Текст книги "Медведь. Пьесы"

Автор книги: Дмитрий Быков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

АНАСТАСИЯ. Я постараюсь относиться к твоей жене с любовью.

АЛЕКСЕЙ. Мы не собираемся прислушиваться к мнению всяких там… Нидерландов.

АНАСТАСИЯ. По вечерам мы будем играть в puzzle.

АЛЕКСЕЙ. Глупцы недооценивают возможности танков и артиллерии.

АНАСТАСИЯ. А потом за нами придут.

АЛЕКСЕЙ. Пожалуй, черта оседлости для евреев не помешает.

АНАСТАСИЯ. Они приведут нас в комнату. Там будут три стула…

АЛЕКСЕЙ. Некоторые недооценивают… (Останавливается посреди комнаты и вздыхает.) А у нас в больнице сегодня вишневый кисель…

АНАСТАСИЯ. Когда они дадут залп, я не умру. Они станут колоть меня штыками…

АЛЕКСЕЙ (подходит к Анастасии и осторожно дотрагивается до нее). Не надо.

АНАСТАСИЯ. Все это было бы, если б окна выходили на улицу.

АЛЕКСЕЙ. Да. Но они выходят во двор. (Встает на колени и кладет голову на колени Анастасии.)

АНАСТАСИЯ (гладит его голову). Боже, как я устала.

АЛЕКСЕЙ. Я тоже устал.

Алексей и Анастасия закрывают глаза; они, кажется, дремлют. Алексей во сне вскидывается и бормочет.

И пора наконец усмирить Кавказ…

АНАСТАСИЯ (гладит Алексея по голове, шепчет ему колыбельную). Баю-баюшки-баю…

Алексей успокаивается. Прижавшись друг к другу, они спят.

Из-за портрета появляется человек в штатском. Он бесшумно подходит к столу и кашляет. Алексей и Анастасия вздрагивают; увидев человека в штатском, они съеживаются и со страхом глядят на него.

АЛЕКСЕЙ. Пора наконец усмири… Пожалуйста, пожалуйста, не нужно бить нас!

АНАСТАСИЯ. Ради Бога, не бейте его, у него слабое здоровье.

Пауза.

(Будничным, совершенно здоровым голосом.) Ну что, их нет больше?

АЛЕКСЕЙ. Думаю, нет. Куда тут еще спрячешься? И зачем больше семи сотрудников на двух больных? Даже там… в подвале… было только семеро на десятерых.

АНАСТАСИЯ. Откуда ты знаешь?

АЛЕКСЕЙ. Да все знают, Настя. Кстати, как тебя зовут?

АНАСТАСИЯ. Настя.

АЛЕКСЕЙ. Ну, а я Леша. Можно Брюша.

АНАСТАСИЯ. Как ты думаешь, зачем они нас… свели?

АЛЕКСЕЙ. Ну, откуда же я знаю. Они не очень предсказуемы. Только дураки говорят, что они дураки. Никогда не знаешь, что им может прийти в голову. И самое интересное, что иногда срабатывает. Лично я думаю знаешь что? Если немцы действительно в Могилеве, то ведь может быть всякое.

АНАСТАСИЯ. Например?

АЛЕКСЕЙ. Например, они хотят вернуть монархию. Кстати, все ведь готово. Кто пойдет умирать за СССР? А за Русь святую – очень может быть. Тут мы им и понадобимся – может быть такое?

АНАСТАСИЯ. Не может.

АЛЕКСЕЙ. Почему не может? Еще немного – они обязательно вернут Бога, вот увидишь. Куда они денутся без Бога? Некоторое время у них были вместо него разные чучела, которым в старое время не доверили бы… (С кавказским акцентом.) …яблоневый сад охранять, слушай… Все завалил, к чему притронулся. И если немцы в Могилеве, им обязательно будет нужен Бог. А что я такого говорю? Я сумасшедший, мне все можно.

АНАСТАСИЯ. Ты думаешь, они для этого нас… держали?

АЛЕКСЕЙ. Ну а для чего же еще? Что еще с нами делать? Понимали же они, что рано или поздно придется… возвращать. Хоть что-то. А где тогда брать? Вот тогда я и подумал: кто им рано или поздно понадобится? С кем они не сделают ничего? Разумеется, царевич Алексей! (Гордо.) Хорошо я придумал?

