Текст книги "Генеральша капустных полей (СИ)"

Автор книги: Дия Семина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Дядя Фёдор вдруг не выдержал.

– Милостивый государь, вы врите, но не завирайтесь. Сделка была законная через адвокатскую контору и с нотариусом. Всё чисто и честно, не сваливайте грехи своего семейства на меня, и цена за это поместье была приемлемая. И я не подавал иск на имя Веры Степановны, а лишь на расследование обстоятельств, при которых сделка прошла, и насколько она законная! И вопрос стоял иначе: насколько законно вы продали собственность Веры Степановны, так что…

Мужчины сцепились, пусть пока только на словах, но конфликт назрел и уже начал задевать болезненные для всех сторон темы.

Странно, что про долг в пансионе только сейчас хоть какая-то информация всплыла. Да сколько там долгу-то?

– Допустим, вы выплатили долг, но остальные деньги где? Вы себе всё прибрали, меня выставили с лохмотьями, а теперь притворяетесь, что я ничего не поняла и уехала…

– Деньги? Боже, не разрушай моё возвышенное представление о тебе, нам на жизнь хватит, я возьму тебя в жёны, и ты получишь всё, о чём только мечтаешь.

Я в отчаянном положении, ни в какой «замуж» за Борю я не пойду, это однозначно. И с бумагами он точно что-то мухлюет. Есть какие-то ещё причины, что он вот так примчался за мной.

– Вам лучше уехать, не хочу иметь ничего общего…

Но Борис Львович сын своего отца генерала и настойчивости ему не занимать.

– У тебя есть я и мой дом. Моя рука и сердце. Я искренне люблю тебя. И чтобы доказать, сегодня уеду в городишко тут неподалёку, а завтра вернусь и спрошу ещё раз. А скорее всего, моё сердце не выдержит, и я сгребу тебя и увезу силой. Не намерен отступаться, лучше тебя всё равно никого нет.

Поворачиваюсь к дяде Фёдору и с некоторой долей ехидства делаю колкое замечание:

– Видите, как у человека ко мне вспенилось чувство, говорит, что лучше меня никого нет. А вы меня изгоняете.

– Мы, кажется, уже договорились о перемирии, и вы можете оставаться до суда! – неожиданно дружелюбно заметил Керн, но недобрый взгляд на Борю бросил.

– Верочка, всего лишь до суда? А потом? Дело ты проиграешь, тебе не вернут поместье, сделку оставят в силе, и куда ты пойдёшь? Всё не отвечай, подумай до утра, и я вернусь, но знай, моё сердце полностью принадлежит тебе.

Во мне проснулась взрослая, зрелая дама, хотелось этим молодым салагам подзатыльников раздать, построить, и строевым шагом куда подальше отправить. Но я сдержалась из последних сил:

– Поезжайте, делайте что хотите, только оставьте меня в покое, оба…

Поступила, как настоящая женщина поступает в патовой ситуации – просто сбежала в дом, а эти два фазана пусть хоть хвосты друг перед другом распускают, или клювами меряются, меня уже всё достало.

Но, как ни крути, Боря прав в одном, мне не выгорит победить в суде, и, скорее всего, действительно были какие-то махинации с продажей, но у меня нет средств на адвокатов. Эти двое меня заклюют…

Глава 12

Временное перемирие? Или…

Чтобы выплеснуть эмоции, поспешила на кухню замешивать тесто, по дороге заметила свои ящики с рассадой и поняла, что уже никуда отсюда не сдвинусь, я пустила корни в этой усадьбе.

Да, в прошлой жизни по долгу службы мужа я была лёгкой на подъём, страшно подумать, девятнадцать переездов за всю жизнь, может, и больше. Но у меня всегда в душе был якорь, местечко самое родное, куда я постоянно возвращалась и где мечтала состариться, это дом моей бабушки в деревне.

И вот теперь я вдруг обрела такое же по энергетике место, оно меня приняло, обняло, приласкало и согрело. Так согрело, что я до мозга костей сроднилась с этой кухней, домом, округой и даже деревенскими людьми, котом Василием.

Меня отсюда только вперёд ногами…

Вот такая внезапно обнаружилась во мне решимость идти и бороться до конца…

На кухне Василий так и сидит, ждёт. Даже простоквашу не тронул, а мог бы, я забыла её убрать.

