Текст книги "Медведь. Пьесы"

Автор книги: Дмитрий Быков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

М (абсолютно спокойно). Ну ладно, Дженни! Пока ты говорила, я насчитал уже штук пять цитат! У тебя просто несколько больший опыт по их маскировке. Из Уильямса, из Берроуза, из Радзинского две штуки… мелькнул Сорокин… Я тут тоже зря времени не терял, если хочешь знать. Что мне было делать в последние пять лет? Я читал, Дженни, много читал! Кстати, задним числом обнаружил множество цитат в том, что ты мне тогда говорила. На меня это действовало неотразимо, но ты пойми, Дженни, – я понимал в литературе гораздо меньше, чем в минете. В минете я по крайней мере понимал, что к чему относится, то есть… ну, что с чем соединяется. А в литературе я и этого не понимал, так что даже твоя первая фраза, так меня умилившая, – насчет того, что единственный способ противостоять соблазну – это поскорее поддаться ему… Это же тоже краденое, Дженни! Кто это сказал… Пелевин, кажется… что цитировать – это хуже, чем в драке звать на помощь старшего брата, что вся современная литература – это человек, который просто ходит по арене с портретами великих канатоходцев! Все цитируют, Женя, все, и никто никого не любит!

Но вообще ты молодец. Если угодно, даже появилось какое-то подобие конфликта. Оказывается, у нее есть своя правда. Даже мотив социального протеста, если угодно. Против пошлой респектабельности, да… Эстетам вроде тебя все и всегда кажется пошлой респектабельностью. Простые вещи и простые чувства для них всегда слишком заурядны. Отец любит дочь – пошлость. Муж любит жену – пошлость. Самая большая пошлость – это ходить в магазин, говорить о бейсболе, отдавать ребенка в школу… да ведь, Дженни? То есть накуриться марихуаны и плевать всю жизнь в потолок – это не пошлость, конечно. Отрастить сальные космы и путешествовать автостопом – это высокая свобода. Спать с кем попало – опять же высокая свобода…

Ж. Я бесконечно счастлива слышать подобную критику промискуитета от такого поборника семейных ценностей, как Боб Симпсон. Я также счастлива слышать из его уст филиппики в адрес молодежного нонконформизма. В своей известной арканзасской речи, которую я имела честь готовить ему лично под руководством его пресс-секретаря и счастливого соперника Кена Уистлера, он утверждал ровно противоположное. Впрочем, тогда он нуждался в поддержке молодежи. Цитирую дословно – думаю, эта цитата не будет поставлена мне в упрек: «Вы, именно вы, не желающие жить скучной и рутинной жизнью, отказывающиеся от наследия отцов, жаждущие новых, неформальных и духовных отношений, – станете в будущем становым хребтом нации! Будущее Америки в ваших руках! Это вам суждено построить новую Россию, свободную от пошлых предрассудков! Я сам, между прочим, в юности поигрывал на гитаре!» (В зал.) Приносит из кустов гитару, берет три блатных аккорда, наигрывает начало «Йестедей». Бурная овация, все встают.

М. Да! Да, черт возьми! Ты всегда все умела обернуть в свою пользу! Ну, тогда еще в мою: за то и держали… Но как тебе, дуре, было не понять, что где у тебя проба, проверка, поиск новых ощущений, сексуальная провокация – там может быть любовь, ты понимаешь, любовь! (Стреляет во второй светильник.)

Ж. Слушай… (Вдруг запрокидывается и хохочет во весь голос.) Слушай… у тебя всегда так бурно происходит любовь? Может быть, это наше общее счастье, что ты толком так ни разу и не кончил? Потому что если у тебя во время прелюдии уже успели разразиться два выстрела плюс скандал на весь мир, то что же будет на пике?!

М (взбешенный). А вот это мы сейчас и увидим! Раздевайся!

Ж (продолжая хохотать). Только осторожнее, Боб! Не истрать весь свой заряд, а то ведь, насколько я знаю, там только шесть патронов… Двух уже нет, а ведь я только начала анализировать тип идеального политика! Я боюсь, все кончится, так и не начавшись. Годы берут свое, Бобби! Вон еще лампочка горит…

М. выстрелом разбивает стеклянную дверь буфета прямо над ее головой. Сыплются осколки.