АНАСТАСИЯ (в ужасе). Ты действительно сумасшедший…

АЛЕКСЕЙ. Если честно, теперь уже не знаю. Я так долго у них пробыл в этом лазарете, что… Не знаю, не знаю. Но идея хороша, согласись? Где можно спастись от бури? В центре бури. Есть такое понятие, я читал в детстве. Глаз бури. Там всегда тихо. Кругом ревет, воет – а там тихо, как у Христа за пазухой. Собственно, я не ошибся. И очень может быть, что теперь они меня заметят. У меня было множество планов по переустройству. Я даже записывал одно время, но потом сжигал, чтобы не нашли. И сейчас у меня все шансы прийти к власти. Вместе с тобой, конечно.

Анастасия молча смотрит на него, кусая губы.

(Восхищаясь собой все больше.) Один мой друг – они его тоже взяли, он работал в издательстве, – сказал мне однажды: знаешь, почему я монархист? Потому что монархия – это единственный строй, при котором к власти может прийти порядочный человек. Им теперь нужен символ, ты понимаешь? Им ужасно нужен символ, за который не жаль умереть. А тут мы. Чудесное спасение. Мы идеально годимся. Мы еще вполне ничего. Я, по крайней мере, вполне ничего. И ты, если тебя отмыть, вполне ничего.

АНАСТАСИЯ (качая головой). Нет, нет.

АЛЕКСЕЙ. Почему? Что ты такое говоришь?! (Топает ногами.) Знаешь ли ты, как я мечтал об этом? Как я хотел этого?! Дура!

АНАСТАСИЯ (тихо). Иди сюда.

АЛЕКСЕЙ. Почему иди сюда?! Кто ты такая?! Ты не царевна! Ты не принцесса! Почему я должен иди сюда?! Ты ничего не понимаешь, дура, девчонка, ты не видишь наш исторический шанс! Я ничего тебе не дам, у тебя не будет мужа! Иди сюда, иди сюда… Ну хорошо, вот я иду сюда. Что ты мне можешь сказать?

АНАСТАСИЯ (гладя его голову). Я ничего не могу тебе сказать. В том-то и дело, что я ничего не могу тебе сказать. Мы им не подходим, Леша, они это поняли. Им ведь не надо было проверять, настоящие мы или нет. Им сгодились бы ненастоящие, лишь бы похоже. Но из нас ничего не получится.

АЛЕКСЕЙ. Почему?

АНАСТАСИЯ. Потому что мы люди. Потому что мы просто люди. И те были просто люди, и у них ничего не получилось. Если бы из них можно было что-нибудь сделать, их бы обязательно оставили в живых. Ими можно было бы торговаться. Их можно было заставить что-нибудь говорить. Их можно было бы выставить в музее, чтобы они рассказывали, как пили кровь. Но они были только люди, и все сразу поняли бы это. А с людьми ничего нельзя сделать. Люди им ни к чему.

АЛЕКСЕЙ (встревоженно). А кто же им нужен?

АНАСТАСИЯ. Не знаю. Может, звери. Может, боги. Но не мы, это точно. Теперь они это поняли, и спасения нам нет.

АЛЕКСЕЙ. Ты уверена?

АНАСТАСИЯ. Я уверена. Пусть приходят и делают что хотят. С нами у них ничего не получится.

АЛЕКСЕЙ (с детской интонацией). Слушай, а может быть, они в самом деле ушли? Все? Мы же не нужны им больше. Теперь нас можно просто отпустить.

АНАСТАСИЯ. Может быть, может быть.

Некоторое время сидят неподвижно, напоминая финальную мизансцену «Пер Гюнта» – старый Пер Гюнт на коленях перед старой Сольвейг.

В полной тишине распахиваются дверцы шкафа, открываются портьеры, люди в форме начинают выходить из зала на сцену, окружают и скрывают их. Окружив, уводят со сцены. На сцене остается один из них.

ЧЕЛОВЕК В ФОРМЕ (в зал). Алексей Муромский и Анастасия Михайлова содержались в советских психиатрических лечебницах до июля 1941 года. 15 июля им была устроена очная ставка, протоколы которой уничтожены. Дальнейшая судьба Муромского и Михайловой неизвестна.

2007

Хьюстон, или Никто никого не любит
Драма в двух частях

Действующие лица:

М.

Ж.

М1.

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

В интересах соблюдения тайны, которой окутано все происходящее, на афише и в программке должно быть указано очень много действующих лиц. Примерные варианты приводятся ниже.

