Текст книги "Кукушка"

Автор книги: Дмитрий Скирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

– Калабасы, – повторил Антонио и пояснил: – Бутылки из сушёной тыквы. Размером чуть поменьше этого кувшина.

– Звери, – убеждённо подтвердил Пако.

– Так вы нашли золото или нет? – продолжал допытываться Санчес. – Нашли или нет?

– Да как сказать, – замялся рассказчик, – и да и нет. Мы опоздали. Мы пришли на то озеро, но нас опередил другой отряд – он пришёл за несколько месяцев до нас и забрал оттуда всё ценное, когда мы ещё были в плавании. Нам оставалось только подбирать остатки. Мы двинулись дальше в горы, но золота не было и там. Caramba! – Он грохнул кулаком, и подался вперёд. – Что ты знаешь о золоте, Санчо? Золото, оно как призрак. Иногда я думаю, Кортесу просто повезло. Он захватил вождя, и проклятые инки сами понесли ему золото в горстях, а мы рылись в каждой хижине, в каждой помойной яме, прочёсывали озеро сетями и кошками, а находили только золотые безделушки всяких жаб, мышей, тарелки, плошки, погремушки, фигурки их дикарских идолов, всё пустое, дутое… А часто нам и вовсе подсовывали не золото, а сплав из золота и бронзы. Как в руки взять – не отличишь от золота, даже по весу схоже, а пару месяцев на сырости побудет – зеленеет.

– Звери, – убеждённо кивнул Пако и поморщился. Как уже упоминалось, через лоб, скулу и щёку слева у него шёл стянутый, косой, неровно сросшийся шрам со следами грубых швов. Глаз у него каким-то чудом не вытек и даже веко открывалось-закрывалось, но всё равно картина была та ещё. Видно, эти самые «индейцы» чем-то крепко ему насолили.

– Ага. Я же говорю: хитрые бестии. Ни совести ни чести, одно слово – язычники. Ты бы видел, какие горы костей валяются в их храмах! И это при том, что почти везде стоят церкви. Sangue de Cristo! Вот где настоящая кухня дьявола, вот где настоящие еретики! Все ругают мавров, да мавры по сравнению с ними – безобидные младенцы!

Родригес ухватился за кувшин и подмигнул приятелям.

– Но ты-то добыл себе золотишка, hombre, a?

Антонио махнул рукой:

– Чего скрывать: мешочек-другой привёз. В банке лежит, меня дожидается. Мало, конечно, хотелось бы побольше, да ладно.

– Что ж ты в армии тогда?

– Amigo, – усмехнулся он, – ты же не хуже меня знаешь: денег много не бывает, а война – дело прибыльное.

– И-эх! Вот помашу алебардой ещё годик-другой, вернусь в Валенсию и заживу как человек. Куплю себе домик возле Альбуферы с апельсиновым садом и виноградником, женюсь, заведу детишек, буду трескать паэлью, пить вино. Удить рыбу и вспоминать, как воевал. Эй, как тебя… монах! Чёрт бы тебя побрал, ленивая скотина… Сбегай, принеси еще вина.

Незанавешенные окна затопила смоляная чернота; была уже глухая ночь. Предложение Санчеса перекинуться в картишки встретили вяло – после рассказа гостей всеми овладела молчаливая задумчивость. Послушник Аристид принёс наполненный кувшин и зажёг в поставце новую свечу – прежняя догорела до самой розетки. Десятник Киппер уже спал, растянувшись на лавке. Сальватор очистил луковицу, откромсал себе хлеба, ветчины и сыра и шумно принялся жевать.

– Да, вот жизнь! – мечтательно проговорил Санчес. – Сражения, походы… золото… Слушай, Антонио, а бабы там какие?

– Бабы? – Виньегас проглотил кусок и задумался. Бабы разные. Как везде. По большей части ничего, хотя попадаются и уродины. Одеваются в шкуры, а где победнее – прикрывают стыд травой и соломой. И до этого дела охочие есть. И, слышь-ка, забавно – они ТАМ совсем без волос, хе-хе! А брак у них не христианский. Все индейцы бросают своих жён, если между ними нет согласия, и сразу женятся снова, на ком захотят. А дети у них сосут титьку подолгу – лет до двенадцати бывает или даже больше.

– Это-то зачем? – опешил Родригес.