М. Там не шесть патронов, Дженни. Там восемь. Ты всегда недооценивала стариков.

Долгая пауза. Пристально вглядевшись в его лицо и очень хорошо поняв, что дело нешуточное, Ж. медленно расстегивает блузку. Впрочем, не исключено, что такой оборот событий даже интересует ее.

Подожди! Без музыки – это совсем не то! Сейчас будет музыка. (Перебирает CD на комоде.) О! Что я вижу! Сестры Бэрри. И думать не думал попасть в такую ортодоксальную среду. Впрочем, это очень по-вашему, по-еврейски: вы ненавидите все чужие предрассудки, но свято блюдете собственные. Чужую родину можно и нужно высмеивать: ведь мы космополиты! А вашу трогать не смей. Чужую нацию можно и нужно разрушать: ведь мы интернационалисты! А наша священна, мы и браки заключаем только со своими. Знаешь, Дженни, ты много сделала, чтобы мои взгляды претерпели эволюцию подобного рода. Слышал бы это старик Либерман! Либерман, где ты? Ау, Либерман! Внимание, сейчас у нас последует небольшой комнатный холокост. «Ночной портье-2». Неужели тебя это не возбуждает? Сейчас, сейчас… (Ставит диск в проигрыватель, оттуда доносится «Тум, балалайка».) Три-четыре, поехали!

Под звуки «Тум, балалайки» в исполнении сестер Бэрри (впрочем, автор не возражал бы против любого другого исполнения с русским текстом) начинается захватывающий стриптиз – захватывающий настолько, чтобы М., только что горячо ненавидевший героиню, решительно проникся если не любовью, то по крайней мере сильным желанием. Все это время он не сводит с нее ни глаз, ни пистолета.

Песня не успевает закончиться, как М., заблаговременно положив пистолет в холодильник (туда ей никак не дотянуться), валит Ж. на кушетку, стоящую слева от стола. Прочее автор оставляет на усмотрение постановщика, но полагает, что затемнение было бы непозволительной пошлостью. Гораздо уместнее будет простой и натуралистичный любовный акт, с сопением, рычанием, постаныванием и прочими естественными звуками; насколько далеко зайдет дело у артистов – вопрос их личного выбора. Сестры Бэрри под это дело могут еще что-нибудь спеть.

После того как все закончится, герои некоторое время помолчат. Как ни странно, М. чувствует себя в очередной раз проигравшим, Ж., напротив, – стопроцентная, уверенная победительница.

Он встает и начинает при водить свою одежду в порядок. Достает из холодильника пистолет, прячет.

Она лежит неподвижно.

Ж. Ляг, отдохни. Мужчина, который кончил, должен хотеть спать.

М (все еще задыхаясь). Мужчина, который кончил, много чего должен… как мы знаем…

Ж (с ленивой усмешкой). Послушай, а у тебя теперь получается только с пистолетом, да? Только когда ты представляешь себя нацистом, а партнершу – жертвой холокоста? И всегда под музыку? Наверное, тебе больше подошел бы «Хорст Вессель», но «Хорста Весселя» я не держу.

М. Теперь ты скажешь, – это у вас любимый аргумент, – что в антисемиты всегда подаются неудачники.

Ж. Почему? Вовсе не скажу… Вообще… (Приподнимается с ленивой грацией, смотрит на него, не думая одеваться.) …вообще я тебе скажу, что это большая твоя ошибка – обороняться еще до нападения. Политика, вероятно, выработала такой инстинкт, да? Ах ты мой бедненький… Ну какой же ты неудачник? Ты так завелся, у тебя был такой победительный вид… когда треснула дверца этого буфета, кстати, давно мне надоевшего. Все не соберусь сменить. И потом… все так хорошо получилось. (Потягивается.) Может быть, именно чего-то подобного я от тебя все время и ждала, Роберт Симпсон. Если угодно, даже провоцировала. И пять лет спустя мои усилия увенчались триумфом.

М. Да, ты всегда будешь права. И всегда будешь на коне.

Ж. На коне я еще не была. Может, попробуем?

М. Благодарю, с меня хватит.

Ж. Тебе что, не понравилось? Ах ты несчастненький. Пять лет мечтал, а тут обычная тридцатилетняя тетка. И еще в кухне, на кушетке.

М. Почему же, все шло по плану.

