец, и Верка потеряла к брату всякий интерес. И к борьбе с турецким иго сестра стала совершенно равнодушной. К тому же Птичик, проживающий в ее комнате, являлся откровенной помехой интимным отношениям с Борхито. Верке с Борькой было не в кайф целоваться при нем и шушукаться о своем интимном.

Отношения между братом и сестрой вновь стали непримиримыми, они часто дрались, ходили в синяках и царапинах, а всем было наплевать, что дети могут в конце концов поубивать друг друга.

Хабиб во всей этой круговерти являл собою эталон невозмутимости, и сколько бы крови ни проливалось из детских носов, мусульманин не отрывался от кальяна, привезенного с родины, пускал в атмосферу клубы сладкого дыма и смотрел по телевизору канал «Дискавери».

А потом мать объявила, что в семье ожидается пополнение. Что она беременна и совершенно счастлива доказать свое плодородие.

В свою очередь, и Верка огласила, что уже не девственница и что тоже может быть беременна. И что скорее всего они с Борхито переедут жить к нему, потому что есть у испанского избранника в квартире свободная комната.

Мать чуть было не убила Верку. Той впервые досталось знаменитым ремнем по полной программе, несмотря на то что она орала, что только фашист может бить беременного ребенка!

– Молчи, дрянь! – не унималась мать. – Я тебе покажу «беременная»! У тебя даже месячных еще не было, а туда же! И Борьке твоему корнишон его отрежу! Так и передай! У Хабиба есть фамильный турецкий нож!

– Эгей! – эмоционально порадовался Хабиб, глядя, как на экране телевизора охотники убивают копьями детеныша нерпы. – Смотри, у этой нерп совсем человеческий глаза. Нерп плачет! Не хочет быть мертвым! Умный животный!..

А потом Птичик стал расти. В месяц по два сантиметра. Акселерация. Через год он перегнал в росте мать, исхудал до ее эмоционального «не могу смотреть» и пошел в соседний подвал, где располагался фитнес-центр, заниматься бодибилдингом, дабы нарастить на свои длинные кости крепкие мышцы. Дома стало совершенно невозможно находиться, так как родился Иван Хабибович Оздем, который нескончаемо орал, вероятно, недовольный чужбиной, и просил не материнского молока, а большую лепешку с шаурмой.

Еще через год Птичик вытянулся до ста восьмидесяти пяти сантиметров, накачал приличные мышцы и обрел в доме физическую независимость. А произошло это вот как.

Как-то мать по недомыслию своему решила, как обычно, выпороть сына за сожранные им без разрешения две курицы-гриль, три шампура холодного шашлыка, кастрюлю хаша и за оставление семьи без продовольствия. Она подошла к платяному шкафу за ремнем, причитая, что эти мерзкие дети все нервы ей перепахали, один жрет без меры, другая трахается в одиннадцать лет! Намотав орудие пытки на руку, она зашла в детскую комнату, где Птичик, воспользовавшись одиночеством, разглядывал порножурнал и вымещал на особо понравившиеся образы свою подростковую гиперсексуальность.

Мать заорала, что мало того что Анцифер все в доме сожрал и не сходил в палатку за порцией шаурмы младшему брату, так он еще и мозги свои иссушает нескончаемой мастурбацией! Причин для экзекуции было предостаточно, мать от души замахнулась ремнем, но Птичик с невероятной легкостью перехватил ее руку, чуть повернул, отбирая ремень, а потом подхватил мать под локотки, уложил ее на ковер и ловко закатал в него ее задастое тело, только голова торчала на поверхности. Затем он поднял ковер, поставил его в угол и вернулся к прерванному занятию.

Мать, конечно, кричала на весь район, крутя головой, как на представлении иллюзиониста в цирке, призывая на помощь Хабиба, дабы покарал сына своим кривым ножом, выпустив ему кишки. Хабиб явился, сверкнул оливковыми глазами, но Птичик согнул руку, демонстрируя огромный бицепс. Турецкий отчим увидел силу, а еще он рассмотрел главное достоинство пасынка снаряженным, цокнул от восторга языком и, глядя на свой богинь, завернутую в ковер, развел руками, а потом гневно произнес:

– Мужчин – главный на земле! Видишь! Разве ты не понимаешь, мой богинь?! Вот когда поймешь, выпустим из плен!