– Так говорю же: голодно у них там, им не прокормить иначе. А вообще насчёт баб обычаи у них дикие. К примеру, так бывает: мужчины заварят чай из листьев, а перед тем, как пить или вылить, кричат на всю деревню, кто, мол, пить хочет? И если женщина слышит этот крик – замирает на месте. Даже если тяжести несёт – встанет и стоит как вкопанная! И не дай бог пошевелится: побьют, отвар на землю выльют, а что успели выпить, выблюют обратно.

– Иди ты!..

– Истинный крест! А ежели у какой бабы наступают ихние бабские дела, она собирает себе еды и уходит в дальний угол, поелику никто не станет вкушать пищу, ею в это время приготовленную… И вообще, среди индейцев довелось мне видеть разную бесовщину. Так, в одной деревне был мужчина, женатый на другом мужчине, а были они оба подобны женщинам: занимались женскими делами и одевались как женщины. И ладно б, слабаки – нет: они были крепче других мужчин телом, выше ростом, а бросили лук и носили тяжести. И среди индейцев полно таких!

– Срамота! – возмущённо встопорщил усы Родригес.

– Содом с Гоморрой! – разделил его негодование Санчес. – А зачем они так?

Антонио открыл было рот, чтобы ответить, но Хосе-Фернандес его опередил.

– От голода, – сказал он. Посмотрел на Пако и подытожил: – Звери.

Все грохнули и повалились друг на друга, стуча кулаками и кружками; свеча на столе едва не погасла. Хохотали все, включая послушника, который до того только сидел и слушал, время от времени шмыгая носом. Пако покраснел как варёный рак, шрам его налился багровым; некоторое время он колебался – то ли хвататься за нож, то ли всё списать на шутку, пока наконец тоже не рассмеялся. Один лишь Киппер, будучи мертвецки пьян, уже храпел и в общем веселье участия не принял.

– О-ох… – утирая слёзы, простонал Санчес. – Ох, Хосе, утёр нос… А, Тони?

– В точку, приятель! – кивнул он. – Однако, Санчес, гад ты старый, – растравил душу со своими бабами. Одно – болтать, а вот потискать бы сейчас бабёнку… Эх! Да… Ехал за нами полевой бордель, но мы ж на марше, он и отстал. Уже неделю прём как угорелые, куда, бог знает. Осточертело. Вино и то закончилось, не говоря уже о девках, а мне без девки никак невозможно. А тут угораздило – ни одного кабака, ни одного весёлого дома! Con mil demonios, как хочется вдуть! Аж яйца ломит. Недельное жалованье отдал бы за девчонку посмелее… Hola, постой-ка! – Он вдруг Щёлкнул пальцами и повернулся к Санчесу. – Ты же сказал, вы тут какую-то ведьму охраняете?

– Ну, охраняем, с пьяным безразличием признался Санчес. А что?

– Как – что! – Антонио оживился, глаза его засверкали. – Она хоть молодая?

– Ну.

– Хорошенькая?

– Ничего… А почему ты спрашиваешь? Не пойму.

– Hola, muchachos! – Антонио победно оглядел своих приятелей и снова щёлкнул пальцами. – Вот и девка! Что же мы сидим? Идём скорей! Эй, Санчес, где она? Показывай.

– Постой. – Родригес нахмурился ухватил его за руку и усадил обратно. – Так нельзя. Мы ж её охраняем, мы ж не можем её… это… Её уже осмотрели и подготовили, не сегодня-завтра суд. Padre Себастьян с нас шкуру спустит!

– Альфонсо, старый стервятник, не валяй дурака! – Антонио сердито вырвал у него свой рукав и отряхнулся. – Знаю я эти дела, сам в эрмандаде служил… Ничего он вам не сделает, когда болтать не будете. А от девки не убудет – всё равно её сожгут, а перед этим запытают, так пущай порадуется напоследок.

Усы Родригеса задвигались.

– Тони, глупая ты бестия, уймись, побойся бога! Это не по-христиански, добрые католики не должны так поступать!

– По-христиански, не по-христиански! – передразнил его Тони. – Ведьмы что язычницы – для них свои законы писаны. Да у неё, поди, и мужика-то не было, коли они распутничают с дьяволом – его ж на всех не хватит… Аида, ребята! Пако, ты как больше любишь – спереди или сзади?