– Ох Вася, Вася, нелёгкая принесла этого Борьку окаянного, ничего хорошего у него на уме нет, но выглядит всё очень правдоподобно, прям Ромео…

– Мя-я-я-я-яу, – противно и протяжно ответил Вася, понимает, о чём я говорю.

– Вот, и ты меня понимаешь, а наш дядя Фёдор сейчас всё сделает, чтобы спровадить меня, и тогда никаких судов и разборок. Все получат что хотят. Борька – деньги, а Федя – усадьбу. Одна я получу разочарование.

Разбиваю пару яиц и продолжаю месить, выпуская пар.

– Вера Степановна, признаться, я удивлён практически всем, что сейчас услышал, – за спиной послышался голос Керна.

– Да не может быть, вот вы не поверите, но я тоже удивлена! Насколько я помню, они меня выкинули и чуть не прыгали от радости, что им позволили не платить мне содержание, всего-то пятнадцать рублей в месяц. А теперь оказывается, что эти твари делили мои деньги, от продажи моего вот этого имения. По-вашему, я бы ехала в такую даль, шла бы как проклятая эти пять вёрст по колено в грязи, зная, что вы здесь обосновались? Нет, меня никто не поставил в известность. И сейчас я прекрасно понимаю, зачем этот гад приехал. Он заберёт меня, и им не придётся возвращать вам деньги, так что вы с ним заодно.

Меня захлестнуло обидой, как ледяной водой, в сердцах кинула ложку в таз с тестом и выбежала из кухни, слёзы давят, и я уже не могу сдерживаться, начинаю рыдать как ребёнок, так горько, что самой страшно стало. Какую боль я в себе ношу, боль маленькой девочки Веры, которую после смерти матери никто не любил.

– Стой! Вера, стой! – Фёдор успел ухватить меня, дёрнуть к себе и поймать в крепкие объятия. – Стой! Стой! Тише, плачь, станет легче. Я не отпущу тебя с ним и вообще…

– Не говорите глупости, вы сами говорили, что мне здесь не место, ой не знаю я, говорю глупости, отпустите, хочу побыть одна.

– Нет! Одиночество не лучший вариант, ты загонишь себя в пустоту и потом будет хуже.

Всхлипываю, отворачиваюсь, чтобы не видеть его лицо, но уже не дёргаюсь. Хочется спрятаться от него, от всего света и порыдать, выпустить боль…

– Много вы понимаете, я уже бывала в такой бездне пустоты, и через такое прошла, что вам и не снилось. Сейчас это минутная слабость от бессилья.

Его объятия стали вдруг ещё крепче, он буквально вжал меня в себя, второй рукой проскользил по спине, обхватил затылок и…

И наши губы встретились…

Я перестала дышать.

Сердце замерло от его наглости, и от давно забытого ощущения, у меня под кожей словно растеклось приятное, возбуждающее тепло, на которое застывшее тело вдруг ответило, как на мартовский зов.

Что мы делаем…

– Вера, он прав, ты такая единственная, и я буду идиотом, если отпущу тебя.

– Нам нужно дождаться суда, я вам всё пояснила и не хочу быть игрушкой в чужих руках. На вас сейчас действует дух соперничества, завтра вы опомнитесь, вспомните свою мизантропию и раскаетесь в содеянном. А обещания и этот глупый поцелуй уже случились, и нам вообще станет невыносимо под одной крышей.

Мои слова попали в цель, заставили его едва заметно вздрогнуть, должно быть, хотел мне высказать за «мизантропию», но лишь улыбнулся и не отпустил. Так же как Боря, смотрит на меня, рассматривает вблизи, в зоне его хорошего зрения, словно впервые видит.

Снова улыбается, как человек, задумавший нечто совершенно безумное:

– Если я верну тебе это поместье?

– Я не принимаю такие дорогие подарки.

– Но я могу вытрясти эту семейку, за неправомочную сделку. Если верну тебе деньги, ты примешь мою руку?

Боже, я и так дышала через раз, а теперь замерла и смотрю на него, словно впервые увидела. Совесть кричит: «Не наглей!», а разум шепчет: «Соглашайся, иного пути нет!».