Ж. И это все, о чем ты мечтал пять лет? Ну полно, Бобби, я не верю, что ты так мелок. Давай поиграем еще во что-нибудь. А? Неужели ты вот так сразу и уйдешь? Ну хочешь, я поприседаю под музыку? Хочешь, спляшу на столе? Могу минет… разумеется, когда ты опять придешь в боеготовность. Ты знаешь, я даже вошла во вкус. У мужа все замечательно обстоит с фантазией, но ты же понимаешь, еврейская тема в наших отношениях не звучит. Мы же в некотором смысле оба… У меня еще не было подобного опыта. В жизни все надо испытать, нет? Оказывается, быть жертвой насильника не так уж плохо… особенно для женщины, которая уже несколько пресыщена, но все еще хорошо выглядит. Конечно, у них бы никогда ничего не получалось, если бы нам самим это не нравилось.

М. Имея в виду мужчин?

Ж. Имея в виду антисемитов.

М. Рад, что доставил тебе удовольствие.

Ж. Слушай, что ты дуешься? Лучшее средство обороны – нападение, не так ли? По идее, обижаться должна я. Может быть, тебе для полного удовлетворения надо еще пострелять? (Смеясь.) Ну давай… можно в меня… в конце концов, если мне понравилось быть жертвой, может, понравится и этот последний опыт…

М. Да нет, Дженни. Достаточно. Но знаешь… сразу уходить я действительно не собираюсь. Мне хотелось еще кое-что сказать тебе напоследок.

Ж. Почему напоследок, Бобби? Ты ведешь себя как заправский еврей. Я бы даже сказала – как сионист. Как Гусинский и Березовский вместе, Бобби. Ты прощаешься и не уходишь.

М. Нет, Дженни. На этот раз ухожу. Теперь между нами все кончено. (Невольно смеется.)

Ж (тоже хохоча). То есть кончили оба.

М. Ну да. И как раз между нами, то есть в прямом контакте. Без всей этой патологии… с сигарами, с платьем… (Внезапно серьезнеет, и тут мы видим, что это действительно не очень молодой и очень умный мужчина, когда-то руливший большой страной.) Но вот что я хочу тебе сказать, Дженни. Я сделал с тобой все, что хотел, Дженни. Но я никогда не любил тебя, Дженни.

Ж (уязвлена, но все еще сохраняет ленивый и иронический вид). По-моему, это прямой плагиат.

М. Ну конечно. Только это не я краду у тебя, а ты в своей книге все украла у меня. Я не такой дурак, Дженни. И я очень хорошо видел, как ты смотрела мне в рот. Все эти разговоры про девушку, которая испытывает мужчин, проверяет президента… коллекционирует впечатления… все это сказки для идиотов, Дженни. Борис Акунин. Даша Асламова, даже сказал бы я.

Ж. Ты много успел прочитать…

М. Да, я быстро читаю, особенно всякую дрянь… Но твою книгу, Дженни, я читал внимательно. Я отлично видел, как и где ты врешь. Ты врешь осторожно, грамотно и с полной видимостью честности. Ты начинаешь с полуправды, с крошечных штришков, а кончаешь тем, что подменяешь все и всему сама веришь. Ты и впрямь почти поверила, что никогда не любила меня. Но я очень хорошо помню тот вечер в Хьюстоне. Помню этот полусвет, помню твои глаза… Знаешь, от чего я тогда покраснел?

Ж. Ну естественно, от смущения. Тебя же соблазняли… практически в открытую… Как не покраснеть?

М. Да ладно тебе! Что за игрушки, в конце концов… Покраснел я, дитя мое, от того, что за две минуты до тебя от меня выбежала Сисси Джеймс.

Ж (упавшим голосом). То есть ты хочешь сказать… Ты хочешь сказать, что это все правда? Про Сисси?