При упоминании нечистого все поспешили перекреститься. Антонио тем временем уже встал и двинулся к дверям, Сальватор, Пако и Хосе-Фернандес направились за ним. Санчес помешкал, но потом махнул рукой, поспешно нацедил себе вина, одним глотком опорожнил кружку и решительно встал.

Родригес в последний раз попытался его образумить.

– Valgame Dios, Санчо, хоть ты остановись – она же на сносях!

Но тот лишь пьяно отмахнулся:

– Тем лучше. Парень прав, Альфонсо, чего ты? В самом деле – что изменится, если её пощупать? А что беременная, так ерунда, de nada, – они от этого тока мягче становятся… Да и брыкаться лишний раз не будет. Антонио! Антонио?

– By Got… Подождите меня!

Алехандро Эскантадес поддёрнул штаны и двинулся в коридор.

– Санчо! Санчо! в последний раз выкрикнул Родригес и бессильно грохнул кулаком. – Ах ты ж…

Усатый наёмник огляделся, бросил взгляд на спящего десятника, потом на долговязого послушника, который так и сидел за столом раскрыв рот, схватил его за рясу и притянул к себе.

– Escucha me, muchacho, – прошипел он. – Слушай меня, мальчишка. Ты знаешь, где поселили отца-инквизитора? – Послушник сглотнул и закивал так торопливо, что с волос посыпалась перхоть. – Со всех ног беги туда и буди его! Скажи, что дело плохо, что… Ах, чёрт, нет времени. Скажи ему, чтоб шёл сюда, и поскорее – mucho-mucho rapido! Ты понял?

– Я не могу, герре солдат! – заныл Аристид. – Боюся! Мне будить не велено, все спят…

– Canarios! Вот это видел? – Солдат потряс перед лицом послушника мосластым жёлтым кулаком. – Весь нос тебе расквашу, харю всю – живого места не останется… Соmprendes?

– Камперд… Уй, не надо, не надо бить! Я понял, понял!

– Так беги!

Сшибая со стола тарелки и кружки, Родригес вытолкал трясущегося юнца за дверь, наподдал сапогом, а сам, не медля ни секунды, поспешил в то дальнее крыло, где содержали пленницу.

* * *

Как выглядят глаза у дерева?

Как вообще могут выглядеть глаза у создания, которое глаз лишено по определению?

Травник об этом никогда не задумывался. Он видел в своей жизни множество существ, среди которых порой попадались очень странные, чурался всякого создания химер в своём воображении, но о растениях знал если не всё, то многое. Он знал, что есть растения, которые передвигаются посредством ветра или воды, как перекати-поле или ряска, или даже сами по себе, как виноград или вьюнок, которые цепляются и лезут. И что есть растения, которые хватают добычу и проглатывают её, как росянка. Так что руки и ноги у деревьев пусть с некоторой натяжкой, но можно представить. Но совершенно невозможно вообразить себе, как выглядит дерево, которое видит. Первое, что приходит в этом случае на ум, – обыкновенное дупло, затянутое льдом. Второе – глаз, во всём подобный человечьему, то есть подвижный и живой. Однако более всего увиденное травником напоминало смальту или (если брать живое) стрекозиную фасетку, только не зелёную и радужную, а тёмную, как старый мёд или янтарь. «Глаз» у дерева оказалось три – по крайней мере, с той стороны, где травник, их было три; об остальных приходилось только гадать: ствол был непомерно толст, а ветви терялись в вышине. Углубления с «глазами» окружались кольцами морщинистой коры в потёках смоляной живицы и напоминали издали следы, что остаются от обломанных ветвей, но только издали. Движения в них не было, как не было и никакого проблеска мысли, и если в первую минуту травник был уверен, что это глаза и не что иное, то теперь был склонен думать, что постоянное напряжение и жажда действия сыграли с ним злую шутку.

Пока Жуга терялся в догадках и мялся в нерешительности, раздался скрип и по ветвям пронеслось шевеление, хотя ветра по-прежнему не было. В нерешительности травник отступил на шаг, но потом устыдился своего малодушия и двинулся вперёд. Сердце его колотилось, и он пару раз глубоко вздохнул, чтоб успокоиться. Это дерево, сказал он себе. Просто – старое дерево. Разговаривать с деревьями не запрещено. Если окажется, что это что-то большее, тогда и будем думать, а пока давай считать, что это – всего лишь дерево. Если башни белой цитадели иногда цвели, хотя бы раз в сто лет, одно семечко вполне могло занести сюда ветром. Это многое бы объяснило.