Вариант 1, для театров, ориентированных на кассу:

ИЗАБЕЛЬ, богатая мексиканка.

ЛУИС МИХЕЛЬ АУРОБИНДО, ее любовник.

КАРЛОС АСТУРИАС, ее незаконный сын.

АНХЕЛИО КАСЕРРАС, его брат, потерявшийся в роддоме.

ХОСЕ ГАЭТАНО, начальник полиции.

ЛАСАРИО БАНДЕРАС, крестный отец городской мафии.

ИВАН АБРОСИМОВ, русский разведчик.

ИЗАУРА САУРА, прислуга.

ПЕДРО ГОМЕС, повар, вор и ее любовник.

ПРОСТЫЕ МЕКСИКАНЦЫ.

Вариант 2, для театров, ориентированных на какое-никакое искусство:

МАРЬЯ ВАСИЛЬЕВНА АНДРЕЕВА, учительница.

АНДРЕЙ, ее старший сын, владелец фирмы «Андреев и компания».

БОРИС, ее младший сын, киллер.

МАРИНА, жена Андрея.

ВИОЛЕТТА, фотомодель, подруга Бориса.

ЭЖЕН БЛЮ, стилист.

МАКСИМ ГОЛУБЕВ, русский офицер.

ЧУДИН, ГОРОХОВ, СОБОЛЕВ, БУКИН, ШПЕЦ – менты.

ГУЛЯЮЩИЕ, ДЕТИ, РАБОТНИКИ АНАТОМИЧЕСКОГО ТЕАТРА, МИЛИЦИЯ, СПАСАТЕЛИ.

Вариант 3, для эстетских театров и антрепризы Олега Меньшикова:

ЗИГФРИД.

МАНФРЕД.

КАСТОР.

ПОЛЛУКС.

ЕЛЕНА ПРЕКРАСНАЯ.

ТЮТЬКИН.

ПРОЧАЯ НЕЧИСТЬ.

На самом деле в спектакле участвуют всего три человека – двое мужчин и женщина. Но об этом пока знаем только мы с вами.

Часть первая

Кухня в просторном загородном особняке, столь знакомом нам по множеству американских фильмов, психологических триллеров по преимуществу. В таком особняке непременно должна жить американская либо европейская пара лет под тридцать, с годовым доходом тысяч по шестьдесят; оба преуспели по службе, и у каждого свой скелет в шкафу. Прежде чем дойти до этого дома с его большими окнами, белыми стенами, каминами под старину и множеством новых дорогих вещей, незваный гость должен был пересечь большой рыжий парк с шуршащими листьями, с желто-зелеными березами. Стоит солнечный, резкий, синий день ранней осени, когда все так тревожно. Мы не видим, конечно, ни дома, ни парка, прилетающего к нему. Нам видна только удобная и просторная кухня и осенний полдень за окном.

Женщина лет тридцати (далее Ж.) готовит в СВЧ какое-то мясо, по вкусу своему и постановщика. Она ходит по кухне, смотрит в окно, пьет сок, закуривает, тут же выбрасывает сигарету, просматривает журнал – словом, проделывает все, что свойственно проделывать не слишком уравновешенным людям наедине с собой.

Бесшумно открывается дверь. На пороге – мужчина в светлом плаще и мягкой коричневой шляпе. Ему лет сорок пять, – может, и больше, но с виду он весьма моложав. Назовем его М.

М. Раздевайся.

Ж. Что?!

М. Я сказал, раздевайся.

Ж. Как ты… что это такое… как ты вошел? как ты нашел?!

М. А вообще да, давай мы не будем торопиться. Стоять! (Видит, как она тянется к телефону.) Телефон сюда. Быстро.

Ж. протягивает ему трубку.

Вот и славно. Дженни всегда слушалась старших. Правда, когда она выросла большая, она с ужасом поняла, что это не всегда хорошо.

Ж. Но как ты сюда попал? Где охрана?

М. Ты что, какая охрана? Откуда охрана?

Ж. А, да… Но все-таки! В конце концов, я сменила фамилию… у меня давно другая жизнь! Ничего больше нет!

М (осклабляясь). О, конечно. Конечно. Я тебе вполне верю. Но знаешь, думать ведь можно что угодно. Ты думаешь, что у тебя давно другая жизнь, что ничего не было, что меня тоже нет… и это, кстати, в известном смысле верно. Но я есть, представь! Можно даже думать, что у тебя по-прежнему есть охрана. Что сейчас вернется наш муж, например. Но действительность ничего не желает знать о наших представлениях. Все было. И сейчас эта история наконец обретет замечательный конец.