М (с досадой). Господи, ну конечно. Мы же вместе учились в Гарварде, так что еще с тех пор… Потом она переехала в Хьюстон, и я использовал всякий предлог, чтобы там оказаться. Не то чтобы уж ахти какая любовь, но так себе… ностальгическая привязанность. Поговаривали, конечно, но так, – с твоим скандалом не сравнить. Она прибежала ко мне после этого выступления… дурацкого, никому не нужного выступления перед автовладельцами. Прибежала смеющаяся и цветущая: ей ведь теперь так мало было надо – крошечный знак внимания, открытка, или чтобы я рукой помахал с трибуны персонально ей… И сказала: Боб, я так счастлива, ведь это же не измена, правда? То, что у меня есть Майкл, то, что у тебя есть Барбара, – это же не мешает нам быть иногда счастливыми, ладно? Я приду вечером… И убежала, все еще молодая в сорок лет, красивая, пахнущая свежестью, – есть, ты знаешь, такой тип женщин, заряженных страшной витальной силой. И тут входишь ты, Дженни, полуувядшая в двадцать три года, томимая бесплодными мечтаниями… И тогда я сказал себе: как ты смеешь мечтать о том, чтобы сделать счастливой свою страну, если не можешь сделать счастливой одну эту девочку? Эту маленькую девочку, которая прочла три с половиной книжки и думает, что она знает все про всех? Сделай ее счастливой, подари ей одну незабываемую минуту. Поцелуй ее, и она не забудет этого никогда. Что тебе стоит взять у нее подарок – этот смешной и нелепый галстук, который она подложила тебе на стол в день Благодарения? Что с того, что потом ты наденешь этот галстук на саммит большой семерки, и все тебя засмеют? Что с того? – ведь ей и всей ее огромной, крикливой, честолюбивой родне, которая в лепешку расшиблась, чтобы дать девочке образование, это будет бесконечно приятно! Ведь, может быть, весь огонь своего очага, все пламя своей жалкой, неистребимой, жадной жизни они пронесли сквозь холод и ужас мира только для того, чтобы ты сейчас поцеловал эту девочку. На эту девочку мало кто обратит внимание, у нее масса комплексов, экстравагантные манеры, заурядная внешность, дикий вкус, большая задница, но эта девочка любит тебя, тратится на бог весть какие духи, а я знаю, сколько у нее родни и сколько платят рядовому спичрайтеру… Сделай это, и она не забудет тебя. Если ты не можешь сделать такой ерунды для одной девочки, Боб Симпсон, что ты можешь сделать для двухсот миллионов человек? И я подошел к тебе, Дженни, и взял тебя за плечи, и, стараясь не замечать твоих душных и ужасных духов «Опиум», поцеловал тебя в жирно накрашенный рот. Понимаешь? В жирно накрашенный рот. И ты все пыталась отвернуться, но потом задрожала в моих руках, и закрыла глаза, и застонала совершенно по-блядски, как стонут в самых ширпотребных фильмах. В таких ширпотребных фильмах, в которые еще вставляют пару расхожих цитат, чтобы выдать их за кино для умных.

Ж (презрительно). И наш общий друг немедленно встал по стойке смирно – вероятно, от сострадания к несчастному американскому народу, который ты так снисходительно осчастливил…

М. Я нормальный мужчина, Дженни. Я не из племени твоих ровесников, привыкших к относительности всех истин. Я вырос в Теннесси, Дженни, в консервативной семье. Я не успел пресытиться сексом и отравиться наркотиками. И когда в моих объятиях оказывается молодая, полная желания девушка, пусть даже безвкусно накрашенная и душно надушенная, – у меня встает, Дженни. Все-таки у тебя неплохие природные данные – даже несмотря на все, что ты делала с собой. Вот почему сейчас ты выглядишь даже лучше.

Ж (задетая всерьез и уже не скрывающая этого). И ты ловил и притискивал меня во всех коридорах Белого дома, чтобы только…

М. Чтобы только, Дженни. Не надо забывать, что на меня работали хорошие осведомители. Однажды мне принесли копию твоего письма, Дженни. Твоего электронного письма. Ты не знаешь, что вся почта сотрудников Белого дома, даже приватная, даже секретная, – просматривается службой личной президентской охраны.

Ж. Коржаковской?

М. Ну да, его за это и поперли… когда все вскрылось… Словом, я прочел твое письмо к Хелен Агнес. Помнишь эту смешную венгерку, твою наперсницу? Интересно, где она сейчас?

Ж. На редкость скучная набитая дура. Полагаю, где-нибудь в Пентагоне.

