Текст книги "Медведь. Пьесы"

Автор книги: Дмитрий Быков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Ставка
Трагедия в одном действии

Пьеса написана в соавторстве с Максимом Чертановым

Действующие лица:

АЛЕКСЕЙ.

АНАСТАСИЯ.

ПОЛКОВНИК НКВД.

СОЛДАТ.

ПЯТЕРО В ФОРМЕ.

ОДИН В ШТАТСКОМ.

ЗРИТЕЛИ.

Действие происходит 15 июля 1941 года под Ленинградом и основано на действительных событиях.

Полная темнота в зале. Светлое пятно на сцене, перед занавесом.

ПОЛКОВНИК НКВД (говорит, стоя на авансцене и обращаясь в зал). Все здесь?

Пауза.

Значит, довожу имеющееся. Это дело государственное. Государственное! Всем смотреть в оба. Так, чтобы муха мне тут не пролетела. Каждое слово, каждое движение, кто как посмотрел. От этого зависит… много чего зависит. Нечитайло!

ГОЛОС ИЗ ЗАЛА. Я!

ПОЛКОВНИК. С него глаз не спускать. Какие знаки подает, как реагирует, все фиксировать. Будет что писать – отбирать немедленно. Будет нападать или что – пресекать вплоть до полного. В другом случае себя не обнаруживать. Рюхин!

ГОЛОС ИЗ ЗАЛА. Я!

ПОЛКОВНИК. С ней то же самое. Как повернулась, как села. Если чего пропустишь, потом не жалуйся. Всем смотреть! Каждое слово слушать. Вы не дети, я не нянька. Время сами знаете какое. Тут такое может быть, что костей не найдут. Теперь слушать всем, я зачитываю сопроводительное. Это то, что на них прислано. (Раскрывает красную папку.) Так, история болезни. Муромский Алексей Петрович, 1901 года рождения, из служащих, беспартийный, до марта 1937-го инженер завода имени Кирова, разведенный, детей нет. Наличие наследственных заболеваний, кроме гемофилии, отрицает. (Отрывается от чтения, поднимает палец.) Ге-мо-фи-ли-и! В марте 1937-гo перенес пневмонию, после чего заявил врачам шестнадцатой горбольницы, что желает сделать признание и является царевичем Алексеем, укрывшимся от возмездия. При ликвидации семьи последнего царя был якобы чудесно спасен и проживал в Киеве под чужим именем, получив паспорт при помощи связей, раскрыть которые отказался. Бред устойчивый, систематизированный, с мотивом преследования. Утверждает, что помнит схему расположения комнат во всех дворцах. На плече характерный шрам от пулевого ранения, происхождение шрама приписывает расстрелу, был якобы ранен и выхожен крестьянами. Контактен, критичен, с персоналом любезен. Бывают приступы подавленности. Слезлив, эмоционально лабилен, жалобы на постоянный голод, капризы, требования изысканной пищи. Рассеян, легко утомляется. Позволяет себе высказывания антисоветского характера, в основном в связи с Гражданской войной. Носогубная асимметрия… ну, это так… А, вот: утверждает, что как наследник престола знает пути к спасению Отечества. Объективно: так… ну, это вам не надо. Шизофрения. Ну, это мы будем смотреть, какая там шизофрения… Неопрятность, сознание разорванное, концентрация слабая. Утверждает, что знает французский язык. При проверке специалистом обнаруживаются знания в объеме четырех классов средней школы. Объясняет, что многое забыл. Рассказывает вымышленные подробности царского быта. Лечение принимает.

История номер два. Михайлова Анастасия Петровна, точная дата рождения неизвестна, социальное происхождение неизвестно, без определенных занятий, детей, с ее слов, нет. Наличие наследственных заболеваний отрицает. Арестована в 1927 году по делу антисоветской группы розенкрейцеров, (Поднимает палец.) Ро-зен-крей-це-ров! Это германский шпионаж в чистом виде! (Читает далее.) Выдавала себя за царевну Анастасию, чудесно спасшуюся после расстрела. В кружке розенкрейцеров была предметом поклонения, жила на пожертвования. По освидетельствовании переведена для пожизненного наблюдения в психиатрическую лечебницу номер девять. Устойчивый паранойяльный бред без слуховых и вис-це-ральных галлюцинаций… Висцеральных! Обычно сознание ясное, проявляет хитрость… Ну, это мы будем смотреть, какая хитрость. Развитие без патологии, легкое истощение… так… менструации регулярно, болезненные… так… утверждает, что знает французский язык… контакты и родственники не выявлены… так… мышление паралогичное, с элементами резонерства. Слезлива, обидчива, эротические фантазии о близости с врачом. Постоянно прячет пищу под матрас. Жалобы на голод, на отсутствие общества. С другими больными ровна, намекает на высокое происхождение, о подробностях не рассказывает. Суицидальная попытка в январе 1935 года. С интересом прочитывает газеты, делает записи якобы по-французски, но в действительности бессмысленные. Любит и поливает цветы в отделении. Носогубная… ну, дальше по специальности.