Ж. Фу, какая пошлость…

М (радостно). Именно, именно пошлость! У Дженни всегда был такой хороший вкус! Она так любила окружать свое рабочее место всякими милыми безделушками, она так безупречно выбирала галстуки, так мило делала своему боссу замечания насчет цвета его носков и носовых платков! Дженни с рождения была наделена чувством стиля. Разбиралась в парфюме, читала книжки. И собственную свою книжку она написала без всякой помощи профессиональных журналистов. Ее слог называли образцовым, в нем находили влияние этого… этого, Господи… я так плохо знаю литературу, все некогда было подзаняться. И даже это скромное, я бы сказал, гнездо… обставлено с таким исключительным художественным тактом! Но сейчас в него грубо ворвется реальность. Можно даже сказать, уже ворвалась. Сейчас Дженни трахнут прямо на столе. Да. Как в дешевом плохом кино. Но сначала она, конечно, разденется. Под дулом пистолета. Это уже полный запредел. Однако прежде, чем это произойдет, хотелось бы произнести небольшой монолог о вреде хорошего вкуса. (Заметив, что она тянется к сковородке.) Руки по швам! Прежде чем ты успеешь ее швырнуть, я сделаю в тебе не одну, а целых три дырки. Пожалуйста, не надо думать, что я шучу. Намерения у меня самые серьезные. И учти, овладеть тобой в еще теплом виде мне будет только приятно. Количество нераскрытых преступлений в вашем городе меня вдохновляет, полиция совершенно мышей не ловит.

Да, так вот. Краткая лекция о вреде хорошего вкуса. У Боба был плохой вкус, его некогда и некому было формировать. Сын сенатора от штата… допустим…

Ж. Теннесси.

М. Да, хорошо, пусть будет Теннесси. Папа весь в политике, мама вся в хозяйстве. Как-никак пятидесятые годы, эмансипации еще никакой. Интересы мальчика с ранних лет поглощены карьерой. Он ничего не понимал в живописи, а литературой интересовался ровно настолько, насколько это было нужно, чтобы вставить цитату в устное выступление. Это потом на него стал трудиться штат помощников, а первое время он лично копался в справочнике «Тысяча изречений на все случаи жизни». Устные выступления вообще были слабостью нашего героя. Свою первую речь он произнес перед сверстниками шести лет от роду, требуя наказания для кошки, съевшей птичку.

Ж. Голубую сойку.

М. Ну да… Они устроили целое судилище. Удивительный народ эти дети политиканов! Наш герой прилично разбирался в юриспруденции, но никогда и ничего не понимал в прекрасном. Думаю, только эта сосредоточенность на своем деле в ущерб всему остальному и позволила ему в конечном итоге возглавить страну. Он питался бог весть как, занимался сексом редко и через силу, потому что женился на деньгах, а владелицей этих денег была отвратительная плоскогрудая кобыла по имени Барби, фригидная, как сорок тысяч братьев. Братьев-импотентов, я имею в виду. Изучим для сравнения биографию девочки с хорошим вкусом. Хороший вкус Дженни выражался прежде всего в том, что она умела обращать на себя внимание пожилых, еще кое на что способных, но не избалованных любовью мужчин. Один такой мужчина, леди и джентльмены, сейчас перед вами. И что же? (Обращается в зал, не переставая, однако, время от времени отслеживать все движения зачарованно слушающей его Ж.) Дженни, написав книжку о соблазнении президента, получила кое-какие деньги – да, господа, сумма не разглашается из соображений приватности, это ведь у нас о форме президентского члена можно писать что угодно, а о сумме гонораров ни-ни, – но после этой книжки, любезные слушатели, общественное мнение быстро к ней охладевает, скандал прекращается, и в конечном итоге нашего дурновкусного героя оставляют на посту, без всякого импичмента. И он продолжает вести страну к процветанию как ни в чем не бывало. Даже наложил вето на закон, запрещающий вторгаться в частную жизнь высших чиновников. Госдума в порядке подхалимажа утвердила, а он не одобрил. У нас прозрачность. Так что все закончилось ко благу Боба. Правда, он проиграл выборы. Проиграл с треском и позором. Нация решила, что ей нужен консерватор. (С ненавистью.) Нация ужасно любит порядок. Джордж Железная Рука. Пятнадцать смертных казней за время губернаторства в штате Техас. Причем на роже, на красной плотоядной роже этого убийцы, сделавшего смертельную инъекцию трем женщинам, написано огромными буквами: я имел весь Техас и буду теперь иметь всю страну, и все бабы мои, и все это знают, но я такой простой парень! Я такой простой, я не буду вас мучить заумными речами, как Боб, и не попадусь за непристойными играми с секретаршей! Ты понимаешь, Дженни? Боба прокатили не за то, что он хватал свою Дженни за сиськи и кусал ее за уши. Боба прокатили за то, что он попался! В результате нация поставила себе идеалом того, кто делает все то же самое, но никогда не попадается!