М. Ну да, в Пентагоне умных и не надо… Так вот, ангел мой, – ты писала, что полюбила одного человека. Одного большого-большого человека, который больше своей должности, больше своих доходов, больше всех в мире. Но тебе кажется, что он ласкает тебя через силу и снисходит до тебя чуть ли не с отвращением, а потому ты все чаще думаешь о самоубийстве и рано или поздно сделаешь то же, что и твой отец… Что сделал твой отец, Дженни?

Ж (словно в трансе). Нет!

М (властно). Что сделал твой отец, Дженни?

Ж. Мой отец… вышиб себе мозги…

М. Правильно, Дженни. Он вышиб – себе – мозги. Оставив твою мать с тобой и братом на руках. И я знал об этом, потому что затребовал полное досье на тебя сразу после того, как ты подарила мне галстук.

Ж (злорадно). О! Теперь я понимаю, почему Израиль чуть не подрался с Ливаном, а русские профукали всю американскую помощь! Потому что президент крупнейшей державы мира вместо того, чтобы заниматься делом, читал досье на спичрайтершу, подарившую ему галстук!

М (совершенно спокоен). Если бы ты научилась что-нибудь понимать, – а в Белом доме у тебя было время чему-нибудь научиться, – ты поняла бы, бедная девочка, что все зависит именно от галстуков, досье на спичрайтеров и прочих приятных мелочей.

Ж. То есть Бараку просто не нравится цвет глаз Арафата?

М. И запах его духов.

Оба хохочут.

Ж (серьезнеет). Да. Забавно. Значит, никогда, ни одной минуты?

М. Никогда, ни одной минуты, Дженни. Я любил сначала Сисси, а потом Барбару. Я и до сих пор люблю Барбару. С ней всегда было о чем поговорить, и она так старалась помочь мне во всем… Она ни о чем не догадывалась, да и не о чем было догадываться. Я ведь все это время продолжал спать с ней, как всегда, – ты знаешь, никаких африканских страстей, но надежная, прочная, доверчивая близость. Вот почему для нее таким шоком была вся эта история… Но ушла она действительно не из-за нее, не думай. Оказывается, ей в самом деле давно нравился Кен. Вот это меня и сломало. Понимаешь, я жалел тебя – и ты написала обо мне грязную, гнусную и высокомерную книгу. Я жалел ее – а она терпела меня из последних сил. Я жалел страну и старался помочь ей, чем мог, – все эти люди казались мне такими беспомощными, все эти почти беспозвоночные, размякшие, как жертва страшного опыта, всю жизнь просидевшая в масле… Ткни – насквозь! И эта размякшая страна с такой железной решимостью вытолкала меня вон, эта страна хохотала над мерзкими публикациями в Daily Shit, эта страна назвала их автора, двадцатипятилетнего Кронштейна, человеком года – за то, что он вывел президента на чистую воду, выведав у его пассии, своей бывшей одноклассницы, всю жалкую правду об их жалких отношениях! Согласись, Дженни, что за такие разочарования я мог бы воспользоваться самой скромной компенсацией. Конечно, я не выстрелю в тебя. Конечно, я не могу выстрелить в человека. И конечно, ты дала мне не потому, что испугалась моего пистолета. Я сделал, что хотел: соблазнил тебя и пнул ногой. Будь здорова, Дженни. Оставляю тебя на попечение мужа – пусть утешит, как сможет. Тебе ведь теперь понадобится утешение.

ГОЛОС ИЗ-ЗА ДВЕРЕЙ. Обязательно утешит.

Ж (все еще голая). Так. Те же и муж.

М1 (входя). Совершенно верно. Те же и муж. Александр Кронштейн собственной персоной. Антракт.

Часть вторая

Декорация прежняя.

Ж., уже в халате, сидит на кушетке и кругообразно массирует свои виски кончиками пальцев.

М. невозмутимо пьет виски.

М1. откровенно веселится над всей этой ситуацией, сидя посреди кухни на табуретке. Он смазлив, невысок, полноват, курчавая голова, блудливая улыбка на гладком лице. В нем чувствуется ум, хитрость, иногда, быть может, и сентиментальность, – но масштаба личности, хоть убей, не чувствуется. Если уж кто родился журналистом, с этим ничего не поделаешь.

М. Значит, так, ребята. Я все-таки ваш президент, хотя и бывший, и потому ответьте мне на один вопрос. Только на один. Мне это важно знать для дальнейшего. У вас, по сценарию, это появление подстроено – или он случайно вернулся раньше времени?