Теперь так: они не знают. Им сказали обоим, что повезли в Москву на переосвидетельствование. Он, значит, прибыл с лечебницы в Киеве, она с лечебницы номер девять в Ленинграде. Они лечение тут не получают, чтобы ясное сознание и все такое. Поэтому у них возможно буйство и вплоть даже до попытки бегства. Вы сами должны понимать, что мы их обязаны сдать живыми, а дальше будет поступлено сообразно как надо. Поэтому в случае их каких-то действий – не до смерти. Это ясно? Не до смерти.

Что я намерен вам довести? Я повторяю, что это дело государственное. Если бы оно не было, то оба уже были бы понятно где. Раз зачем-то держали, значит, надо. Они под особым наблюдением обое, с самого начала, и о них докладывалось туда, куда, сами понимаете, просто так не будут. Сейчас будет очная ставка, весь результат пойдет туда же. Вы люди собрались серьезные, я вам тут азбуку рассказывать не буду. Но время вы сами видите какое, все на разгром врага и вообще. И хотя мы разгромим, конечно, врага… (Оглядывается.) Но сами понимаете, сейчас любая мелочь может иметь. Она такое может иметь значение, что некоторые могут полететь очень далеко. Если в такое время им сделана ставка, то это значит, что не просто так. Это всякое может быть. И я хочу, чтобы вы осознавали. Все, что тут сейчас будет, никто не должен знать вообще. Если одно слово просочится, то вы будете известно где. Вы нигде уже не будете. Одно слово! Все, что сейчас будет, – это никому. Ясно это? Я всех спрашиваю: ясно это?

РАЗРОЗНЕННЫЕ ГОЛОСА ИЗ ЗАЛА. Так точно!

ПОЛКОВНИК. Вольно, дальнейшее вам будет доведено.

Занавес раздвигается. Комната: шесть окон, занавешенных зелеными портьерами, конторский шкаф, на нем фикус в горшке, стол, вокруг него десять стульев, на стене огромный портрет Сталина. Солдат вводит Алексея, указывает ему на стул и уходит. Алексей садится, но, как только солдат ушел, встает и медленно обходит комнату. С противоположной стороны солдат вводит Анастасию, в руках у нее вышивание. Солдат уходит. Анастасия стоит и смотрит на Алексея, тот опять встает. Они молча, недоверчиво смотрят друг на друга.

АЛЕКСЕЙ. Здравствуйте. Вы мой доктор?

АНАСТАСИЯ. Нет, это вы мой доктор.

Пауза.

АЛЕКСЕЙ. Вы пришли ко мне?

АНАСТАСИЯ. Да, меня привели к вам.

АЛЕКСЕЙ. Тогда мы должны быть осторожны.

АНАСТАСИЯ. Мы всегда должны быть осторожны. Я иногда бывала неосторожна, и было нехорошо.

АЛЕКСЕЙ. Если мы будем осторожны, нам ничего не сделают.

АНАСТАСИЯ. Это мне всегда говорили и всегда что-нибудь делали.

АЛЕКСЕЙ. Я вас прошу быть спокойной. Мне кажется, я вас знаю.

АНАСТАСИЯ. Мне тоже так кажется.

АЛЕКСЕЙ. Вы изменились, но я вас знаю.

АНАСТАСИЯ. Вы тоже изменились, но мы должны быть осторожны.

АЛЕКСЕЙ. Мы будем осторожны. Мы должны помогать друг другу.

АНАСТАСИЯ. Все люди должны помогать друг другу.

АЛЕКСЕЙ. Вы не очень сильно изменились.

АНАСТАСИЯ. А вы совсем не изменились.

АЛЕКСЕЙ. Я очень сильно изменился. Прошло много лет.

АНАСТАСИЯ (эхом). Да, очень много.

АЛЕКСЕЙ (загибая пальцы). Один, два, три, четыре, двадцать три года.

АНАСТАСИЯ. Мне было семнадцать лет.

АЛЕКСЕЙ. Это ты? Я знал.

АНАСТАСИЯ. И я знала.

АЛЕКСЕЙ. Что ты знала?

АНАСТАСИЯ. Что это ты.

АЛЕКСЕЙ (подозрительно). Откуда ты знала?

АНАСТАСИЯ. Я видела сон.

АЛЕКСЕЙ. Какой сон?

АНАСТАСИЯ. Там была какая-то комната, темная. И стулья, много стульев, все пустые. Вошла я, вошел ты, а прочие так и остались пустые. И я все думала: почему десять, если нас двое? А потом поняла. Потому что нас осталось двое.

АЛЕКСЕЙ. Но я не знал.

АНАСТАСИЯ. И я не знала.

АЛЕКСЕЙ. Мне кажется, я должен наконец… Позволь мне наконец… (Подходит к ней.)

АНАСТАСИЯ. Нет, не надо. Я все боюсь, что это не ты.

АЛЕКСЕЙ. Кто же еще это может быть?

АНАСТАСИЯ. Какой-нибудь… врач.

АЛЕКСЕЙ. Я не врач. Скажи мне, как тебя теперь зовут?