О, конечно, наш Боб никогда так не смог бы ответить на вызов радикального ислама, как Джордж Железная Рука. Пришло время консерваторов, я правильно понимаю? Прозрачный мир у всех уже вот тут, Интернет облажался… Дайте нам старых ценностей и новых противостояний, мы их так хотим! Поразительно, до чего он оказался вовремя! Между прочим, ты знаешь, что мне на него приносили? Ууу, вся страна встала бы на уши. Вульгарнейшая, многолетняя связь с продавщицей мясного отдела, пальцы как сосиски, жуткая бабища, знаю таких, – он даже не особенно скрывался! Но вообрази, как бы это выглядело: Боб Симпсон разоблачает любовную связь Джорджа Харриса! И это в то время, как он в любой своей предвыборной речи называет меня не иначе как неудачливым ухажером Дженни Пински, потому что твоя книга «Я ушла первой!» появляется аккурат перед выборами, через два года после описываемых событий! И мир узнает из этой книги, что Дженни Пински никогда не любила Боба Симпсона. Что она лишь проверяла, таков ли в душе президент сверхдержавы, как и любой кобелек из ее прошлой жизни. И что даже тогда, тогда, ты помнишь… в наш первый, самый первый день, когда ничего не было, ну почти ничего… ты помнишь, Дженни?

Ж (после паузы). Помню.

М (словно экзаменуя ее). Ну и где это было? А? Где это было?!

Ж (помолчав, со вздохом). В Хьюстоне.

М (неуверенно). И что я там делал?

Ж. Ты выступал… перед автовладельцами.

М. Точно, перед автовладельцами. Но потом, после выступления… ты помнишь?

Ж. Помню. (Улыбается.) Я принесла тебе статистику. Ты покраснел.

М (мрачно). От счастья. (Издевательски сюсюкает.) От щасья, Дженни! А что было потом?

Ж. А сам ты не помнишь?

М. Отчего же, отлично помню! Ты так описала это в своей книге, что я никогда теперь не забуду! Ты так ярко изобразила свое отвращение при виде раскрасневшегося самца, ты даже отвернулась, когда он полез к тебе со слюнявыми поцелуями! Так, Дженни? Мне казалось, ты отворачиваешься от смущения… ты так улыбалась… а ты, оказывается, из брезгливости, да? И улыбалась от шока, просто от шока? Это было… это было, может быть, единственное мое воспоминание за всю жизнь… за всю… (Встряхивает головой.) Полный триумф, да, Дженни? Сколько они тебе заплатили, эти… эти…

Ж. Саймон и Шустер.

М. Да, да, сколько тебе заплатили эти два лысых ублюдка? Миллион, два, три? Но они не учли главного, Дженни: в стране победили консервативные ценности! Из тебя не получилось даже полновесного символа женского равноправия. Ты так и осталась в их глазах шлюхой, поставившей рискованный эксперимент на боссе. У нас ведь нация консерваторов, Дженни. Этого ты и не учла. Они забыли тебя через полгода, а женское движение возглавляет моя жена, плоскогрудая кобыла Барби… бывшая жена, слава Богу. Кстати, не сказать, чтобы она пользовалась в этом качестве большим успехом. Движение ее захлебывается очень быстро, потому что куда большую славу набирает Мэри Стаффорд, простая, как три копейки, толстая мать пятерых детей, абсолютная корова, олицетворение покорной и доброй самки! Глобализация кончилась, пошел возврат, в моде семейные ценности, голубых поперли из армии! И Боб Симпсон, сделавшись символом либеральной оппозиции, читает свои занудные лекции с огромным успехом под овации мыслящей части страны, а в остальное время тихо себе живет в роскошном особняке в родном этом, как его, мать твою, Теннесси, – тогда как Дженнифер Пински, автор единственного бестселлера, терпит катастрофический крах и становится национальным позором. Вот так, господа присяжные заседатели! И в конце концов ей ничего не остается, как выйти замуж за скучнейшего ортодоксального еврея и спрятаться от глаз людских в далекой Европе. Но, слава Богу, шеф моей охраны остался моим другом. Просто другом. Отслеживает всех, кого надо. И вот я здесь. (Кланяется.)

