Текст книги "Кукушка"

Автор книги: Дмитрий Скирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Но время разговоров кончилось. Воздух перед травником пошёл разводами и рябью, изрядный кус пространства стал туманен и белёс, потом вдруг лопнул, разошёлся перистыми лепестками, открывая вход в мерцающее нечто или, может быть, в ничто. Медлить смысла не было. Держа перед собою новый посох, травник шагнул вперёд и растворился в звёздной черноте. Через мгновение воздух схлопнулся, и лишь издалека до слуха дерева донеслось едва уловимое: «Спасибо…»

– Не за что… – проскрипел Страж Ворот.

Некоторое время холм окутывала тишина, нарушаемая только шорохом дождя и отдалённым громом. Молнии сверкали редко и довольно далеко, на скалах; близ холма не ударила ни одна.

И вдруг послышался топот.

Скользя и оступаясь на крутой тропе, на вершину выскочил единорог – для дерева это выглядело так, будто его забросило сюда боевой катапультой: каскад прыжков, которым он преодолел последние сажени, сделал бы честь любому горному барану или козерогу. Похоже, и его гроза не миновала: белый зверь вымок до последней шерстинки, борода его свалялась, хвост, живот и ноги были выпачканы глиной. Глаза косили, бока вздымались и опадали, на губах белела пена, только рог – витой, сияющий, блестящий – оставался чист и незапятнан.

Зверь взглянул направо, налево и остановил взгляд своих синих глаз на старом дереве.

«Я опять опоздал…» – с горечью проговорил он.

– О чём сказал? – проскрипело дерево. Янтарные глаза его задумчиво смотрели вверх.

Нависший низким куполом небесный свод ещё клубился тучами, но через них уже проглядывали солнечные лучи. Гроза стихала.

«Почему ты его не остановил?»

– Остановил? Зачем? Он сам… так захотел.

«Он захотел! – возмутился серебряный зверь. – ОН! Что тебе до его хотения? Ты же мог его остановить! Мог, мог! А теперь что? Ты погубишь и его, и нас. Теперь мы не знаем, что будет с нами завтра!»

– Остановка… суть кончина, – философски вымолвило дерево. – Наша ли, его… чья лучше? Кто в силах рассудить? Хуум, хум-хум… Не ты. И в большей степени – не я. Пусть всё идёт как идёт… Не цель в меня свой рог… я не девица, коих ты так любишь радовать и исцелять… Забыл, кем ты был раньше?

Единорог топнул ногой, комья грязи пополам с травой полетели во все стороны.

«Ты ничего не понимаешь, глупый белый ясень! – в бессилии сказал он. – Ничего».

Дерево не шевелилось и некоторое время стояло молча, всё так же уставившись в небо. Струйки холодной воды сбегали по стволу, кора блестела, будто смазанная маслом, и это выглядело странно и нелепо, будто модная обновка на старческой седине. На стороне, где травник вырезал кусок, зияла плешь – бледнее бледного. Единорог стоял и никак не мог отвести от неё взгляда.

Наконец последовал ответ.

– Ты тоже ничего не понимаешь, белый зверь… – сказало дерево. – Мажжай… Лучше взгляни, какой прекрасный дождь… Я десять или двадцать лет не видел гроз… А сейчас, кажется, я даже вижу солнце. Нет, Высокий… это ТЫ ничего не понимаешь.

Синие очи Единорога вновь уставились на дерево, и посторонний наблюдатель мог бы видеть, как отчаяние и удивление в них постепенно сменяются грустью и задумчивостью.

«А знаешь, – вдруг сказал он, – может быть, ты прав».

НИКЕМ

 
Осколок к осколку, как волчье – волку,
Как серебру – звон.
Осколок к осколку, и волчье – волку,
А мне тогда что?!
 
 
Взгляни: а под тем ли
Ты солнцем стоишь?
Клянись же, ешь землю,
Что вместе со мною сгоришь!
 

Эдмунд Шклярский. Клянись же, ешь землю

«Сила сильных – в силе. Слабость слабых – в слабости. Не часто мне встречались исключения. И всё же, думается мне, оные имеются.