АНАСТАСИЯ. Меня зовут так же, как и звали.

АЛЕКСЕЙ. Я тоже сохранил мое имя. А как теперь твоя фамилия?

АНАСТАСИЯ. Моя фамилия теперь больная Михайлова.

АЛЕКСЕЙ. Это хорошая фамилия, достойная фамилия. Был род Михайловых.

АНАСТАСИЯ. А какая теперь твоя фамилия?

АЛЕКСЕЙ. Я скажу тебе после. Скажи мое домашнее имя.

АНАСТАСИЯ (после паузы, задумчиво). Твое домашнее имя… было… Мася.

АЛЕКСЕЙ (разочарованно). Нет, не так.

АНАСТАСИЯ (смущаясь). Ну конечно, не так! Я тебя проверяю. Твое домашнее имя… было… Скажи мне сначала мое домашнее имя!

АЛЕКСЕЙ. Я первый спросил!

АНАСТАСИЯ. Но я девочка!

АЛЕКСЕЙ (с облегчением). Да, это ты. Когда я тебя обгонял, ты тоже всегда говорила: но ведь я девочка.

АНАСТАСИЯ. А ты говорил: ну и что, ведь я царь!

АЛЕКСЕЙ. Но я и был царь.

АНАСТАСИЯ (смеясь). Над всеми царь, а над девочками не царь. Я вырасту, выйду замуж за принца, принц побьет тебя.

АЛЕКСЕЙ. Я сам побью принца силой русского оружия!

АНАСТАСИЯ. И тут я уже ничего не могла сказать, потому что тоже любила силу русского оружия.

АЛЕКСЕЙ. Никто не устоит против силы русского оружия!

Шевелится портьера.

АНАСТАСИЯ. Ты изменился.

АЛЕКСЕЙ. А ты не изменилась. Я тоже видел сон.

АНАСТАСИЯ. Расскажи.

АЛЕКСЕЙ. Я видел комнату, и в ней много стульев. И там были мы, но не вдвоем. Эти стулья были люди, ты понимаешь? Они смотрели за нами. И я боялся сесть на стул, потому что в то же самое время это мог оказаться человек. И там была ты, но я боялся обнять тебя, потому что ты смотрела за мной. Я думал, что тебя прислали смотреть за мной.

АНАСТАСИЯ. Я не буду смотреть за тобой, я буду смотреть на тебя.

АЛЕКСЕЙ. Так мне можно обнять тебя?

АНАСТАСИЯ. Тебе можно обнять меня, Брюшенька.

АЛЕКСЕЙ (застывает). Так ты помнишь?

АНАСТАСИЯ. Но мы должны быть осторожны.

АЛЕКСЕЙ. Мы будем осторожны. (Бережно обнимает ее.)

Некоторое время стоят неподвижно.

Начиная с этого момента Алексей становится оживлен и почти весел, он обращается к Анастасии нежно, с интонациями тринадцатилетнего мальчика, Анастасия все еще недоверчива.

Я всегда знал, что ты жива.

АНАСТАСИЯ (после долгой паузы). Я не жива.

АЛЕКСЕЙ (весело). Да, пожалуй, я тоже. Конечно, ты права. Я тоже не жив. Но теперь мы вместе и все будет хорошо.

Алексей встает, подходит к Анастасии, опускается на колени и пытается с детскими ужимками ее обнять. Она отталкивает его.

В этот момент входит солдат с подносом, на подносе чайник, чашки, тарелочка с двумя чахлыми бутербродами. Алексей крепче обнимает Анастасию, она перестает вырываться. Солдат ставит поднос на стол.

(Солдату.) Вы забыли сливки. Сестра любит чай со сливками. Принесите, пожалуйста, сливки.

СОЛДАТ. Не положено. (Уходит.)

АНАСТАСИЯ (вырывается из рук Алексея). Я никогда не любила сливки. Это Маша любила сливки. Вы всё забыли, всё перепутали.

АЛЕКСЕЙ (садится снова на свой стул). Ничего подобного. Это ты забыла.

АНАСТАСИЯ. Я ничего не забыла.

АЛЕКСЕЙ. Ты любила сливки. И Маша тоже. А я не любил. Терпеть не мог сливки.

АНАСТАСИЯ. Да, это верно. И папа никогда не любил.

АЛЕКСЕЙ. Папа любил меня больше всех.

АНАСТАСИЯ. Папа любил меня, потому что я была швибзик.

АЛЕКСЕЙ. Кто ты была?

АНАСТАСИЯ. Вы всё забыли. Это не вы.

АЛЕКСЕЙ (становясь подчеркнуто строгим). Мы должны быть осторожны.

АНАСТАСИЯ. Откуда вы знаете, что мы должны и как мы должны? Я ничего не должна. Мне уже не будет хуже. Вы не помните даже швибзика.

АЛЕКСЕЙ. Я помню швибзика. Я проверял вас.

АНАСТАСИЯ. Зачем вам проверять меня, когда – вот? (Закатывает рукав и показывает ему локтевой сгиб.)