Ж (К М1.). Саш, ты как думаешь?

М1. Нет, ну конечно, случайно. Раньше вернулся из города, управился с делами. Там в машине пакетов полно, я пожрать купил. Скромное семейное торжество на двоих. Мы вас совершенно не ждали. Но там на троих хватит. Тоже придумали – подстроено… Вы еще скажете теперь, что мы вас сюда нарочно заманили… Впрочем, мы теперь ведь можем быть на ты.

М. К чему нам быть на ты?

М1. Ну как же. Все-таки молочные братья.

М (после паузы). Так. И давно ты здесь?

М1. Все пять лет. Мы же с ней уехали. Вместе.

М. Я не про то. Ты давно… здесь? За дверью?

М1. Только что вошел. Делать мне нечего, как вас тут караулить. Нет, честно. Исходим из того, что я только что вернулся.

М. Да… классно придумано.

М1 (с журналистской суетливостью). Что придумано, ничего не придумано, вообще не понимаю, что такое. Сам ворвался, трахнул и еще в претензии. Стоит тут ворчит. Спасибо мне должен сказать. Вообще, что за дела? Могли бы предложить виски… мужу-то… Только мне с содовой. (Лезет в холодильник, видит пистолет.) Так. Очень интересно. Это мне? Все понятно. Коварный план. Мало того что жену трахнул, еще и пистолет подложил. (Достает не очень чистый носовой платок, берет им пистолет, кладет в карман.)

М. Отдай пистолетик-то.

М1. Пистолетик ему отдай. Фиг тебе, а не пистолетик. Это теперь вещественное доказательство. Шантажировал, это… пистолетом угрожал… под дулом пистолета заставил отдаться. Бывший президент сверхдержавы. Это года на два потянет.

М. Поднимай выше.

М1. Ты что думаешь, я твой срок считаю? Твой срок теперь считать не пересчитать, я считаю, на сколько мне этой кампании хватит. Года на два скандальчик.

Ж. Перестань, Крон. Это все глупости. Пистолет действительно его, это подарок мне. Мы его туда положили для смеха. Я отдалась ему совершенно добровольно.

М1. Ты что? Ты вообще… понимаешь, что ты говоришь? Это… я не знаю… мы могли с него ты знаешь сколько иметь? Шантаж – раз; потом, если не выгорит шантаж, это же газетная кампания на два года ми-ни-мум! Это мне была бы лучшая возможность вернуться в профессию, ты понимаешь, нет? Он бы у меня знаешь как плясал? Давай быстро бери свои слова обратно!

М. Поздно! (Достает из кармана диктофон, показывает издали.)

М1 (направляет на него пистолет). Давай сюда!

М. Через мой труп! Ну, стреляй, поросенок! А? Не можешь? Только и можешь бумагу пачкать… говнюк.

Ж (устало). Правда, Крон, хватит. Я бы все-таки хотела, чтобы хоть изредка ты был не только профессионалом, но и мужчиной… немного. Если бы ты его застрелил сразу, это была бы гораздо более эффектная кампания. Лет на пять, я думаю. Тебя бы точно оправдали, а уж слава… слава! Я поменяла бы буфет. (Усмехается.)

М1. Ты что… действительно хотела бы этого?!

Ж. Ну а почему нет? Все-таки интересно. Я бы наконец поняла, что ты на что-то способен. В последние пять лет у нас с тобой так мало всего происходило… Главное событие – поездка в город, в китайский ресторан. Обалдеть! Не забывай, мне все-таки всего тридцать лет!

М1. Ага. Все понятно, все понятно. Жажда приключений. Ты потому и дала ему?

Ж. Откуда я знаю, почему я ему дала. Какая разница. Считай, что я дала ему из чувства справедливости. Все-таки мы с тобой именно на нем сделали… (Обводит кухню рукой.) …все это. Если бы не он, не было бы ни твоей серии в Daily Shit, ни моей книжки, ни Европы…

М1 (ехидно). Европы бы уж точно не было.

Ж (не обращая внимания). Должен же он был получить хоть что-то от нас… взамен разбитой жизни.

М (озадачен). Э! Минутку, минутку! «От вас»… Вы что же, хотите сказать, что это я вам обоим был обязан… всей этой историей пятилетней давности? Вы что, действовали в сговоре?