Вопрос преодоления – один из главных в нашем деле. Мы всё время вынуждены с чем-нибудь бороться: с алчностью, с животными позывами, идущими от низменной природы человека, с бренным телом, с зовом плоти, с леностью души. Но нам приходится преодолевать как силу, так и слабость, чтоб остаться человеком. Странно. Всем известно: кто скатился к зверю – станет зверю и подобен. Но вот поднимется ли тот, кто поднимался к богу, до него как есть, каков бы ни был этот бог? Я не философ и не богослов, но всё-таки мне кажется, что нет. Каков бы ни был человек, сколь ни было бы в нём достоинств, чистоты и святости, при жизни это невозможно. И бесполезно уповать в этом вопросе на веру, изыскания науки или магию. ТЕМ БОЛЕЕ – на магию, ибо любая магия, как бы ни была она могущественна, не может сделать человека лучше. Всё магическое может быть весьма опасным – это обоюдоострый меч, который может пронзить и хозяина.

По сути, бог, каким бы ни был он обсказан в книгах любой конфессии, религии, а того паче – ереси, наверняка не то, что мы себе представляем. Скорей всего (и это наиболее вероятно) мы вообще не в состоянии понять, что он такое или кто. Сольётся душа с Ним или войдёт в Его царствие или будет биться на его стороне – не суть важно. Но вот какая мысль меня тревожит: ужели всякая незрелая душа, прошедшая какое-то ничтожное число преодолений и исканий земной жизни, потакавшая всему, что в ней таилось гнусного, грешившая, творившая неправое и злое, душа пустая и незрелая, сможет занять место рядом с душою праведника и святого мученика? Ведь вряд ли! Стало быть, и в царстве божием наличествует иерархия? Возможно ли, что бог – отнюдь не целостный господь, а структура наподобие пирамиды: простая, сирень основательная, – снизу, у подошвы; идеальная – вверху, на высоте. Коль идеал недостижим, это вовсе не значит, что к нему нельзя стремиться!

Так что же, значит – будут прощены, станут едины и пребудут, но – каждый на своих местах?

А может, так и должно быть? Может, правы те пророки и ересиархи, кои учат, будто души дважды (и многажды) возвращаются назад, чтобы пройти закалку в новом пламени, духовно вызреть в холоде и мраке середины мира, как вино в бочонке, чтоб вернуться совершенными, и в этом «созревании» есть приближение к богу, понимание вершин? Не значит ли это, что мы все – Его составные части и духовная эволюция всех существ во Вселенной закончится одновременно?

В каждом есть зародыш бога, зёрнышко огня. Как дать ему прорасти?

Я рассуждаю о Создателе, как будто он на самом деле существует, в то время как на самом деле мне это неизвестно. Если я представлю серебряный талер у себя в кармане, это вовсе не значит, что в кармане у меня и впрямь лежит серебряный талер. Но талер суть предмет материальный, и одним движением мысли вряд ли можно его овеществить, в то время как Господь – явление из мира идей, а стало быть, и мыслей. Быть может, представляя себе бога, думая о нём, мы создаём его, а создавая – представляем. Другое дело, можем ли мы познать и осознать столь грандиозную Идею во всей её полноте. Что за бог рождается из наших куцых мыслей и мыслишек, подкреплённых бесконечными жертвами? Не в том ли суть, что осознав его Идею дo конца, мы были бы способны заново создать, а может – и преобразить Всевышнего, как были бы способны материализовать в своём кармане талер, когда б мы досконально знали, ЧТО такое талер, а не просто – тупо вожделели отчеканенного серебра…

Ах, соблазнительная мысль! Пойду-ка я взгляну – нет ли у меня в кармане талера…

Ох горе – нет там никакого талера: у меня в кармане дыра.

Я запутался. Я ищу переполненность, но я не источник, я – веретено. Как это выдержать? Как сбросить намотавшуюся силу? Как вообще получилось, что всё это сосредоточилось на мне? Каким броском Судьбы я оказался в этом странном положении? Вопросов с каждым днём всё больше, а ответов нет.

Эта девица слаба, но, может, только её слабость и сумеет совладать с Силой, ибо я не могу. Я – слаб своею силой. Она сильна своей слабостью. Здесь бесполезно объяснять. Беда, коль всё это уйдёт на воплощение ещё одной религии или на новую безумную войну.

Да минует меня чаша сия».

– Господин Золтан! – позвал от окна толстяк Иоганес Шольц. – Господин Золтан, подите-ка сюда.