АЛЕКСЕЙ. Это может быть у другой, это может быть у многих… Папа больше всех любил меня, потому что я был царь. А швибзик может быть кто угодно. Ты много бегала и смеялась, и поэтому швибзик. А я был коричневый медвежонок, brun, поэтому брюша.

АНАСТАСИЯ. Я знаю, что коричневый будет brun!

АЛЕКСЕЙ (быстро, по-французски). Если вы хотите, чтобы нам сохранили жизнь, вы должны играть со мной и все подтверждать.

АНАСТАСИЯ (по-французски, запинаясь). Мой дом слева, Анна идет на вокзал, вокзал далеко.

СОЛДАТ (входя). Не положено.

АЛЕКСЕЙ. Что не положено?

СОЛДАТ (тупо). Не положено! (Уходит.)

АЛЕКСЕЙ. Он все слышит.

АНАСТАСИЯ. Я вам говорила.

АЛЕКСЕЙ. Я знал. Почему ты говорила эту чушь?

АНАСТАСИЯ. Почему, почему. Должен сам понимать почему. Сам сказал, они все слышат. (Разливает чай.)

Алексей пытается ей помочь, она шлепает его по руке, как маленького мальчика. Оба молча глядят на бутерброды, потом одновременно протягивают к ним руки, их руки сталкиваются. Алексей пытается задержать руку Анастасии, та отдергивает ее.

АЛЕКСЕЙ. И я знаю, кто ты. Я сразу тебя узнал. Я узнал бы тебя даже через тысячу лет.

АНАСТАСИЯ. Голова болит. Доктор, прошу вас, скажите, чтобы мне не давали столько таблеток. От них у меня все время болит голова.

АЛЕКСЕЙ. Хорошо, хорошо. Я скажу, чтоб они не давали тебе таблеток.

АНАСТАСИЯ (светским тоном). Расскажите мне новости. Что там происходит?

АЛЕКСЕЙ. Где?

АНАСТАСИЯ. Там, у них.

АЛЕКСЕЙ (пожимает плечами). Ничего особенного. Что у них может происходить такого, что имело бы для нас значение?

Анастасия внезапно вскакивает, подбегает к первой портьере и резким движением отдергивает ее. Зрителю не видно, что там, за портьерой: по-видимому, пусто. Алексей следит за ней разинув рот. Анастасия задергивает портьеру и возвращается на свое место.

АНАСТАСИЯ (понизив голос и озираясь). А я слыхала, что немцы стоят под Могилевом!

АЛЕКСЕЙ (с искренним удивлением). Немцы? Какие немцы?

АНАСТАСИЯ (шепотом). Вот-вот Могилев будет сдан. Это не мое мнение, так все говорят…

АЛЕКСЕЙ. Боже, я так и знал, я так и знал… В Могилеве у папы была Ставка… (Обхватывает руками голову.) Мы не должны были останавливаться после Брусиловского прорыва… Надо было развивать, развивать… Разве папа не разбил немцев?

АНАСТАСИЯ (берет бутерброд и жадно ест). Ты ничего не знаешь? Ты сумасшедший!

АЛЕКСЕЙ. Я не сумасшедший. Ты не должна говорить, что я сумасшедший!

АНАСТАСИЯ (невозмутимо ест). Ну конечно, ты сумасшедший. Ты до сих пор думаешь, что папа разбил немцев.

АЛЕКСЕЙ. Нас бомбили, но я не думал, что это немцы.

АНАСТАСИЯ. А кому же еще нужно нас бомбить?! Немцы – враги России. Мы не добили тогда немцев, потому что мы добили нас. Если бы нас тогда не добили, то мы добили бы немцев, и тогда бы нас не бомбили. А ты сумасшедший и ничего не знаешь.

АЛЕКСЕЙ. Нет-нет, я все знаю. Я проверял тебя.

АНАСТАСИЯ. Так вы меня опять разыграли!

АЛЕКСЕЙ. Ну да, как тогда, с розовой собакой.

АНАСТАСИЯ (поднимает голову и изумленно смотрит на Алексея). С розовой собакой… Боже мой… но ты так переменился, я бы никогда… Нет, нет…

АЛЕКСЕЙ. Наконец-то!

Анастасия протягивает руку и кладет ее на руку Алексея. Они держатся за руки. Вдруг Анастасия выдергивает свою руку.

АНАСТАСИЯ (с внезапным отчаянием). Мой бедный, глупый мальчик, мальчик Брюша… Неужели ты не понимаешь? Если они узнают правду, они нас убьют.

АЛЕКСЕЙ. Они не посмеют.

АНАСТАСИЯ. Я говорила им правду, потому что хотела умереть, но теперь я не хочу.

АЛЕКСЕЙ. Ты не умрешь.

АНАСТАСИЯ. Они все подслушивают. (Указывает на окна.)

АЛЕКСЕЙ. В этом все и дело. Это самое главное, ты понимаешь? (Раздельно, как ребенку.) В этом все и дело. Ты должна говорить все, что хочешь, но мы должны быть осторожны. Ты должна говорить так, как можешь говорить только ты.