Ж. Тогда что ты тут делаешь, если так счастлив? И для чего вообще весь этот цирк?

М. Но Боба мучило одно: он никогда не видел свою Дженни голой! А без этого какое же обладание? Я же говорю: он был донельзя старомоден, представления о любви у него самые пещерные. Сексуальная революция прошла мимо. Когда его сверстники громили кампусы и любились на газонах, он читал этого… ну кого он читал?

Ж. Хейзингу.

М. Ты думаешь? Ладно, пускай Хейзингу… Политическая философия, все дела. Ну и вот. Случайные связи не в счет. Надо блюсти карьеру. И представляешь, на высшем посту, когда уже нечего больше желать, он позволил себе расслабиться. Встретил девушку, полумесяцем бровь. На попке родинка, в глазах любовь. Представления о минете, сама понимаешь, у героя самые приблизительные.

Ж. Что да, то да.

М. А ты не перебивай! Меня вся страна слушала и не перебивала. Бывало, выхожу на Красную площадь, что на Капитолийском холме, поздравляю оттуда народ с наступающим Новым годом – прилипали к телевизорам, как эти… эти… вот что значит нету помощников! Ну, как евреи к лону Авраамову! (Хохочет.) Нет, нет. Все сворачивает на одно. Получается, что евреи сосали у Авраама!

Ж. Прекрати богохульствовать!

М. А, да, пардон. Я все забываю, что это вера отцов. Настолько неприлично стало еврея назвать евреем, что иногда кажется, будто такой национальности нет вообще. Русский есть, немец есть, а еврея не бывает. Так вот, встречает наш президент такую девушку и забывает обо всем на свете. Но девушка не позволяет ему ничего лишнего, нет! То ли она искренне надеется, что он бросит свою плоскую дуру, то ли хочет его как следует разжечь, но дело никак, понимаете ли, никак не доходит до логического конца! Мы беседуем об искусстве, мы делаем загадочные глазки, наша грудь вздымается, как некое цунами! Мы разрешаем себя потрогать практически везде, мы вертим всем, что вертится, мы хватаем нашего друга за нашего друга (помнишь, мы ведь именно так его называли, Дженни!) – но главного так и не происходит! И когда корреспондент Daily Shit Александр Кронштейн публикует наконец свою первую разоблачительную заметку о том, что президент склоняет к сожительству Дженнифер Пински, и наш герой оказывается в центре крупнейшего сексуального скандала за всю американскую историю… да и русскую тоже… когда вся Америка распевает «Моника-Моника, поиграем в слоника», – все это время героя по большому счету гложет только одно: он же не кончил! Не кончил, ядрен батон! Всех доказательств у Дженни Пински – пара записок да платье, на которое один раз что-то такое брызнуло. Но это же не называется полноценным оргазмом, господа! Это что-то щелкающее, клацающее, что-то подростковое… в машине, после выпускного бала… Столько тискать – и ни разу по-нормальному не вставить, нет, как вам это нравится! И потом, когда он давно на покое, когда его оставила наконец его кобыла… оказавшаяся давней и куда более скрытной любовницей Кеннета Суперстара! Того самого прокурора, что так усердно валил нашего героя! Нет, ты представляешь, а?

Ж. Что, серьезно? Я думала, вы разошлись именно из-за… (Впервые за все время улыбается.)

М. Да ну, что за центропупизм! Свет не клином! Вообрази, я узнал об этом на следующий день после того, как проиграл выборы. Тут-то Барби мне и ляпнула, в лучших традициях. Как это – «Уж если ты разлюбишь, так теперь!»

Ж. Я никогда не сомневалась, что из всего Шекспира ты знаешь именно эту вещь.