– Я не могу принимать такие решения, находясь в стеснённых условиях, и это не только про вашу хватку. Сейчас в моей судьбе самая опасная развилка, как у витязя, и чутьё мне подсказывает, что самый верный вариант, это вообще никуда не ходить. Просто ждать, а потом будет видно.

– Борис ошибся, описывая тебя.

– Он вообще ни единого слова не сказал правды, так что не верьте в его рекламную акцию.

Делаю усилие, отталкиваюсь от него и, наконец, освобождаюсь, но уже не спешу бежать, всё-таки оладьи надо жарить…

– Ты очень мудрая женщина, очень красивая, и…

Он не смог подобрать слова, и я подсказала.

– Очень удобная. Меня приучили быть незаметной, удобной, затюканной. Но теперь всё, я должна стать собой, и для этого мне нужно время. Ценю вашу искреннюю попытку спасти моё положение, но оно такое же, как и у Бори – продиктовано обстоятельствами.

Отряхиваю фартук, демонстративно чуть выше закатываю рукава и возвращаюсь на кухню жарить атеистические оладьи.

Фёдор стоит в дверях и просто наблюдает, согревая взглядом мою спину.

– И всё же я за справедливость. В ближайшие дни я завершаю работу над рукописью и должен лично отвезти её в столицу. Теперь уже точно подам иск на разбирательство каким образом это имение было продано, с продавцов, скорее всего, взыщут, и вы станете свободной от любых обязательств женщиной. Это поместье я вам верну.

– Я вам благодарна, за новый взгляд на ситуацию, однако понятие справедливости слишком экзистенциональное, и для каждого оно своё, не уверена, что наши оппоненты будут сидеть, сложа лапки, они также начнут доказывать правомерность своих поступков. Я предпочитаю исходить из реальных данных, а сейчас они таковы, что вы останетесь в имении, так как приобрели его на законных основаниях, а семья Меркуловых останется при деньгах, так как муж имел право распоряжаться имуществом жены по своему усмотрению. Меня обокрали и законы этому потворствуют. Я и хочу с вами спорить и разубеждать, но мой вам совет: сэкономьте силы для жизни, не тратьте их на бесполезную борьбу с системой.

Не сдержалась и выдала базу.

– Вера Степановна, вы с каждой секундой поражаете меня всё больше. Простите за душевный порыв, если оскорбил вас, но прошу не считать меня врагом…

– Да?

– Да, я вам не враг, а друг.

– В ящиках с землёй не цветы, а рассада капусты, я затеяла со старостой коллаборацию и собираюсь делать закуски на вашей кухне, и после этого вы тоже останетесь моим другом…

Он поморщился и рассмеялся.

– Если у меня будет доступ ко всем вашим кулинарным изыскам, то да, я настаиваю на нашей дружбе…

– Ловлю вас на слове…

Керн вышел, сияя улыбкой, и я тоже почему-то улыбаюсь. Надо же, последние фразы о капусте продвинули нас в отношениях гораздо заметнее, нежели романтичные слова о возвышенных чувствах.

– Ох, Васька, а целуется дядя Фёдор очень приятно, – шепчу коту секретную информацию, а тот лишь облизался.

Глава 13

Столичный гость

Борис Львович ожидал от Веры чего-то подобного, пусть не бунта, но тихого сопротивления, какому грош цена. С её-то характером, тем более после смерти отца она вовсе стала беззащитной, как овечка.

Ожидал, что она, как прежде, начнёт либо рыдать, либо упрямо молчать, глядя в одну точку. Но весьма удивился резким переменам в ней. Словно и не Вера вовсе стояла гордо перед ним, совершенно другая женщина.

Странная мысль, что Веру подменили, не даёт покоя, ведь не могут произойти настолько разительные перемены за каких-то три недели.

В городе она была забитой, постоянно сконфуженной от того, как нищенски выглядит, и все над ней потешались, особенно Авдотья, та при любой возможности говорила гадости, и сама же над ними смеялась, воображая, что удачно пошутила.