– Кто ты? – спросил Жуга, подойдя к дереву вплотную. Положил ладонь на шершавый древесный ствол и повторил: – Кто ты?

Он не надеялся получить ответ, но тот последовал: кора под ладонью еле уловимо дрогнула, рука ощутила глухую, идущую откуда-то из глубины векового ствола вибрацию, и раздался голос, более похожий на скрип: «М-мажжай» Травник от неожиданности вздрогнул. Слово прозвучало и растаяло. Если оно что-то и значило, смысл его остался неясен. Было это слово именем? самоназванием его народа или племени? просьбой? возражением? Жуга не знал. Может, это и вовсе случайный звук, проистекающий от неких естественных процессов? Загадка громоздилась на загадку. Травник нахмурился, опустил голову и поскрёб в волосах. Хмыкнул. Поднял взгляд и вновь почувствовал неловкость оттого, что у дерева нет лица – говорить было некуда. Он снова вгляделся в тёмный янтарь ближайшего «глаза». Показалось или в самом деле мозолистый валик вокруг него сощурился, как будто дерево присматривалось к собеседнику?

Травник выпрямился и приободрился.

– Ты меня понимаешь? – Он повысил голос, словно говорил с глухим. – Эй! Меня зовут Жуга, – представился он и для убедительности опять отступил назад и похлопал себя по груди. – Жуга. Понятно? Я – Жуга. Так меня зовут. Я человек. Мужчина… Яд и пламя, что ещё сказать-то? Я даже не знаю, на каком языке надо говорить, чтоб ты меня понял… Ты понимаешь по-валашски? Нет? А по-фламандски? – Он опять помахал руками. – Дай знать, что ты меня слышишь. Эй!

Он кричал, перебирал все языки, какие знал, вплоть до эльфийского, стучал по стволу, махал руками, прыгал как дурак, но белое дерево упорно не хотело замечать его усилий, а может, просто слишком медленно соображало. Прошло не меньше часа, а результата всё не было, и травник отчаялся. Поразмыслив, он расчистил пятачок земли от листьев и травы и взялся выводить на нём рунические письмена, не без оснований полагая, что сама их древность поможет делу понимания, однако сразу столкнулся с невозможностью изобразить своё имя – звук «ж» в скандинавских языках отсутствовал, а стало быть, и связанной с ним руны тоже не существовало. Пока Жуга соображал, как обойти эту проблему, обращался к франкскому, перебирал созвучия младшего футарка, голос дерева раздался снова.

– Хуумм… – медленно, но на сей раз вполне различимо проскрипел лесной исполин, – Довольно… криков… Подойди.

Травник, хоть ожидал чего-то подобного, всё равно вздрогнул и выругался. Он обернулся, пару мгновений по-новому рассматривал дерево, потом без всяких церемоний сел на землю и скрестил ноги.

– Ты, значит, говорящее, – констатировал он и уселся поудобнее. – Что ж… поговорим.

Рта у дерева тоже не было.

– Хуум… – произнесло оно неясно чем. – Не двигайся… Дай… тебя рассмотреть…

Дерево зашевелилось с шорохом и скрипом и слегка подалось вперёд, не иначе, и впрямь рассматривая собеседника. Жуга постарался выполнить его просьбу и на время «смотрин» остался неподвижен. Мелькнула мысль залезть в карман и перекусить – у травника были припасены на этот случай горбушка хлеба и фляжка с красненьким, но он сдержался. Некоторое время человек и дерево рассматривали друг друга. Продолжалось это довольно долго. Может быть, в конце концов дерево и решило, что собеседник достоин разговора, однако терпение человека лопнуло быстрее.

– Ну, – проворчал Жуга уже без всякого оттенка уважения, – рассмотрел?

– Хуумм, – отозвался древень. – Кто ты есть такой?

– «Хуумм»! – передразнил его травник. – Знаешь что, старый древень? Я не стану тебе ничего объяснять. Если ты задал общий вопрос, то я уже представился, ты должен был слышать. А ежели вопрос касался частностей, наподобие: как я сюда попал, что здесь делаю, так вот, если ты – часть замка, часть вот той крепости, – он указал себе за спину, – ты тоже должен это знать. А если – нет, тогда я больше не хочу тратить на тебя своё время и ухожу. Ну что, будем говорить?