АНАСТАСИЯ (медленно догадываясь). Я видела сон про дворец…

АЛЕКСЕЙ. Правильно, правильно!

АНАСТАСИЯ. Мне снилось… что мы гуляем по нашему дворцу.

АЛЕКСЕЙ. Ну конечно! По нашему дворцу!

АНАСТАСИЯ. И там, в нашем дворце… была розовая собака.

АЛЕКСЕЙ (с досадой). Розовая собака, розовая собака… Это все глупости! Ты видела Григория?

АНАСТАСИЯ (повторяя, словно загипнотизированная). Да, я видела… Григория…

АЛЕКСЕЙ (наводя ее на мысль). И что же Григорий?!

АНАСТАСИЯ. Григорий… у нас был такой больной… да, такой больной. Но потом его выписали.

АЛЕКСЕЙ. Он не был больной! Он лечил меня, я помню! Ты все лжешь, что он был больной!

АНАСТАСИЯ (виновато). Ну конечно, не больной. Это был такой врач, он лечил тебя, я помню. Но его потом выписали. Врача же тоже могут выписать, был врач, потом выздоровел, его выписали!

АЛЕКСЕЙ (в искреннем ужасе). Что они с тобой делали?!

АНАСТАСИЯ. О… они многое со мной делали. Многое, многое. Но теперь мы вместе, да, и все позади?

АЛЕКСЕЙ. Сколько времени ты… у них?

АНАСТАСИЯ. Много, много. После того как мы с тобой убежали… после того как нас вывел матрос… ты же помнишь, как нас вывел матрос?

АЛЕКСЕЙ (в отчаянии). это тебя вывел матрос! Меня спрятал солдат!

АНАСТАСИЯ (лихорадочно перестраиваясь по ходу). Ну хорошо, после того как тебя спрятал солдат, меня вывел матрос. И я жила в Петербурге как дама. Он поселил меня у себя и содержал как даму. Но я болела очень долго, пойми. Я плохо помню. Я помню только, что он однажды не пришел, ушел и не пришел, а я была еще очень слаба и осталась без средств. Я все помнила, но как бы сквозь сон. И тогда добрый старичок, сосед, взял меня к себе. У него были очень славные люди, все они поклонялись мне. Они говорили, что я чудесно спаслась, что я чудо. Мама тоже мне говорила, что я чудо. Я чудо?

АЛЕКСЕЙ (равнодушно). Ты чудо.

АНАСТАСИЯ. Потом их всех куда-то увезли, а меня стали лечить. Это было давно, меня уже много лет лечат. Уже почти столько лет, сколько мне было… тогда.

АЛЕКСЕЙ. А меня недавно. Я никому не говорил.

АНАСТАСИЯ (с живым интересом). Почему же ты сказал?

АЛЕКСЕЙ. Я подумал, что умираю, и решил сказать.

АНАСТАСИЯ. Но ведь ты не умер?!

АЛЕКСЕЙ. Кажется, нет. Нельзя же допустить, что после смерти… вот это.

АНАСТАСИЯ. Почему же нельзя? После смерти все можно допустить. Я очень грешна. Я однажды взяла эклер и не сказала.

АЛЕКСЕЙ. Я люблю эклеры. Если бы я стал царь, я бы ел одни эклеры.

АНАСТАСИЯ. Я помню, помню… Бедный мой мальчик… Когда мы выйдем отсюда, я куплю тебе тысячу эклеров… Помнишь, как однажды мы играли в прятки в комнате у maman, и я тебя нашла, и ты проиграл мне пять эклеров? Эклеры – это очень вкусно, в особенности шоколадные! Ты сидел вот здесь. (Резко поднимает скатерть.)

Под столом сидит человек в форме. Он встает, одергивает китель и смущенно уходит.

АЛЕКСЕЙ. Откуда ты знала, что он там?

АНАСТАСИЯ (гордо). Я всегда все знаю! Я ведь и тебя тогда нашла! Теперь он должен мне пять эклеров. (Кричит в зал.) Слышите? Вы должны мне пять эклеров!

АЛЕКСЕЙ. Зачем тебе эклеры? Ты любила безе и птифуры. Я куплю тебе сто тысяч безе и двести миллионов птифуров, клянусь.

АНАСТАСИЯ. А тебе снятся сны?

АЛЕКСЕЙ. А как же, конечно. Небось поинтересней, чем тебе. Мне снилось, что я… (Задумывается.) …что меня назначили начальником отдела.

АНАСТАСИЯ (испуганно). Какого отдела?

АЛЕКСЕЙ. Второго отдела комиссариата.

АНАСТАСИЯ. Брюшенька! Какого комиссариата?

АЛЕКСЕЙ. Ну… самого главного.

АНАСТАСИЯ. И что дальше?

АЛЕКСЕЙ. О, у меня было много планов спасения. Очень много. Я их даже записывал, но потом все сжег, чтобы никому не досталось. А дальше была чистка, и меня вычистили. (Стряхивает крошки с одежды.)

АНАСТАСИЯ. Почему?

АЛЕКСЕЙ. Я скрыл свое происхождение.