Золтан Хагг с недовольным лицом оторвался от исписанных страниц:

– Иоганн, я же сказал, чтобы ты не отвлекал меня. И потом, сколько можно повторять: называй меня…

– Да погодите вы ругаться! – замахал руками Шольц. – Лучше идите и посмотрите, а то я никак не возьму в толк, что там у них такое творится…

Золтан подошёл к окну, некоторое время всматривался в сумрак за стеклом, потом растворил створку и высунулся наружу. На лице его отразилась целая гамма чувств: тревога, гнев, неудовольствие и, наконец, растерянность.

– Шайтан, что они там делают? Это же в том доме, где держат девчонку!

– Вот именно, господин Хагг, вот именно! Я хотел вам раньше сказать, но я не думал…

– Напрасно. Думать иногда бывает полезно.

Золтан сорвал со спинки стула куртку палача, просунул руки в рукава и торопливо начал шнуроваться.

– Подай мне меч.

Иоганес был сама готовность к действию и всё-таки изобразил вопрос:

– Какой меч?

Золтан замер, не закончив движения.

– Ты прав, – сказал он, – об этом я не подумал.

Превратить в тюрьму больничные покои – оказывается, что может быть проще! Сперва из монастырской кельи вынесли лежак и табуретку со столом. Воду из кувшина выплеснули за окно, нарочно выбив треснувшие стёкла, потом разгрохали и сам кувшин. Остаток дня и вечер девушка вынуждена была провести в молитве, стоя на коленях, – стражники не позволяли ей ни встать, ни лечь, а когда накатывала дурнота, без всякой жалости угощали оплеухами. Холодный земляной пол усеивали черепки разбитого кувшина, ноги у девушки к вечеру распухли и почти отнялись. Когда ей наконец разрешили лечь, она едва нашла в себе силы отползти в угол. Весь день Ялка только и могла мечтать о том, чтоб повалиться на пол и забыться, однако сон не пришёл. Земляной пол был холоднющий и сырой, власяница – короткой, грязной и кусачей, от кандалов окоченели ноги. Колени девушки превратились в два сплошных синяка, тело ныло после ударов и уколов. Непривычно и противно мёрзла обритая голова. Сидеть было теплее, чем лежать. Содрогаясь от холода и боли, кутаясь в колючее рубище и подгибая ноги, Ялка вжималась в стену в напрасной попытке согреться, но дымоход был холоден – камин в соседней комнате больше не топили. Она смотрела на своё узилище, которое отсюда, из угла, казалось ей огромным. Стены, сводчатый потолок, окно, геометрические, верные углы… Раньше эта комната казалась ей небольшой, даже тесной – два на три шага. Теперь, когда исчезли все предметы обстановки, келья обрела пугающую высь и глубину. Зачем? Что делать измученной пленнице с таким количеством пространства? Девушка напоминала мышь, забившуюся в угол мышеловки. Ужас и отчаяние в её душе постепенно сменили пустота и безмыслие; темнота и холод исподволь доканчивали то, что не успели доделать усталость и боль, – реальность всё больше становилась похожей на кошмар. От забытья, которое временами снисходило на пленницу, оставались видения и голоса – холодный бред, который не осмысливала голова и не воспринимало сердце. Поэтому Ялка не сразу поняла, что за дверью её камеры в самом деле о чём-то говорят.

А когда поняла, насторожилась.

Бывало, что стражники и раньше трепались от скуки, даже пытались заговаривать с пленницей, но не так, как сейчас: сейчас эти голоса в коридоре звучали раздражительно, даже гневно. До утра было ещё далеко. Ялка заставила себя сосредоточиться и вслушаться, а потом, придерживая цепь, чтоб та не звякала, на четвереньках подползла к двери.

– …а я говорю, что я вас не впущу, – втолковывал кому-то маленький испанец (Мануэль Гонсалес его звали, или как-то так – Ялка распознала его по голосу). – У меня приказ! Не понимаю, Алехандро, ты-то как с ним тут оказался? Что вы замыслили?

– Мануэль, hombre, ты, должно быть, с ума сошёл, – принялся увещевать его какой-то незнакомый голос – развязный, пьяный и тоже с испанским выговором. – Ты неужели не помнишь меня? Неужели не узнал?

– Убери руки… Конечно, я узнал тебя, Антонио. Но даже то, что ты нажрался как свинья, тебя не оправдывает. Есть приказ отца Себастьяна, и я его выполняю.