Ж (еще более устало). Бог мой, ну нельзя же быть таким тупым! С этой неискоренимой наивностью, с этим шестидесятничеством еще управлять сверхдержавой! Нормальный человек сразу бы все понял, Боб. Я любила Крона. С первого класса. По крайней мере, я его любила тогда. Пока не стала с ним жить. Ему надо было раскручиваться. Он и раскрутился.

М (трет лицо). Но, но! Нельзя же так сразу. Я понимаю, темп, ритм действия… все такое… Сегодняшний зритель не может себе позволить психологических рассусоливаний… ему надо сразу: хряп! хряп! Но все-таки, еще раз: ты соблазняла меня по его просьбе?

Ж. Ну подумай, Боб, тут же нет ничего страшного, в конце-то концов. Ты что, не помогал Барбаре? Ты что, не раскручивал ее законодательные инициативы? Все ее идиотские благотворительные фонды, весь этот medical care… Когда один супруг… или возлюбленный, скажем так… помогает другому, – это же в порядке вещей, Боббик! Мы любим друг друга, а ему надо раскрутиться, – да? Что я делаю? Я в администрации президента, пусть на двадцать пятых ролях, но все-таки. Он молодой, авантюрный, он многое может, но ему не дают пробиться. Нужен мощный стартовый капитал. Толчок нужен, понимаешь? И тогда я… (Раздельно, как ребенку.) Попадаюсь тебе. Соблазняю тебя. Рассказываю ему. И мы становимся звездами. Кстати, знаешь, от кого я тогда пришла к тебе в Хьюстоне? Знаешь, как он приводил меня в нужное настроение? «Настоящий аппил, Дженни, – говорил он, и я, кстати, вполне согласна, – исходит от женщины, которая только что». И кроме того, говорил он, я хочу тебя безумно. А у меня было только пять минут, я должна была идти к тебе – и мы, не раздеваясь… Сзади, как сейчас помню… Вот почему я была такая растрепанная, так плохо накрашенная. Мне же пришлось приводить себя в порядок за двадцать секунд. Добежать из своего номера, где был Крон, в твой, где ты отдыхал после выступления… Помню, мне было очень забавно, что вы оба… отдыхаете. Скажи, Боб, ты никогда не кончал во время речей? У тебя так пылко получалось…

М. Да, сильно. Очень сильно. Вы только об одном не подумали.

Ж. О чем, интересно? О твоем разбитом сердце?

М. Нет, нет…

Ж. А о чем же?

М. Да погоди ты, не гони! Сейчас придумаю. А, вот. Вы не подумали о Кеннете Суперстаре. О прокуроре, который вывел меня на чистую воду.

Ж. Ну? И о чем же мы применительно к нему не подумали?

М. О том, что Кеннет Суперстар все-таки по-настоящему любил мою жену. Понимаешь? Мою жену. И уважал ее несчастного мужа, обманутого всеми президента Соединенных Штатов. Вот почему, Александр Кронштейн, тебя вышибли из Daily Shit и возникло то самое дело с наркотиками.

М1 (с ненавистью). Так это твоих рук дело?

М (с усмешкой). Ну… не знаю, рук ли… и даже моих ли… Кеннет Суперстар не мог тебе простить, что ты вывалял в грязи институт президентства. Видишь ли, у вас с ним были все-таки разные задачи. Он меня ловил на том, что я солгал под присягой, а ты – на том, что я трахнул Дженни сигарой. Согласись, что это разные вещи, да?

М1. То есть, то есть, то есть! Так это он мне, значит… тот пакетик с марихуаной!

Ж. Любопытно, да… У тебя всегда были такие ходы – примитивные, но действенные. Всю первую кампанию на этом провел…

М. А я при чем? Это был его ход, чисто его, я узнал только по случаю… благодаря все тому же охраннику… И потом, почерк. Я же знаю почерк. Кеннет Суперстар никогда не подложил бы вещественных доказательств мне, потому что, хорош я или плох, я все же президент Соединенных Штатов. Великая держава и все прочее. Кеннет Суперстар не стал бы заляпывать моей спермой твое платье, хотя бы это и оказалось технически исполнимо. Но фитюльке, тряпке, щелкоперу, бумагомараке подложить пакетик марихуаны – это совершенно по-американски, Дженни! Это нормальный ход! Человек подрывает нам тут институт президентства, а сам курит траву. И, накурившись этой травы, катает грязные пасквили на первое лицо. А ведь ты куришь ее, Крон, я-то знаю, мне тут же принесли на тебя все, что было. И если бы я это опубликовал – кто поверил бы в твои грошовые статейки? Но я решил: нет. Не имею права. Знаешь, чем я отличался от вас всех? Я играл по правилам. Хорошо, плохо – не важно: важно, что по правилам. А для вас правил не было с самого начала, поэтому-то я и проигрывал всегда. Это же так просто, понимаешь?