В ответ на это дерево разразилось долгим уханьем и скрипом, в котором травник не без удивления распознал что-то, похожее на хохот.

– Поспешлив, – констатировало дерево, закончив ухать, ахать и трясти ветвями. – Терпения нету. Заносчив… может, даже глуп, хоть таковым и не кажется… Храблив до безрасудничества… Хумм… Похож на человека.

– Я и есть человек, – подтвердил травник.

– Для меня все двоеногие… на одно лицо, – ответствовало дерево. – Я делаю различия меж вами… с набольшим трудом. Вжжау… хумм… Так ты есть то… что безобразит… в старых башнях?

– Ага, значит, ты знаешь, что там происходит! – с удовлетворением констатировал Жуга. – Отлично. Да, это я там поселился. Это меня принёс дракон и здесь оставил. И если ты хоть что-то знаешь, как отсюда…

– Медленнее…

– Что?

Дерево пошевелилось, словно вздохнуло.

– Говори… медленнее…

– Я. Есть. ТОТ, КТО безобразит. В замке, – раздельно, с расстановкой произнёс травник. – Так понятно?

Дерево опять пошевелилось, узоры на его коре задвигались, все три «глазка» теперь уже явственно и живо созерцали травника; Жуга поймал себя на мысли, что всё это напоминает ему одно большущее лицо – одеревеневшее, застылое в неподвижности лицо, будто древень долго-долго, целую вечность пребывал в неподвижности и теперь совершал бессмысленные движения, разминая затёкшие мускулы.

– Мне нужно выбраться из этого места, – сказал Жуга, ибо молчание становилось нестерпимым. – Мне нельзя здесь оставаться, мне нужно в большой мир. Ты слышишь меня, древень? Ты можешь помочь мне выбраться из этой крепости?

Ответа не последовало. Жуга прождал минуты две и уже раскрыл рот, чтоб повторить вопрос помедленнее, но этого не потребовалось.

– Хуумм – громыхнуло дерево. – Эфемер, подёнка… глупая букашка… ты… не понял ничего. Я и есть… крепость.

Травник остолбенел. Как бы он ни воспринимал старое Дерево, такого ответа он не ожидал.

– Что ты хочешь этим сказать? – прищурясь, с подозрением спросил он.

– Хуумм… Непонимание? Странно образно… Хорошо же… я могу изречь ещё раз, глуповидный человече. Аз есмь… крепость. Разумеешь ли… где ты имеешь нахождение?

– Знамо дело, разумею! – крикнул травник, невольно подстраивая свою речь под архаичную манеру, вероятно более дереву понятную. – Катаэр Крофинд, так? Крепость С Белыми Валами. Оплот границы эльфов. Что ещё?

– Оплот границы? Хумм… Да. Частью так. Друм-драумснатха… Но эти крепости людей взялись недавно, шесть кругов… не более. А Скатх… путь в обиталище Народов Тени… он давнее. Таково. Хуумм… Туда дороги проходили мимо. Это место… некогда называлось Соссад… а инако холмом Тары.

– Холм Тары? Погоди. – Жуга наморщил лоб. – Я где-то слышал это слово! Телли мне о нём говорил, или Высокий, или, может, даже Яльмар, но я его точно где-то слышал… Это было королевство, так? Древнее королевство где-то на островах, его ещё иначе называли Темра. Хм… Видно, Тил не врал, когда говорил, что эта крепость была сразу во многих местах… Ну ладно! Пускай это место под холмами сидов раньше было не застава, а королевство. Какая мне разница? Что мне с того? Я хочу знать, как отсюда выбраться, а не как здесь жить.

– Хумм… Не суетись так – ты сбиваешь меня с толку! Обстоятельность… тебе к лицу… ты начинаешь… думать. А поспешливость… дурна и смехотворна. Учись выстаивать. Хуум, хуумм… Горы и всхолмья… обучают возвышению… моря и реки учат глубине… а дерево – терпению. Ты молвил: «Холмы сидов»? Да. Сады сидов. Таково. Мир тишины… Тишина мира… Мир мира… Тишина тишины… Хумммм…

И он умолк. На этот раз Жуга не стал досаждать дереву своими вопросами, а просто сел удобней и стал ждать, когда оно вновь обретёт охоту к разговору. Обрело её дерево, надо сказать, довольно не скоро, но травник уже немного привык к этим долгим паузам и не особо беспокоился.