– Ба! – вскричал поименованный Антонио. – Приказ! Да клал я на его приказы! Fraile, padre, sacerdote[60]60
  Монах, святой отец, священник (нем.)


[Закрыть], знаем мы, об кого они чешут хрен! Приберёг небось телушку для себя. Пусть портит мальчиков. Она же ведьма, hombre, понимаешь? Una Bruja. К ней, наверное, и так приходит искуситель, так разве я не лучше искусителя? А? Вот что я скажу тебе, compadre: перестань махать руками, а лучше открой нам эту дверь, хлебни винца, и пошли с нами делать дело.

– Служба – вот моё дело… Да убери ты от меня свою бутылку!

– Ой, да ладно тебе, «служба»! Тоже мне выискался… Не поверю, что тебе не хочется попарить бабу. Открывай, не дури – от неё не убудет, ещё довольна останется.

– Отойди от двери!

– Убери свои грабли, солдат!

– Отойди от двери, я сказ-зал!.. By Got! Санчес, что ты смотришь? Приструни его!

– Антонио, Антонио, дружище, погоди…

– Да пошёл ты!..

Послышались возня, шарканье ног, пыхтение и ругань пополам с угрозами. Спорщики перешли на испанский, Ялка понимала с пятого на десятое. Потом опять раздался голос на фламандском:

– Эй, право слово, перестаньте… Господа солдаты, что ж вы делаете! Ведь мы же стража, нас ведь сюда поставил отец-инквизитор, неужели его слово для вас ничего не значит?

Тут Ялка, как она ни была и измучена и напугана, нашла в себе силы удивиться, ибо это сказал Михелькин. На пару мгновений в разговоре возникла пауза.

– Заткни своё хайло! – вдруг заорал пришлый испанец так, что Ялка отшатнулась от двери и села на задницу. – Эй, Мануэло, это что ещё за рожа?! А? Ну-ка, пошёл отсюда прочь к чёртовой матери!

– Сам поди прочь! – закричал Михелькин. – Кто ты такой, чтоб здесь командовать? Меня сюда поставил господин десятник, я его приказы выполняю! Господин Санчес, что же вы молчите? Скажите что-нибудь!!!

– Спрячь нож, ты, слизь канальная, отродье курвы, выкидыш, урод, скотина неотёсанная! Капуста брюссельская, кому грозить вздумал! Мануэль, а ты чего молчишь? Где твоя честь? Какой ты, к чёрту, после этого испанец! Белобрысая фламандская гнида плюёт мне в рожу, а ты…

– Он плюёт, потому что он прав, – тяжело дыша, отозвался маленький аркебузир.

– Что?!

– Я говорю: он прав! Убери нож. Мигель, стой на месте! Да что ж это творится… Санчо! Хосе! Что ж вы делаете! Какая муха вас укусила?

– В самом деле, Тони, Фабио, хватит, хватит. Пойдём лучше выпьем, я прикажу принести ещё вина…

– Убери руки! – зашёлся криком Антонио. – К дьяволу вино! Я ему сейчас кишки выпущу! Caramba, где моя наваха… Cobarde traidor[61]61
  Подлый предатель! (исп.)


[Закрыть]! Я так и знал, что вы в Толедо все еретики и каббалисты, прихвостни жидов и мудехаров. Вот оно, твоё лицо! Теперь ты выгораживаешь ведьму. Щенок! Я тебя научу цитировать Писание! Сальватор! Прикрой мне спину! Caramba, сейчас ты узнаешь, что значит морская пехота…

– Убери тесак! Rayo de Dios… Михелькин! Возьми фитиль, зажги от фонаря… Отойдите от двери на пять шагов, или я за себя не ручаюсь!

– Смотри, как ты заговорил! Ещё и пукалку свою наводит. Да я тебя…

– Отойдите или… Я считаю до трёх! Раз… Два…

– Прекратите! Прекратите! – раздался ещё один голос, по которому девушка признала ещё одного стражника – усача по имени Родригес – Клинки в ножны! Клинки в ножны! Пресвятая Дева, Антонио, остынь! Мануэль, сынок, да что ж ты делаешь… на чьей ты стороне?

– Пусть перестанет угрожать мне.

– Чёрта с два!