Упакованная, как кавказская пленница, преданная и униженная, она не могла произнести ни единого слова. Почему-то она вспомнила покойного Нестора и чуть было не заплакала. Но здесь ко времени пришла тетка Рая присмотреть за Соевым Батончиком, она же и освободила мать из плена.

Вечером, сидя в туалете с «Плейбоем», Птичик слушал разговор матери и тетки, происходящий на кухне.

– Я тебя предупреждала, – эмоционально вещала Рая. – Говорила, что детей своих любить надо! Ставить их на первое место, а не, прости господи, дырку свою ублажать! Что ты получила? Турка россиянином сделала! Все заработанное Нестором спустила на Хабибовы яйца, прости господи! На старостях прижила детеныша, которому нечего оставить в наследство!.. Девчонка твоя в одиннадцать лет не в школу ходит, а трахается круглые сутки, прости господи! Хорошо с одним!.. Анцифер не от мира сего! Никого не любит, накачался, как Кинг-Конг, смотри, придет час – свернет шею твоему черножопому! Что ты наделала, женщина моя дорогая?!

Она сидела, откинув голову на спинку стула, слушала, как Рая приговаривает ее жизнь к катастрофе, а потом вдруг поглядела на тетку пристально, да и выдала:

– А пошла ты, Рая, на х…, прости господи!!! Иди, иди, резво!

И тетка Рая ушла навсегда.

Мать, конечно, в глубине души сожалела о разрыве с сердечной родственницей, особенно когда нужно было сидеть с турчонком, но была горделива и прощения просить у Раи не желала.

Иногда квартиру для свидания с родственниками посещала Верка. Она независимо входила в родной дом, оставляя низкорослого и застенчивого Борхито в прихожей.

Мать открыто конфликтовать с дочерью не хотела, тем не менее зудела себе под нос так, чтобы всем слышно было:

– Явилась!.. – Она держала Ивана Хабибовича Оздема на руках, защищаясь им, как щитом, от неуравновешенного семейства. – Явилась, доска два соска! И чего это Борька в тебе нашел? Такой красивый мальчик!.. И что же вы вместе с ним делаете? В чичирки и пипирки играете?.. Ну-ну!..

Верка могла и в волосы вцепиться матери. Но, чувствуя себя совершенно взрослой, разучившей все интимное на пятерку, она старательно сдержала свои эмоции, делано посюсюкала с Соевым Батончиком, очень похожим на бейби-бона из коллекции «Африка», а потом, проверив холодильник на припасы и не найдя в нем, кроме кетчупа, ничего, сглотнула слюну и пошла навестить Птичика, живущего в ее комнате.

– Ты как, брат?

– Нормально, сестра.

– Тебя здесь не обижают?

Анцифер, лежащий на диване, смотрел на Верку стальным взглядом, спокойно вдыхал, показывая хорошо развитые грудные мышцы, и в свою очередь интересовался:

– Чего там Борька?

– Все хорошо, – радовалась вниманию брата Верка. – Учится хорошо, родители его нам ни в чем не отказывают. Даже презики покупают!

– Где же они такие маленькие размеры находят? – съязвил Птичик.

Говорить им больше было не о чем, да, в общем, в этом семействе никто ни с кем особо не разговаривал. Верка обычно более десяти минут в отчем доме не задерживалась, и они с Борхито быстро сваливали, при отходе сравнивая квартиру с дешевой чайханой. Смеялись!

– Как там Птичик только живет? – удивлялась девочка.

Тем не менее в данный момент жизни Анциферу было все равно, где находиться. Главное, что комната у него была отдельная благодаря ранней физической зрелости сестры.

В это благодатное время он и начал проводить более активные эксперименты с черной дырой.