Ж. Да. Это просто. Все правила – ложь, лицемерие, которыми вы защищаете собственную слабость. По вашим правилам женщина должна стоять у плиты, мужчины курят после барбекю и говорят о футболе…

М. О соккере.

Ж. Ну, пусть о соккере, черт с тобой… А журналисты обязаны пользоваться только вашими источниками. Я все понимаю, Боб. Я за то и любила Крона, что он не играл по этим правилам.

М. Э, э! Не зарывайся, Дженни, не зарывайся! Не надо мне тут, пожалуйста, оборачивать против меня мою же пропаганду. Не я ли в первую кампанию изо всех сил доказывал, что старые нормы отжили свое? Что мир нуждается в новых, более либеральных законах? Долиберальничался, старый идиот. Это теперь я понимаю, что ни от кого ничего не зависит, что это Богу было угодно несколько подзакрутить гайки, а чтобы их подзакрутить, нужно было сначала облажать либерализм на глазах у всех. Тут я и сгодился. Ты понимаешь, я надеюсь, что никто из нас не играет в мире никакой роли? То есть играть-то играет, да текст давно написан?! (В зал.) Вы что, думаете, мы от себя все это говорим? Я, он, она? Ни хрена подобного, это пьеса, и плохая пьеса. Но она уже написана, и от нас зависит только выбор ролей. А сюжет состоит из непрерывного закручивания гаек, потому что конструкция все больше ветшает и разбалтывается. Но вот ведь какая штука – чтобы их закрутить, надо периодически их отпускать. Кое-что разрешать, кое на что смотреть сквозь пальцы… Я только для того и был нужен, чтобы немножко отпустить тормоза. А ты, Дженни, – не обольщайся, пожалуйста! – была нужна на свете только для того, чтобы нация полюбила консерватора. А меня пожалела, по-матерински пожалела, но списала в архив! Понимаешь теперь? Если бы не было тебя, они придумали бы что-нибудь другое. Нельзя же, понимаешь, так просто взять и разлюбить либералов. Написали бы, что у меня на ногах грибок, что я вытащил во власть всех ребят из родного Арканзаса…

М1. Теннесси.

М. Ну Теннесси, хрен с вами совсем… Что вы так цепляетесь за эти реалии, зритель давно следит за действием.

Ж (лениво). Вот действие и давай. А то размышления все эти… о роли личности в истории… Дорвался до книжек на старости лет, вот и самовыражается… Напиши книжку, издай, может, кто и купит. А нам действие давай. У тебя нет еще одного пистолета?

М. Нет. Я думал, на тебя и одного много.

М1. Вот в этом и была твоя беда, понимаешь? Не надо тут молотить про либеральные ценности. Не надо. Все теперь молотят про либеральные ценности, как что – либеральные ценности, другой темы вам не осталось. Нудят, нудят… Ты и речи свои занудные так же строил. Мысли на копейку, разговоров на три часа. Сладкоречивый Боб. У нас в Shit, бывало, как тебя понесет, все извращаются: давайте выпишем из его речи все глаголы, может, смысл выплывет? Пожалуйста, выписываем: хотим, можем, должны, будем, приложим…

Ж. Ты забыл «обустроим». Это был наш фирменный глагол. Когда он забывал, я его специально вписывала во все речи. Такой хороший глагол, уютный. Будто у нас не страна, а один большой курятник. И в нем один большой… как это… куровод. Трепло фиговое.

М (после паузы). Слушай, Дженни, я так и не понял за все это время одного, но главного. За чем я, собственно, сюда и приехал. Ты меня любишь?

М1. Это сильно, да. Это сильно. Не можем взять действием – переводим в мелодраму. Это да, это конечно…