– Вы, люди… многовероятно, мыслите, что Тара… тоже есть творение людей.

– Я на этот счёт никак не мыслю, – поспешил вмешаться травник, пока за болтовнёй вопрос не успел забыться. – Мне безразлично, кто и зачем создал её или тебя, если на то пошло. Зачем ты это мне рассказываешь?

– Не прерывай… меня. Ты хочешь возвратиться… в Срединный мир? Жуга кивнул:

– Хочу.

– Тогда… тебе придётся… выслушать всё.

Пришлось умолкнуть. Не встретив возражений с его стороны, дерево продолжило.

– Хуумм… Внемли, создание! – торжественно произнесло оно. (Жуга поморщился.) – Тебя века и годы… не было на свете, когда я был саженец. Когда же было семечко… не помню даже я. А древо, от коего я взят… ведёт отсчёт годов к началу мира. Хуум… Сиянье тех дерев… хранит в себе огонь предвечный. Мы есть оплот и сохранение, многомудрость мира в нас. Хуум-хуум… Посему, когда возникла надобность в рубежном королевстве… был заключён договор. Люди с сидами – заботятся и защищают. Я произрастаю, сотворяю, содержу небесный свод и охраняю рубежи… Так было изначально… и в веках. Я был принесён сюда как следствие великого обряда, малым черенком… и здесь я врос. Сия громада…есть моё творение, плоть от моей плоти… Семь белых валов, Медовый Покой, все башни, вся долина – это я. Фет Фиада… преграждает вход в Срединный мир… но надзираю я! Хуумм. Возле моих корней… течёт Источник. Мой ствол ещё хранит шрам Одинова копья. Теперь… пока нет воинов… я жду.

– Яд и пламя, – пробормотал травник, отступая и заново оглядывая древо от корней до кроны. – Так что… ты хочешь сказать, что ты и есть – тот самый ясень? – Ответа не последовало. – Спятить можно… Ладно. – Он взял себя в руки. – А если я скажу, что я тоже воин? Ты отворишь мне дверь?

– Ты – нет, – ответствовал древень. – Ты есть сын человеческий. Такие приходили… редко… но я помню. Каждый раз я с ними говорил. И лишь немногие… могли понять.

– Ты есть зело надутый, старый, выживший из ума деревянный болван, – с толком, с чувством, с расстановкой произнёс Жуга. – Твой замок разваливается, родник давно пересох, а в «завесе» сотня дыр и брешей! Тысяча, яд и пламя, если эльф без всяческих препятствий шастает туда-сюда, а молодой дракон проносит седоков и груз. Что говорить о настоящих врагах, буде они объявятся? Ты даже с погодой не справляешься. Я могу прорвать твою завесу – эту, как бишь её… Фет Фиаду? – в любой момент. Что нужно, чтобы ты открыл мне путь по доброй воле? Тебя связывает договор? Отлично! Давай заключим новый договор – между тобой и мной. Какая тебе разница? Старые хозяева давно ушли. Так выпусти меня, пока я не поджёг тебя к чертям вместе с твоим замком!

Дерево умолкло, словно бы оценивая угрозу.

– Самонадеянно. Отважно. Глупо. Но всё равно я не могу. Это… сильнее меня.

– Сколько мне ещё ждать?

– Нисколько, – после долгого затишья вымолвило дерево. – Коли так… ты волен. Уходи. Но снять завесу не имею прав я.

Травник поколебался.

– Я потеряю память? – спросил он.

– Такова уговорённость. Если ты называешь этот жалкий отрезок времени памятью.

– Для меня этот «жалкий отрезок» – целая жизнь, древень, – резко сказал Жуга. – Ты назвал меня подёнкой, но я, хоть и живу быстрее, ценю своё время не меньше, чем ты. Что мне толку рваться наружу, если я всё забуду? Мне наскучил этот пустой разговор. Мне холодно, я устал, я хочу есть. Если тебе хочется болтать о семечках, саженцах и твоём никчёмном старом долге, я вернусь завтра днём и с охотою тебя послушаю – всё равно мне делать больше нечего. Но это только если никто не придёт меня навестить. Иначе не приду. Прощай. – Сказав так, Жуга развернулся и решительно направился вниз по тропе.