М. Почему, я знаю еще «Быть или не быть», знаю «Дуй, ветер, дуй, пока не лопнет»… Что там у него должно лопнуть? (По-детски радостно хохочет.) И представь, – я сижу в отчаянии, в апатии, делать ничего не могу, жалюзи опущены, голова раскалывается, – и в порядке утешения она мне выдает свою коронку: «Боб, так и так, я никогда не любила тебя, но не стала бы подставлять ножку в твоей борьбе. В конце концов я тоже политик, я все понимаю», – слышь, Дженни, она мне говорит, что она тоже политик. Президент школьного клуба Фи Бета Каппа и патрон всеамериканской организации рукодельниц «Вышей сам». (Проводит рукой по лицу, продолжает после паузы медленно и серьезно.) Тьфу, черт. Я все еще говорю с тобой, как будто ты моя единомышленница. Ты чудесно слушаешь, Дженни, ты всегда чудесно слушала. Я забыл, что ты тоже никогда меня не любила. То есть там так написано. И я, наверное, не должен с тобой плохо говорить о ней. В этой истории она все-таки вела себя порядочнее, чем я, – о тебе уж и не говорю. Мне так нравилось говорить о ней всякое… тебе… за ее спиной. Эта была месть за двадцать лет чудовищно скучной жизни. Иногда мне бывало ее жалко, но тут я хорошо получил по носу. Ты понимаешь, я вдруг допер наконец, что нельзя никого жалеть! Вообще никого! Мы жалеем, снисходим, а тут бац! – и объект нашей жалости как врежет нам под дых, и жалеть надо уже нас. Я ведь и тебя жалел, веришь, нет?

Ж (спокойно). Верю. Ты всегда был очень жалостлив. Сейчас – особенно.

М. Да, да… трахаю и плачу… Да, так вот она мне и говорит: «Я тоже политик, и я никогда не подставила бы тебе ножку во время выборов. Но теперь, когда ты проиграл, мне бояться нечего. Мы с Кеном давно любим друг друга». Нет, прикинь, да? Приколись, баклан! Барби и Кен, да? Правда, к чести его, он ничего не рассказал о моей подноготной. Даже если знал. Все, что она говорила ему, – если действительно говорила, – осталось его тайной. Он вел себя как порядочный человек. Но подумай, каковы были его мотивы! Выходит, он меня топил… чтобы у нее были основания красиво развестись со мной! И чтобы они поженились, и весело укатили на свое ранчо, штат Атланта! Каков Кирджали? Дженни, я поседел за одну ночь.

Ж. Ты седел с тридцатилетнего возраста.

М. Ну да, но могу я себе позволить мелодраматическое преувеличение, черт возьми?! Мало ли их в твоей книге? Несмотря на весь хороший вкус? А твое разочарование в мужской природе, а то, как ты перечитывала Эсхила, чтобы набраться решимости?! Конечно, ни фига я не поседел, конечно, я пошел и страшно надрался, но надрался весело. Теперь я мог себе это позволить. И знаешь, я чувствовал, что нация, переизбравшая меня, втайне мне же и сострадает. В чем, в чем, а в ее психологии я разбираюсь получше многих. Они посадили себе на голову такого, что начали жалеть обо мне практически сразу. Я понял это, когда прислуга в моем собственном особняке, кухарка, которая приносила мне все новые и новые порции джина, подмигнула мне и сказала: вы сделали все, что могли, господин президент, и такие, как я, не забудут этого никогда! В конце концов, сказала она, то, что мой Билли не вылезает из Интернета, – это ваша заслуга, и спасибо вам за моего мальчика! Конец цитаты. Я нализался, я выгнал Барбару, дав ей наконец отменного пинка под зад, давно желанного пинка – ты не веришь? Ты не веришь даже, что я спущу курок в случае чего, а очень напрасно, Дженнифер, очень напрасно! (Становится суров.) По-моему, я тебе все рассказал. Если кто-то думает… (С угрозой смотрит в зал.) Если кто-то думает, что самое интересное произойдет под занавес, – этот кто-то совершенно не понимает законов современной драматургии. Все будет сейчас. Раздевайся, Дженни.

Ж. А… а с кем ты сейчас?

М. Я скажу тебе потом, если тебе все еще будет интересно. А вообще мне надоело, и публике, наверное, тоже. Сеанс стриптиза душевного плавно переходит в сеанс стриптиза телесного. Живо. (Достает пистолет, вполне настоящий, и передергивает затвор.)

Ж (высокомерно). Ты не сделаешь этого, Боб.