– Valgame Dios, Мануэль, опусти свою аркебузу! Неужели ты не видишь: это ж хмель в них говорит. Антонио, Сальватор, Санчо! Вы же просто хватанули лишнего, завтра сами будете жалеть, если чего-то натворите! Ступайте в комнату, проспитесь, выпейте воды…

– Ребята! – перебил его Антонио. – Чего мы смотрим? У парня два заряда, но пока он подожжёт свой долбаный фитиль, мы триста раз его порежем на куски! Вперёд!

В коридоре вновь раздались шум и топот схватки, затем удары. Закричали. В темноте закрытой кельи невозможно было догадаться, что происходит снаружи. Залязгало железо, кто-то вскрикнул, на пол повалилось тело. Дверь пару раз содрогнулась от ударов, но удары были вскользь, случайные, всем телом. Девушка, пятясь, торопливо отползла назад к стене, с минуты на минуту ожидая выстрела. Мысли её путались. Она не знала, радоваться или ужасаться этой стычке, ибо непонятно было, что та сулит. Одни её мучители дрались с другими, это, вероятно, было хорошо. Но кто б из них ни одержал победу, они всё равно оставались её мучителями. Это было плохо.

И тут случилось странное. Вдруг накатило старое, давно забытое ощущение: чувство бесконечного провала за спиной. Какая-то дыра опять открылась в сердце, в душу потянуло холодом и мраком, захотелось закричать; она вся сжалась, обхватив живот. Плечи, шея, выбритый затылок – всё заледенело и пошло мурашками от подступившей Силы, будто на голову высыпали чашку колотого льда. От страха и внезапности припадка Ялка обмочилась прямо где сидела и даже этого не заметила, только ощутила липкое тепло на бёдрах и коленях. Она зажмурилась, заткнула уши пальцами, затрясла головой и потому не сразу поняла, что это не у неё в ушах, а в коридоре воцарилась тишина, такая гулкая и звенящая, что было слышно, как потрескивает пламя в факелах.

А когда она отняла ладони, то услышала, как в коридоре прозвучало одно только слово:

– Назад, – громко и отчётливо потребовал кто-то.

Ялка вздрогнула, широко распахнула глаза и выпрямилась, не веря своим ушам. Этот голос…

«…ты будешь радоваться и смеяться без причин, томиться в ожидании меня и трепетать от мысли, что можешь меня потерять, и не чуять под собою ног, когда бежишь ко мне. А я уже не смогу быть один, потому что я поверю. Я буду всегда думать о тебе. Мой заброшенный лес будет всегда открыт для тебя. Твои шаги я буду различать среди тысяч других. Твоя походка позовёт меня как музыка, и я выйду из своего убежища…»

Этот голос она узнала бы из тысячи.

Мысли путались, воображение отказывало. Первым порывом было вскочить и кинуться на дверь, но она сдержалась. «Неужели… Нет. Нет, нет и нет, оставь надежду. Дура, дура… – Она схватила голову руками и стиснула что было сил. – Это невозможно, немыслимо, это сон, это бред, мороки и видения… Наверное, я сошла с ума», – решила она.

– Назад, – уже с угрозой повторил всё тот же голос в коридоре.

Ялка снова вздрогнула, зажмурилась и принялась грызть кулаки.

– Santa Maria de Compostella… – ошеломленно выдохнул кто-то (Ялке показалось, Родригес) и забормотал молитву.

– Он мокрый, – зачем-то сказал кто-то из пришлых испанцев.

– Сам вижу, – ответил ему другой.

– Это он? – вполголоса спросил Хосе.

Определённо.

– Да не может быть! Это, наверное, какой-нибудь монах. Похож просто.

– Говорю тебе – он, лопни мои глаза! Эй, Хосе, ты куда? Хосе, ты что, боишься привидений?

– Ничего я не боюсь! Я пойду принесу алебарду…

Тут тишину нарушил преувеличенно бодрый голос Антонио:

– Что тут происходит? Эт-то что ещё за хрень? Ещё одна фламандская гадюка? Hola, ты откуда тут взялся?

– Антонио, погоди… – попытался образумить приятеля Санчес.

– Сколько их тут у вас подвизалось на службе? – бесновался испанец, продолжая себя накручивать. – Сами справиться не можете? Сальватор, Фабио, вы видели, откуда он сюда пролез?

– Нет. Не иначе, там ещё один проход… или окно.