АНАСТАСИЯ. А какое у вас происхождение? Там, во сне?

АЛЕКСЕЙ. Мой отец был… (Задумывается.) …сапожником. Богатым сапожником. Очень богатым. Очень, очень богатым сапожником. То есть, прошу прощения, он был портным. Очень богатым портным. У него было много…

АНАСТАСИЯ. Итак, тебя вычистили. Что было дальше?

АЛЕКСЕЙ. Дальше меня нужно было казнить.

АНАСТАСИЯ. За то, что ваш отец был портным?

АЛЕКСЕЙ. Да.

АНАСТАСИЯ. Что ж, это справедливо. Расскажи, как тебя казнили.

АЛЕКСЕЙ. Меня принесли в комнату, там было три стула… На один стул посадили папу, на другой – маму… На третий стул они посадили меня… Ты стояла у стены, у тебя на руках был Джимми…

Портьера на втором окне слабо шевелится.

АНАСТАСИЯ (косится на портьеру, шепотом). Нет, нет, замолчи, это не то… (Громко.) Это очень скучный сон, я не хочу его больше слушать.

АЛЕКСЕЙ. На стульях лежали подушечки… Я все думаю: зачем подушечки? Зачем они позволили нам взять подушечки? Такие красивые подушечки, потом очень трудно отмывать с них кровь…

Портьера снова шевелится.

АНАСТАСИЯ. Замолчи, умоляю тебя!

АЛЕКСЕЙ. Они стали читать какую-то бумагу, очень глупую, я не мог понять ни слова… Я поглядел на тебя, ты была бледна и прижимала к себе Джимми…

АНАСТАСИЯ (всхлипывает). Я не должна была брать Джимми с собой…

АЛЕКСЕЙ. Ты не знала.

АНАСТАСИЯ. Знала. Мы все знали.

АЛЕКСЕЙ. Я не знал.

АНАСТАСИЯ. Я не должна была брать Джимми…

АЛЕКСЕЙ. Потом меня что-то горячее толкнуло в грудь, и я упал.

АНАСТАСИЯ (плачет). Нет, нет…

АЛЕКСЕЙ. Я упал, но я был еще не мертвый. Я видел папу и маму, они были мертвые. И Оля, и Маша, и Таня, и ты – все были мертвые. (Косится на портьеру, громко.) Смешной сон, правда?

АНАСТАСИЯ. Смешной?!

АЛЕКСЕЙ (очень громко). Мне часто снятся такие сны, будто я не тот, кто я на самом деле. Будто мой отец был сапожник. Людям часто снится, будто они не те, за кого себя выдают. Будто они не сапожники. Это все из-за Фрейда. Вы читали Фрейда? Он враг советского народа.

АНАСТАСИЯ (не слушая его). Я тоже не была мертвая… Это потому что пуля попала в Джимми… Я не должна была брать Джимми, но я взяла его, потому что думала: они увидят Джимми, и им станет его жалко…

АЛЕКСЕЙ. Молчи, молчи!

АНАСТАСИЯ. Они стали колоть нас штыками… Я видела, как они кололи штыком тебя, но ты не пошевелился, я поняла, что ты умер, и мне стало все равно… Штык уколол меня в плечо, и я закричала… Тогда они стали бить меня по голове. (Закрывает руками голову.) Они ужасно били меня, я просила, чтоб они меня застрелили, но они не послушались… Потом я ничего не помню…

АЛЕКСЕЙ. Ах, замолчи…

Портьера на втором окне опять шевелится.

Алексей вскакивает, подбегает к окну и отдергивает портьеру. Там человек в форме. Он спрыгивает с подоконника, обдергивает китель и уходит.

АНАСТАСИЯ. Однако, доктор, мы отвлеклись.

АЛЕКСЕЙ. Это просто ветер. Там никого не было.

АНАСТАСИЯ. Ну конечно, ветер. Лейтенант зюйд-вест.

АЛЕКСЕЙ (поправляя). Старший лейтенант.

АНАСТАСИЯ. Да, да. Простого зюйд-веста не послали бы. Только старший.

АЛЕКСЕЙ (гладит ее руки). Да, да, успокойся, прошу тебя.

АНАСТАСИЯ. Хочешь, я расскажу тебе, что мне на самом деле снится?

АЛЕКСЕЙ. Хочу.

АНАСТАСИЯ. Чаще всего мне снится, будто мы с тобой играем в лаун-теннис.

АЛЕКСЕЙ. Ты же знаешь, я никогда не играл хорошо в лаун-теннис. Мне не позволяли.

АНАСТАСИЯ. А в моем сне ты играл очень хорошо. Давай сыграем партию, пожалуйста, мне так хочется!

Анастасия вскакивает и тянет Алексея за собой, тот упирается, потом встает. Они становятся друг напротив друга и изображают игру. Алексей посылает невидимый мяч слишком сильно и вбок, он падает на пол возле первого окна. Анастасия подбегает к окну, слегка приоткрывает портьеру и несколько мгновений пристально смотрит на то, что за нею (зрителю не видно). Нагибается, подбирает мяч.