По ветвям дерева пронеслось шевеление.

– Постой… – донеслось ему вдогон. – Воистину, ты негодящий диспутант… Как… ты сказал… тебя зовут?

– Люди называют меня – Жуга, – ответил он, остановился и обернулся. – Реже Лис, прибавил он. – Если где и звали по-другому, я про то давно забыл.

Последовала пауза: вековечный древень усиленно думал.

– А… не… люди?

Травник усмехнулся:

– Обычно они называют меня просто – «человек».

Дерево опять умолкло.

– Я… слыхал… о тебе, – произнесло оно наконец с некоторой, как показалось травнику, задумчивостью.

– Да неужто? – то ли в шутку, то ль всерьёз изумился Жуга. – Каким образом?

– Я… могу заглядывать… в ваш мир.

– И много ты там видишь?

Дерево помедлило.

– Достаточно.

Травник встал и размял затёкшие ноги.

– Может быть, ты чего-то хочешь? Что я должен сделать, чтобы ты мне помог? Принести тебе в жертву глаз? Проткнуть себя копьём и провисеть на тебе семь дней?

Словно в ответ, налетел ветер, тронул крону дерева, рыжим хвостом взметнул волосы травника. Небо посерело. Ещё минута – и по земле зашлёпали первые капли дождя, сбивая в катышки сухие серые песчинки. Дерево и человек смотрели друг на друга.

– Я могу пойти на уступки. Хотя это… не в моих свойствах.

Шли минуты. Травник снова начал колебаться – не уйти ли, но любопытство взяло верх.

– Там мои друзья, дерево, – с нажимом сказал он. – И мои враги. И ученики. Я нужен им. Может статься, если я просижу тут ещё немного, случится беда. Что ты видишь там, дерево? Ты можешь мне сказать?

– Хуумм… задумался древень почти сразу. – Однако… Я не ведаю, кого ты именуешь другом, кого – врагом. Человеки труднопонимаемы… В числе твоих учеников… могут быть враги?

Вопрос застал травника врасплох, и Жуга серьёзно озадачился.

– Теперь, когда ты сказал, – признал он, – я полагаю это возможным. Яд и пламя! Даже более – теперь я думаю, что среди моих врагов у меня могут появиться ученики! Однако хватит. Давай к делу, древень. Что ты там видишь? Мои друзья в опасности?

– И истинно, и ложно. Женщина является твоей другом?

– Подругой… – рассеянно поправил его травник, но тут же спохватился: – Постой, постой… Какая женщина?

– Обе, – туманно отозвался древень.

– Что? – Травник вскинулся и бегом вернулся на вершину холма. – Что значит «обе»? Яд и пламя… – Он схватил волосы в горсть и заоглядывался. – Нет, я больше так не могу… Пусть всё идёт к чертям, мне надо быть там, слышишь? Ты же должен понимать, как это важно для меня!

– Я не лазутчик и не вор. Что ты за страж, если не можешь отличить? Что ты там говорил об уступках?

– Хуум. Я…

– Я согласен! Открой мне границу.

– Кричательный и бестолковый, – вслух посетовало дерево, – как и все человеки. Даже не выслушал. Хумм… Ты по-всякому решил уйти?

Травник не ответил – он уже вовсю хлопал себя по карманам, проверяя имущество.

– Так… – бормотал он. – Меч… чёрт с ним, подыщу себе другой. Еды не надо… травы… да тоже леший с ними, с травами… Что? – Он обернулся.

– Я вижу, мне тебя не убедить. Будь так! Хуумм… Ты выбрал цену. Я открою Дверь. И даже… снаряжу тебя в дорогу.

– И на том спасибо, – бормотнул Жуга.

– Возьми моей коры… она не так тверда и каменнообразна, как на башнях. Ты охоч до трав и сможешь… распознать её достоинства.

Жуга кивнул, извлёк нож и подступил к стволу. Приставил лезвие.

– Где резать? – вопросил он.

– Здесь и режь.

Кусок коры размером с две ладони перекочевал за пазуху к травнику. Было видно, как в месте надреза заструился тягучий млечный сок, своею густотой подобный мёду.

– Благодарю тебя, – с чувством сказал Жуга. Кора под рубахой легонько царапала кожу. – А теперь…

– Погоди… ещё не всё, – остановило его дерево.