Птичику пришла поистине гениальная мысль: если в дыру можно закидывать, то, вероятно, из нее можно и выудить кое-что. Ай да он! Ай да Сафронов, сукин сын! Он даже разволновался!

Для практических занятий Анцифер приобрел в магазине рыболовных принадлежностей моток крепкой японской лески и тройной крючок с грузилом.

Ночью, когда все спали, Птичик, сев за письменный стол, установил напротив зеркало так, чтобы видеть подмышку в подробностях. Сначала побрил ее стащенным у Хабиба бритвенным станком, попшикал на кожу одеколоном и, не торопясь, принялся засовывать в отверстие леску. Он волновался, что двухсотметровой катушки может не хватить, потому стравливал снасть вглубь своего тела осторожно, а когда леска закончилась, Анцифер стал раскачивать ее, чтобы было больше шансов подцепить крючком какую-нибудь штуку со дна души. Покачав леской с десяток минут, Птичик принялся сматывать снасть. Весь эксперимент занял у него больше часа, а так как он не чувствовал никакой тяжести на крючке, ему казалось, что он потерял время зря… Исследователь не ошибся!

На крючке действительно болталась пустота.

– Ах ты, – разочарованно посетовал Анцифер. – Ах ты!

Но здесь он заметил, что крючок хоть и пустой, но металл сильно влажный, настолько, что даже капля готова сорваться.

Не долго думая он просто слизнул ее языком и озадачился вкусом.

Ничего подобного в его рту не было за всю жизнь. Анцифер не смог бы описать вкус даже приблизительно. Сия жидкость ни на что не была похожа. Ни кислая, ни сладкая, странной плотности, покруче, чем куриный бульон. Поднятая на крючок капля каталась по языку, словно ртутный шарик. Анцифер долго пытался осмыслить вещь во рту, но сделать это ему так и не удалось. А потом он нечаянно сглотнул шарик.

Прокатившись по всем кишкам, шарик прыгнул в желудок и медленно растворился в его кислотах.

Птичик долго прислушивался к своем организму, но ничего нового в нем так и не обнаружил.

«Это просто сок души моей, – решил. – Это вкус моего самого сокровенного…»

Птичик глянул на будильник, отметил, что уже четвертый час ночи, и отправился спать.

Утром, не выспавшимся, он поплелся в школу.

Надо сказать честно, что до смерти Нестора Анцифер учился достаточно прилично, так как отец постоянно его мотивировал необходимостью быть образованным человеком для личного счастья. Нестор убеждал мальчика, что именно личное счастье зависит от качества образования и умения его применить успешно.

– Женщина любит в мужчине образованный ум! – с убежденностью добавлял отец, а потом, хитро улыбаясь: – И кое-что другое!..

После смерти отца и появления в доме умного образованного Хабиба, Птичик потихонечку забыл наставления покойного и быстро скатился в средние ученики. Двоечником он не мог быть априори по причине достаточной природной одаренности. Даже если он спал на уроке, знания все равно пусть небольшой толикой, но откладывались у него в ячейках памяти. В общем, Анцифер занимал позицию в классе между хорошистом и троечником. Лишь математика ему не давалась. Некие особенности мозга не позволяли радоваться пониманию этой точной науки.

С проглоченной частичкой собственной души он явился в школу и сел, по обычаю, на последнюю парту. Сонный, он отчаянно зевал, утирая с глаз слезы, клевал носом, почти засыпая… Придя в себя ко второй половине урока, он оглядел одноклассников, но, как всегда, ничего в них примечательного не обнаружил. Подумал, что его товарищи слишком медленно растут, особенно девчонки. Старше Верки на два года, они все были, как говорила мать, «доска два соска», костлявые и скучные. Лишь старшеклассницы вызывали у Птичика активное слюноотделение, а когда он выстроил в подвале свое тело физически крепким, то отметил, что и к нему проявляют интерес вполне оформившиеся восьмиклассницы и девятиклассницы. Старшие девицы, несмотря на запрет, позволяли себе подкрашиваться, носили откровенные, с глубоким вырезом кофточки, под которыми лифчики поддерживали уже вполне сформировавшиеся прелести…

Из эротических фантазий в реальность Птичика вытащил голос Крысы Ивановны, математички. Он не совсем понял, чего учительница хочет от него, но радостные товарищи мимикой и жестами подсказали, что Сафронова вызывают к доске.