– Нет там прохода, а окно не открывается… Антонио, послушай…

– Эй! – не дослушав, снова закричал испанец. – Ты кто? Монах? Конверс? Ещё один послушник? По какому праву носишь бороду[62]62
  Бороду в средневековых Нидерландах позволялось носить только дворянам, простолюдины обязаны были брить лицо


[Закрыть]? А? Брось оружие и отвечай, когда с тобой разговаривает дворянин из Кадиса!

Однако обладатель знакомого голоса (девушка сейчас даже в мыслях боялась назвать его по имени) и не подумал выполнить его требование.

– Иди сюда, – спокойно сказал он. – Ты хотел, чтоб тебе открыли эту дверь? Так подойди и открой, если сможешь… «дворянин из Кадиса».

И он разразился потоком слов на щёлкающем наваррском наречии, и слова эти, наверно, были столь обидны, что испанец взревел и очертя голову бросился в атаку. Воспоследовала стычка, столь ужасная, что прежняя, в сравнении с ней, теперь казалась Ялке дружеской потасовкой. Рёв, топот, звон клинков, удары, хрипы, вопли и проклятия раненых слились воедино. Но через минуту шум как будто стих и отдалился, словно бой переместился в караулку или дальше. Но этот голос…

– Что же это? – бормотала девушка. – Что ж это такое?..

Она сидела и дрожала, костяшки пальцев кровоточили, и, когда кто-то окликнул её да вдобавок ещё дёрнул за рубище, не смогла сдержать испуганного визга.

– Кукушка, тихо! Умоляю: тихо!

Ялка развернулась и завизжала опять, увидев подле себя на полу чью-то голову.

– Да тихо же! – взмолилась голова. – Это я! Я… Ох ты…

Что у тебя с волосами?

Голова была большая, грушевидная, лохматая и – что самое страшное вполне себе живая: моргала, двигалась и даже говорила. В окно заглядывала молодая луна, в её призрачном свете не сразу удалось распознать, что голова не ежит на земле, но торчит из земли, точнее из тёмной земляной дыры на месте старого крысиного хода. То был Карел-с крыши.

– Т-ты? – Девушка едва сумела взять себя в руки. От… откуда ты в-взялся?

– Некогда рассказывать, время дорого! – прошипел Карел, наконец обратил внимание на отдалённый шум и грохот, наклонил голову и прислушался. – Это там чего такое?

– Д-д… д-драка, – еле вымолвила Ялка. Её всю трясло.

– Драка?! – изумился Карел, и его широкая физиономия расплылась в улыбке. – Ну и ну! Вот повезло так повезло! Давай скорее лезь за мной, пока они не видят.

– Но т-т… там… – возразила она и попыталась показать рукой. – Там…

– Не время спорить! Хочешь здесь остаться? Лезь, а то застукают! Чёрт, что там у тебя гремит? Ты что… прикована?!

При этих словах Ялка вдруг снова осознала весь ужас своего положения, ощутила холод браслетов, колючую власяницу на теле, выбритую голову и содрогнулась. Как ни странно, это помогло ей вернуться к реальной жизни и хоть немного, но успокоиться. Карел подоспел как нельзя вовремя.

– Н-нет… только цепь на ногах…

– Ползти можешь?

– Могу.

– Так ползи! Или крысы зря старались? Скорее, некогда болтать!

С этими словами Карел развернулся, как пловец в воде, и исчез – только мелькнули ноги в полосатых носках. Ялка обернулась на дверь. Сквозь щели в толстых досках багровели взблески факелов, в дверную щель тянуло дымом. Никакого другого движения в коридоре не ощущалось и не слышалось. Драка, если продолжалась, продолжалась где-то на дворе. Она взглянула на провал под ногами. Крысиный ход…

«Хотим/помогаем, человек/девочка. Подданные трудятся…»

– Поздно, – пробормотала она, обращаясь к голосу, который всё ещё звучал у неё в ушах. – Слишком поздно, Лис… Прости меня, пожалуйста…

По щекам её бежали слёзы.