М (спокойно, но за этим спокойствием чувствуется основательная, даже веселая решимость). Я сделаю это, Дженни. И чтобы ты убедилась, что я не промахнусь, – а я ведь тренировался, Дженни, я готовился! – доказательство первое. (Стреляет в изящный светильник, разбивает его вдребезги.) Я обо всем позаботился, Дженни. Алиби. Тысяча приятных мелочей, даже не приходящих тебе в голову. В общем, на этот раз я кончу, все кончу. Ты думаешь, это для меня чисто ритуальный акт? Но я-то не еврей, Дженни, моя вера не так ритуализована! Я просто привык все доводить до конца. Мне кажется, что полоса неудач в моей жизни кончится только тогда, когда в ней кончишься ты. А покончить с тобой, извини, пожалуйста, можно только одним способом. Серьезно. Раздевайся, Дженни. В каком это было фильме? – я водил на него дочь, когда ей было двенадцать. «Последний киногерой», точно. Со Шварцем. Помню, я еще думал: что за вкус у моей девочки? Теперь, когда моя девочка полгода проводит в психиатрической клинике, а другую половину сидит дома, забившись в самый темный угол и трясясь от непонятного ужаса… нет, я не думаю, что виновата ты, Дженни. И Барбара тоже не виновата. Кому суждено рехнуться, тот рехнется. И все-таки я думаю: лучше бы она любила Шварца. Лучше бы она выросла простым и добрым ребенком, каких много. Дурой вроде тебя. Ты же дура, Дженни. Ты и вправду думала, что все это тебе так и сойдет.

Так вот: в этом «Последнем герое» мальчик говорит замечательную вещь. Сейчас вспомню. Он говорит: «Ты делаешь вечную ошибку всех отрицательных героев: ты слишком много говоришь перед тем, как выстрелить».

Ж. Ты злоупотребляешь цитатами, Билл.

М. Боб меня зовут, Боб! Ты хоть это могла бы помнить, черт тебя возьми совсем!

Ж. Ну Боб, Билл, вечно эти условности! В конце концов, какая разница, как тебя зовут! Ты такой же, как все, как тысячи, как сотни тысяч, понимаешь? Это-то меня и оскорбило больше всего! И точно так же ты все время цитируешь. Твоя настольная книга – это «Тысяча изречений на все случаи жизни», потому что своих мыслей у тебя нет! Ты пустой внутри, понимаешь? Я всю жизнь проверяю людей, я делаю это даже не по собственной воле – такой меня сделал Бог, или мать, или я не знаю кто. Я такой ходячий лакмус, понимаешь? Меня не все выдерживают, меня почти никто не выдерживает. Потому что я все-таки не из вашего теста, я вся поперек, поэтому вы все и ломаетесь, натолкнувшись на меня. Вы ведь так устроены – вы, благопристойные люди с благопристойными женами, с набором цитат, с обязательными этими вашими этими… вашими этими… этими вашими барбекю, на которых вы решаете свои карьеры! С этими напитками на донышках одинаковых стаканов, одноразовых, одинаковых – что в Белом доме, что в Кремле, что в Барвихе, что у нас в моем родном штате этот, как его, Висконсин! Вы все абсолютно одинаковые мещане, классические буржуа, яппи, средний класс – от председателя школьного клуба и до президента, и у всех у вас страшная пустота внутри! В надежде ее заполнить вы все время жрете, жрете, жрете, вы хватаете и подминаете под себя все, что видите. И когда вам случается вещь, или событие, или человек, который выше вашего понимания, – вы ломаетесь тут же, вылезает вся ваша гниль! Вы начинаете лгать нации, вертеться, как ужи на сковороде, мелко юлить, просить прощения – в вас же нет ничего прочного, ничего мало-мальски надежного! Но при этом вы никак не можете примириться с тем, что эта непонятная вещь вам не принадлежит. Хватать, хватать! Жрать, совокупляться, так или иначе употреблять – вот единственная доступная вам форма общения. «Разговоры об искусстве, разговоры об искусстве»… Более уничижительной формулировки в твоем лексиконе нет! Что для меня жизнь, что для меня единственное ее содержание – то для вас прелюдия, затянувшаяся прелюдия к самому главному! К тому, чтобы… какие там у вас есть для этого глаголы? И все это, конечно, совмещать с женой, с плоской добропорядочной кобылой, которую ты сам же и презираешь, не догадываясь о том, что и она ненавидит тебя! Как тебя можно не ненавидеть, ты, собрание цитат с оправданиями на все случаи жизни!