В ветвях послышался негромкий треск. Жуга попятился, боясь, что сверху его стукнет чем-нибудь тяжёлым, но опасения его оказались напрасны: оказалось, это боковая ветвь, которая легко и гибко опустилась вниз. Зависла. Замерла. Один отросток отделился. Через миг к подножию дерева со стуком повалился шест, точней, жердина – тонкая, прямая и вполне пригодная, чтобы служить посохом.

Ветка поднялась обратно.

– Дорожный посох, – молвил древень, – вырезают из дерева, из клёна, ясеня или дуба. Не должно страшиться такое изделие ни трав хмельных, ни каменьев грубых, ни собачьего лая, ни крапивы в овраге, ни взглядов шумливых, ни суши, ни влаги, ни дверей молчаливых. Бери мой палец. Ты сражаешься и бегаешь, но иногда бываешь хром… я видел. Тебе, словно молодому саженцу, порой потребен колышек для опоры.

Некоторое время Жуга молча смотрел на неожиданный подарок, затем наклонился, подобрал его и, отступив, поднял взгляд.

– Чем отплатить тебе?

– Обещай… не обдирать с него коры. И так я дал тебе… достаточно.

Травник постоял в нерешительности, перекладывая новый посох из руки в руку, примериваясь к нему так и этак, затем потянул через голову ремень, на котором висела фляга с вином.

– Спасибо тебе, ясень, – сказал он.

– Не стоит… благодарности.

– Наверно, я был несправедлив к тебе. Прости. Я очень спешу. Это правда. Я не могу подарить взамен ничего, что тебе сгодится, разве только это. Э-э-э… – Он поискал глазами. – Чем ты пьёшь?

– Хуумм-ху-хум! – заусмехалось дерево. – И ты зовёшься травником! Пище и воде… рот мой… в моих корнях.

Жуга хлопнул себя по лбу, закивал и опрокинул сосуд. Багряная струя винтом ушла в сырую землю и впиталась без остатка.

Дождь тем временем усилился, густая крона дерева от капель более не спасала; рубаха и рыжая волосня травника были мокры.

– Всё. – Жуга вытряс из фляжки последние капли, заткнул её пробкой, повесил обратно на плечо и встал. Прошёлся пятернёй по волосам. – Пора.

Он сжал пальцы в кулак и вытянул руки перед собой. Прикрыл глаза и зашептал слова заклятий. На сей раз никаких препятствий не было, волшба далась на удивление легко, и травник неожиданно понял: стены! Ну конечно! Стены замка, Белые Валы – вот что мешало ему колдовать, вот что перехватывало и гасило всякий наговор. Замок впитывал волшбу, как греческая губка, всё терялось, тратилось и обращалось в первородный хаос, застывало в искривлённых стенах, в гнутой утвари, в лопнувших оконных сотах, в вызванных тварях…

Теперь ничего этого не было. Текучее зеленоватое сияние облекло холодной призрачной перчаткой одну его ладонь, другую, потянулось вверх до локтя и плеча. Со стороны могло показаться, что рыжий ведун зажал в руке клубок из молний – те шипели, извивались и пускали искры. Воздух перед ним дрожал. А небо тем временем потемнело ещё сильнее, и можно было лишь гадать, что этому причиной – наговоры травника, погодная волшба старого дерева или просто гроза. Дождь уж не накрапывал, но шёл вовсю, с минуты на минуту угрожая превратиться в настоящий ливень. Ещё мгновение – и грянул гром.

– Зане ты сызнова спешишь, – под шорох струй сказало дерево, и было не понять – проговорило оно это с укоризной или с восхищением. – Я боле не могу помочь тебе деянием… но могу помочь советом.

Человек оглянулся. Отблески зеленоватого сияния ложились на лицо, делая его похожим на чеканную бронзовую маску. Крупная дрожь била травника с головы до пят, казалось, он с трудом сдерживает крик.

– Давай! – сквозь зубы выдавил он. – Только быстрее!

Дерево заговорило. Глас его возвысился и теперь гремел и грохотал, перекрывая дождь и ветер:

– Ты потеряешь память, человек, таков мой долг. Внимай: пока ты не заснёшь… ты будешь помнить. Каждый новый сон… отнимет у тебя частицу памяти. Покуда бодрствуешь… не будешь забывать. И каждый наговор, прикосновение к Бездне… тоже будет приближать тебя к беспамятству! Помни!