Но промедление грозило смертью. Ни слова более не говоря, она спустилась в тёмную сырую глубину, сжалась там и загремела кандалами, разворачиваясь головой вперёд. Совсем недавно, часа не прошло, её пугала пустота огромной комнаты и собственная в ней ничтожность. Теперь ей предстояла пытка, полностью обратная. Свет померк, холодная земля объяла девушку со всех сторон. Некоторое время перед взором её плавали круги, какие-то фигуры, знаки и петроглифы, затем глаза сделались бесполезны. Земля ещё не до конца оттаяла, в ноздри били запахи воды и разложения. Где-то впереди, как крот, пыхтел и копошился Карел. Остановился, обернулся: «Ну? Чего ты?» Ялка сглотнула, нащупала перед собой проход и, превозмогая дурноту, стала протискиваться вперёд в вонючей тесноте, изо всех сил помогая себе локтями и коленями и думая только о том, как уберечь живот.

О голове она уже не думала.

* * *

Повозка гистрионов выехала из Брюгге ранним утром. С серого неба сыпался снежок – колючие холодные шарики, похожие на сахарную крупку. Последние дня два стояли холода, кукольник даже подумывал отложить поездку, дабы понапрасну не морозиться, но Йост его отговорил. Во-первых, их искали. В трактире при гостинице, где итальянца угораздило остановиться, теперь всегда торчали сыщики, вещи оттуда удалось вынести только с большими предосторожностями, да и то сундуки пришлось отдать хозяйке за молчание и доставленное беспокойство. Она не возражала. Во-вторых, на холоде стражники ленились и производили не досмотр, а недосмотр, налегали на вино и становились более сговорчивыми. И наконец, в-третьих, у музыкантов были свои резоны выехать в такую рань, и их меньше всего интересовало мнение господина Карла и его малолетних помощников. Поэтому ещё затемно к дому оружейника подогнали крытый возок, запряжённый мулицей, куда сгрузили пожитки, и до восхода покинули город, отдав в воротах поросячий окорок и две бутылки водки. Досмотр занял бы ещё меньше времени, когда бы стражники не прицепились к восседающей на задке повозки маленькой фигурке, с ног до головы закутанной в суконный плащ и тёмную вуаль.

– Разрешение на выезд есть?

– А как же! Вот, извольте.

Стражники приняли бумагу с печатью, повертели её так и этак, переглянулись, почесали в затылке и решили позвать офицера. Фриц нервничал, сжимая-разжимая кулаки, кукольник заметил это и положил ладонь ему на плечо. Наконец показался десятник, изрядно пьяный и в дурном настроении, словно его оторвали от игры в тот момент, когда шёл фарт. Он взял документ, мельком глянул на печать, бросил такой же беглый взгляд на куклу и мутным взором уставился на её владельца.

– А, это вы. Как вас… э-э…

– Моё имя Каспар, – представился Карл Барба. – Доктор Каспар Арно.

Разрешение было совершенно подлинным. Перед выездом Карл Барба за компанию с поэтом и одним из музыкантов разработали детальный план. Для начала подкупили парочку чиновников. Куклу оформили как заказ правителя одного отдалённого герцогства, название которого и имя правителя Карл-баас прямо там же выдумал. По легенде, кукла была сделана для подраставшего наследника. Карл и Йост, вдохновясь тремя бутылками красного, сочинили на этот счёт целую историю. Карл Барба превратился в доктора Каспара Арно, всемирно известного механика и кукольных дел мастера, а Фриц – в его помощника и ученика. Имя выбрали с таким расчётом, чтобы в случае оговорки можно было поправиться, не вызвав подозрений (оба начинались на «Ка»). Карл Барба после долгих размышлений и сомнений решился сбрить свою роскошную бороду, под которой, когда он это сделал, обнаружилась круглая и весьма добродушная физиономия. Часть бороды пошла на волосы для куклы – их пришлось обесцветить и выкрасить. Однако в чём соль, Фриц сумел понять лишь перед самым выездом. Чтоб план не дал осечку, Барба затеял подлог: вчерашним днём он вместе Йостом уже ездил к городским воротам, прихватив с собою куклу, но нарочно «забыл» разрешение. Конечно, их не выпустили, но кукла привлекла всеобщее внимание.

– Что за девка?

– Где? А, это… Это кукла, господа, всего лишь кукла.

– Кукла, говоришь? А ну, разверни. Разверни, разверни, не замёрзнет. А то ищем мы тут одного… тоже с куклами.

– Как прикажете.

Он распахнул плащ, поднял вуаль, и взорам стражников действительно предстала кукла, обликом до изумления похожая на бледную девочку в розовом платьице, тополевых башмачках и кружевном чепце, из-под которого выбивались голубые кудряшки.