Игра продолжается.

АЛЕКСЕЙ (запыхавшись). Я устал.

АНАСТАСИЯ. Прости меня.

Садятся. Анастасия наливает чай в чашки, разламывает второй бутерброд, половину отдает Алексею. Алексей ест.

АЛЕКСЕЙ. Помнишь, какой вкусный хлеб был раньше?

АНАСТАСИЯ. Я не любила хлеб.

АЛЕКСЕЙ. Я тоже не любил.

АНАСТАСИЯ. Одна Ольга любила хлеб, больше никто. Мама говорила, что любит, но она не любила, я знаю.

АЛЕКСЕЙ. Этот хлеб невкусный. (Доедает и облизывает пальцы.)

АНАСТАСИЯ (протягивает Алексею свою половинку бутерброда, к которой еще не притронулась). Помнишь, как мы делали, когда нам велели есть овсянку?

АЛЕКСЕЙ. Помню. Мы придумывали для себя разные истории.

АНАСТАСИЯ. Ты придумывал, будто твой прибор – это военный корабль, а овсянка – это флот противника, и ты должен его уничтожить.

АЛЕКСЕЙ. А ты придумывала, будто овсянка – это волшебное зелье, если съешь его до последней капельки, станешь самой красивой на свете и научишься летать.

АНАСТАСИЯ. Придумай что-нибудь про этот бутерброд.

АЛЕКСЕЙ. Я придумаю, что это эклер. (Ест и жмурится от наслаждения.)

АНАСТАСИЯ. Вкусно?

АЛЕКСЕЙ. Очень. (Соскальзывает со стула, садится на пол у ног Анастасии, прижимается к ней, обнимает ее колени.)

АНАСТАСИЯ (гладит его по голове). Как ты думаешь, что они с нами сделают?

АЛЕКСЕЙ. Я думаю, если мы будем вести себя правильно, они нас отпустят.

АНАСТАСИЯ. А потом? Куда мы пойдем, когда они нас отпустят?

АЛЕКСЕЙ. Я пойду на фронт. Ведь под Могилевом немцы.

АНАСТАСИЯ. Я тоже пойду на фронт, сестрой милосердия.

АЛЕКСЕЙ. Ты никогда не хотела быть сестрой милосердия. Когда мы играли в войну, ты хотела быть казачьим атаманом.

АНАСТАСИЯ. Да, правда, я забыла.

АЛЕКСЕЙ. Ты рисовала себе во-от такие усы.

АНАСТАСИЯ. Да, да.

АЛЕКСЕЙ. Мы разобьем немцев. В военной стратегии самое главное – все время развивать. Если бы мы развивали после Брусиловского прорыва, сейчас бы под Могилевом были мы, а не они. Я буду развивать, и меня произведут в генералы.

АНАСТАСИЯ. А потом?

АЛЕКСЕЙ (серьезно, озабоченно). Полагаю, я должен буду принять на себя ответственность за мой народ.

АНАСТАСИЯ. Да, ты прав.

АЛЕКСЕЙ. Будет трудно, но я должен справиться.

АНАСТАСИЯ. Ты справишься.

АЛЕКСЕЙ. Я распоряжусь, чтоб у каждого к ужину был эклер.

АНАСТАСИЯ. Ты говоришь, как Мария-Антуанетта.

АЛЕКСЕЙ. А как она говорила? Я забыл.

АНАСТАСИЯ. Она сказала: если у них нет хлеба – пусть едят пирожные.

АЛЕКСЕЙ. А, да-да. Бедняжка. Но у нас будет не так. Кто любит хлеб, тот будет сколько захочет есть хлеб, а кто любит пирожные – будет сколько захочет есть пирожные.

АНАСТАСИЯ (жалобно). А можно мне к ужину безе?

АЛЕКСЕЙ (небрежно). Разумеется. Сколько захочешь.

АНАСТАСИЯ. А что мы сделаем с ними?

АЛЕКСЕЙ. С кем?

АНАСТАСИЯ. С ними. Ну, со всеми. Кто убил папу и маму, и всех…

АЛЕКСЕЙ. Мы их казним. Это будет нелегко. Но я должен справиться.

АНАСТАСИЯ. Ты справишься.

АЛЕКСЕЙ. Нужно будет заказать в Париже гильотину.

АНАСТАСИЯ. Нет, лучше зашить их в медвежьи шкуры и скормить собакам.

АЛЕКСЕЙ. А потом колесовать на площади.

АНАСТАСИЯ. Или сначала колесовать.

Говорят все быстрей и громче, смеются, корча ужасные гримасы.

АЛЕКСЕЙ. А потом посадить на кол.

АНАСТАСИЯ. Сперва выколоть им глаза.

АЛЕКСЕЙ. Потом на костер.

АНАСТАСИЯ. Масло для варки лучше взять оливковое.

АЛЕКСЕЙ. Когда их вздернут на дыбу, они будут кричать, кричать, кричать.

АНАСТАСИЯ. А потом я возьму штык и буду колоть их.

АЛЕКСЕЙ. А кто закричит, того будут бить прикладом.