Он поднялся и прошел через весь класс. Особенно довольному, скалившемуся гадкой улыбкой отличнику Аветисяну отвесил короткий подзатыльник. Со стороны всем показалось, что Сафронов лишь дотронулся до черных волос отличника, но целых две недели потом у Аветисяна болела голова. Его родители даже водили мальчика к врачу, заподозрив раннюю мигрень…

– Ты понял задание? – спросила Крыса Ивановна, глядя на него снизу вверх.

– Нет, – честно признался Анцифер.

Учительница указала на доску с уравнением и коротко повторила:

– Реши, Сафронов, до конца урока! Двоечка грозит в четверти!

Глянув на задание, Птичик заранее решил признать свое поражение. Он было уже открыл рот, чтобы в мягкой форме объяснить Крысе Ивановне, что в гробу видал ее математику, как вдруг в мозгу коротко вспыхнуло салютом, и словно по волшебству нарисовалось решение задачи. Как будто Анциферу поместили в голову кинотеатр, а на его экран ответы – четкие, в 3D-исполнении.

Птичик сглотнул заготовленную фразу, взял мел и быстро списал решение уравнения с экрана своих мозгов.

Не успела Крыса Ивановна ввести класс в новую тему, как Птичик с неким удивлением сообщил о выполнении задания.

– Решай, решай! – не оборачиваясь, подбодрила Крыса Ивановна.

Анцифер подошел к ней почти вплотную, наклонился к самому уху, спрятанному в седых волосах, и громко повторил:

– Решил!!!

Крыса Ивановна под дружный смех класса отшатнулась в испуге к окну, но на доску ненароком поглядела, да так и застыла, прилипнув взглядом к начертанным цифрам. Задача была не просто решена, а исполнена в оригинальном стиле, не описанном в учебнике. Мало того, сама Крыса Ивановна не знала такого изящного, хоть и простого решения уравнения.

– Как это? – вопросила она. – Кто подсказал?

Класс затих, обнаружив, что происходит что-то непонятное для коллективного сознания.

Птичик замялся, зажестикулировал, скромно поясняя, что это, мол, он сам допер до решения. Так уж получилось…

Класс глядел на Анцифера с любопытством. Даже отличник Аветисян, превозмогая головную боль, уставился на доску с уравнением.

А потом Крыса Ивановна начертала новое уравнение на другой половине доски, позаковыристее, и приказала решать его под ее личным наблюдением.

Стоило Анциферу увидеть задание, как опять в его мозгу появился собственный кинотеатр, на экране которого было продемонстрировано решение задачи.

Не прошло и минуты, как на глазах у всего класса Сафронов уравнение решил и записал его красиво.

С прижатыми к груди маленькими ручками Крыса Ивановна глядела на ученика умиленно-восторженно. Класс просто офигел.

Здесь прозвенел звонок, и все ринулись на перемену. Лишь Сафронова задержала математичка, доставшая из учительского стола сборник задач, не имеющий никакого отношения к школьной программе.

– Мальчик мой. – Она открыла книжку. – Можешь ли ты понять эти примеры и уравнения?

Птичик глянул на раскрытый задачник, затем взял его и принялся докладывать решения Крысе Ивановне со скоростью пулемета.

Немолодая учительница утирала слезы восторга и шептала:

– Гений!

А Птичик все решал и решал, пока она его не остановила легким касанием руки:

– Хватит, мой дорогой, достаточно! А знаешь ли ты, что эти задачи относятся к первому курсу института?

– Да? – Птичик сам удивился. Безусловно, он не понимал этих задач, он просто списывал их решения! Но, с другой стороны, он списывал их со своего мозга. А значит, он сам их решил…