Челюсти у всех дружно отвисли.

– О-па…

– Эва…

– Гм.

– Ого!

Воцарилась тишина.

– Ни хрена себе! – наконец сказал кто-то, выразив общее мнение.

– Осторожнее, signores, осторожнее! – вежливо потребовал Барба, когда со всех сторон потянулись грязные пальцы, и пояснил: – Не лапайте: воск! Можете случайно повредить.

Мантия учёного, очки и важный вид, который Барба на себя напустил, сделали своё дело – перечить ему не стали и позвали десятника. Чтобы не было претензий, Барба сам постучал пальцем по груди и спинке кукольной девочки, извлекая звук сухого дерева, а напоследок оторвал и приставил обратно деревянную голову. «Тьфу ты, господи прости, вздрогнули и закрестились стражники, один даже сплюнул. С тем его отпустили, и Барба повернул назад. В тот день ему хотелось, чтоб его запомнили. Своего он добился, и сегодня была вторая попытка. Уже, разумеется, без куклы.

– Даём премьеру! – сказал он.

На тележке не было особых мест, чтоб спрятаться, осмотр её не занял много времени, к мальчишке претензий тоже не возникло, оставшуюся часть повозки занимали инструменты музыкантов и припасы. Сундук был набит маломерными кукольными тряпками, стражники небрежно их поворошили и отстали.

Десятник сосредоточенно изучал бумагу.

– А не известен ли вам, – как бы между прочим сказал он, – некий кукольник по имени Карл, или Карло, что давал недавно представления на площади перед церковью?

– Карло? – равнодушно и с оттенком грубого высокомерия переспросил Барба. – Не имею чести знать такого. Я доктор механики, моя специальность – точные махины, фокусы, kunststück, а не пустая балаганная потреба. А в чём дело?

Игра его сделала бы честь театральному трагику. Фриц сидел как на иголках – взгляд водянистых глаз десятника уже два раза останавливался на нём, но всякий раз ненадолго. Музыканты в ожидании переминались чуть поодаль У ворот, делая вид, что они тут ни при чём, кутались в плащи и передавали друг другу бутылку. Йост на козлах сохранял олимпийское спокойствие. Фриц закрыл глаза, скрестил в кармане пальцы и замер, рисуя перед мысленным взором багровую рожу десятника. «Только бы пронесло. Только бы пронесло…» твердил он про себя. Спину обдавало холодом. Рука под браслетом чесалась.

Десятник сложил ладони на животе.

– Э-э… Покажите-ка мне ещё раз эту вашу… Охота посмотреть.

– Пожалуйста. – Карл-баас с готовностью приоткрыл плащ.

Некоторое время десятник молча созерцал бледное восковое личико, карминовые губки, пронзительные синие глаза и такие же синие волосы, потом сделал знак, что можно укрывать обратно.

– Страсть как похожа на мою младшенькую; покойную, – признался он. – Волосы бы потемнее – и точь-в-точь моя Матильда, как живая. Мороз по коже. Экий вы мастак! На кой она нужна, такая здоровенная?

Карл-баас выпрямился, поправил очки и наклонился к стражнику.

– Важный заказ! – доверительно сообщил он, прикрывшись ладонью.

– Понимаю. Понимаю, закивал десятник, возвращая документ. – Э-э… А что у ей в нутре?

– Она ещё не доделана, – торопливо сказал новоявленный «доктор механики», укутывая своё детище и опуская вуаль. – А внутри… всё как в часах – пружины, шестерни… мехи… – Он сунул десятнику кошелёк. – Вот, это вам. Извольте, так сказать, принять. За причинённое беспокойство.

Десятник шумно вздохнул, обдав сидящих в повозке винными парами, спрятал кошелёк в карман, подозвал караульного и жестом приказал ему пропустить повозку.

– Какого чёрта! – заорал он. – Вы что, глаза пропили?

Стражник растерялся.

– Дык ведь это… волосы…

– Да мало ли, у кого какие волосы! Нам приказано искать каких-то оборванцев – бородатого урода с ниточным дергунчиком и его девчонку в синьке, а не почтенного доктора и куклу, пусть даже с голубыми волосами. И нечего дёргать меня по пустякам! Печать в порядке? В порядке. Бумаги в порядке? В порядке.