АНАСТАСИЯ. Они будут умолять, чтоб их застрелили…

АЛЕКСЕЙ. Но их никто не станет слушать.

АНАСТАСИЯ. Обойдемся без гильотины.

АЛЕКСЕЙ. Это будет нелегко.

АНАСТАСИЯ. Ты справишься.

АЛЕКСЕЙ. А всем, кто придет на казнь, будут раздавать эклеры.

АНАСТАСИЯ. И безе.

АЛЕКСЕЙ. Нет, нет, это жестоко.

АНАСТАСИЯ. Хорошо, тогда только эклеры.

АЛЕКСЕЙ. Я не об этом. Ты меня прекрасно понимаешь. Может быть, все-таки ограничимся высылкой?

АНАСТАСИЯ. Да? А с папой, и мамой, и мной, и тобой они ограничились? Зачем они убили папу с мамой?!

АЛЕКСЕЙ. Это же была не их воля.

АНАСТАСИЯ. Они ничего больше не умеют, только убивать. И эти ужасные таблетки. Если мы их не убьем, они перебьют всех. (В зал.) Зачем вы убили папу с мамой?

АЛЕКСЕЙ. И всех, всех!

АНАСТАСИЯ. Мы сироты, нам можно!

АЛЕКСЕЙ. У меня был сосед, там, где я жил. В этой страшной коммунальной квартире. Страшный сосед. Он за всеми следил. Он работал в каком-то учреждении, как они это называют, в каких-то органах. Я думаю, это были органы пищеварения, потому что он все время жрал. Он только за всеми следил. Он всегда следил за мной. Он ненавидел меня так, как будто знал, кто я на самом деле.

АНАСТАСИЯ. Но он не знал?

АЛЕКСЕЙ. И он не знал, и я не знал. Никто не знал. Но ненавидели все. У него была страшная розовая собака, которая тоже меня ненавидела.

АНАСТАСИЯ. Розовая собака?!

АЛЕКСЕЙ. Да. Он однажды обварил ее кипятком, и на этом боку у нее был страшный розовый лишай. Он обварил ее кипятком со зла, спьяну, когда его вычистили из органов. Она подошла к нему лизаться, а он заорал на нее: «Кыш, сволочь!» – и обдал кипятком из стакана. Но знаешь, что самое страшное? Она не убежала! Она дичилась его два дня, а потом все простила, потому что ей некуда было пойти. Она как-то зализала себе бок и стала розовая, но по-прежнему приходила к нему лизаться. Мы обязательно убьем его, мы сварим его в кипятке.

АНАСТАСИЯ. Собака нам этого не простит.

АЛЕКСЕЙ. Простит. Мы дадим ей эклеры.

АЛЕКСЕЙ. И птифуры. (Шепотом, совсем другим тоном.) Ты уверена, что мы ведем себя правильно?

АНАСТАСИЯ. Главное, чтоб они не узнали о нас правду.

Шевелится портьера на первом окне (откуда Анастасия доставала невидимый мяч). Алексей оглядывается. Встает, подходит к окну и резким движением отдергивает портьеру – там стоит человек в штатском, с блокнотом в руках. Алексей и человек в штатском молча смотрят друг на друга. Человек в штатском выходит из-за портьеры и уходит со сцены. Алексей подходит к Анастасии и долго молча смотрит на нее, потом замахивается, намереваясь дать ей пощечину, но не делает этого.

АЛЕКСЕЙ. Ты заодно с ними…

АНАСТАСИЯ. Я тебе все объясню.

АЛЕКСЕЙ. Ты меня обманула.

АНАСТАСИЯ. Так нужно. Я тебе все объясню.

АЛЕКСЕЙ. Ты меня обманула, ты всегда была хитрая, всегда меня обманывала! Когда мы играли в прятки, ты всегда пряталась в комнатах maman, а это не положено!

АНАСТАСИЯ. Я тебе все объясню!

АЛЕКСЕЙ. Вам приказали выведать мою тайну. Вы – агент НКВД, я вас узнал! Вы приходили меня арестовывать! На вас было кожаное пальто!

АНАСТАСИЯ. Господи…

АЛЕКСЕЙ. Это вы убили мою сестру! Убили и заняли ее место!

АНАСТАСИЯ. Прошу тебя…

АЛЕКСЕЙ. Вы немецкая шпионка! Товарищи! Товарищи, на помощь! Товарищи, будьте бдительны! Здесь немецкий шпион! Товарищи, сюда!

Портьеры не шевелятся. Анастасия опускает голову на руки и плачет. Алексей замолкает, ходит кругами по сцене, морщится, жестикулирует, что-то бормочет себе под нос. Несколько раз приближается к Анастасии, смотрит на нее и отходит. Наконец он останавливается и трогает ее за плечо. Анастасия отталкивает его руку. Алексей опять делает круги, опять приближается, садится на корточки перед Анастасией, пытается взять ее за руку – мизинцем за мизинец – с третьей попытки Анастасия позволяет ему сделать это.

Они держатся мизинцами.

Мирись, мирись и больше не дерись…