Шутить над Верочкой было легко, отец держал жену в чёрном теле, из принципа не позволял ей ничего покупать, считая, что пока он жив, имеет над ней абсолютную власть. А с нарядами, она по молодости своей и наивности угодит в лапы сердцееда, и станет грешницей-изменщицей.

Лев Борисович вообще считал Веру вещью, купленной по дешёвке в пансионате. Он и ездил туда выбирать себе крепкую, усердную и безропотную жену, чтобы скрасила последние годы. Верочка ему приглянулась, а ещё приглянулось её внушительное приданое, пусть в глуши, но выгодно продать имение показалось заманчивой идеей.

И не подозревал папаша, что в его собственном доме есть тот самый сердцеед, что не давал прохода молодой мачехе, доводя её до отчаянья своим навязчивым вниманием, от которого в последний год совершенно негде было укрыться. Но она выстояла, отбивалась и, кажется, почти сдалась после смерти мужа.

Почти…

Кто бы знал, что глупышка рванёт не куда-нибудь, а в бывшую свою усадьбу.

Узнали о её выходке только со слов адвоката господина Керна, того самого покупателя имения, который вдруг объявился с претензией к сделке, и, видите ли, Вера считает, что продажа произошла без её законного согласия.

Можно было бы плюнуть и забыть. Но адвокат оказался таким въедливым, всё пронюхал, проверил и посчитал, что деньги, какие указаны в завещании, и есть те самые, полученные от продажи «Кривотолково», а посему потребовал у прокурора санкцию на заморозку счетов до суда, посчитав семейство Меркуловых – должниками перед мачехой.

Такого пассажа не ожидал никто, и прежде всего Борис. Быстро посовещавшись со своим приятелем юристом, нашёл единственный способ узаконить сделку и разморозить счета – жениться на Вере.

И тем самым утереть нос противной сестре, забрав вообще всё наследство будущей жены.

Вспомнился тот день, когда друг расписал перспективы, у Бориса Львовича вспотели ладони, он вскочил и несколько раз суетливо пробежал из одного угла кабинета в другой, закусив кулак и размышляя, как лучше это дело обставить.

Ведь Вера его боится…

Подкупить?

Умолять?

Напеть ей слов любви, от которых простенькие девицы краснеют, теряются и совершенно глупеют, соглашаются на всё.

Чёткого плана завоевания сердца бывшей мачехи в тот момент не появилось, даже конфет забыл купить.

Но ехать решился, считая, что его предложение – лучшее, что с ней вообще могло бы произойти. Ведь для бездомной сироты, запуганной жизнью, большая удача – вернуться в дом в качестве полноправной хозяйки и теперь уже с молодым, сильным мужчиной, готовым её баловать, выводить в свет и покупать наряды – да о большем она и мечтать не посмеет.

С такой установкой он и отправился в путь-дорогу. Ожидая всего, чего угодно, только не того, что произошло на самом деле.

Веру словно подменили. От неё исходит сила, свет и тепло. Она даже в этом уродливом, старом платье стала невероятно притягательной.

Округлости форм, мягкие движения, взгляд…

Он её захотел.

Захотел так, что чуть скулы не свело.

Теперь уже не из шалости, не из-за её беспомощности, как это было дома, а по-настоящему… До помутнения в глазах, до искр из глаз, его пальцы вдруг вспомнили мягкую упругость её тела, как ему нравилось зажимать её в тёмном углу, шептать пошлые слова на ухо, заставляя краснеть и отбиваться, вырываться и бежать в комнату отца.

Если бы сейчас не этот вездесущий Керн…

– И откуда взялся этот гад. Стоял и ухмылялся, у него точно что-то с Веркой есть, он на неё тоже глаз положил. Потому-то и адвокатов натравил, будут у него и мои денежки, и поместье, всё себе захапает. Жмот, злодей, негодяй…

Борис со злости шлёпнул себя перчатками по колену, карета уже выехала на тракт, до небольшого провинциального городка осталось всего нечего, полчаса дороги, а мысли уже обогнали время, и предвидели проблемы, какие получатся завтра, ведь точно получатся, этот Фёдор точно ей чего-то такого напоёт.

– Зря уехал, и как её уломать-то? Пройтись по лавкам, купить ей гостинцев, на что падкие девицы? Чулки, платье, шаль, сладости. Точно, нужно купить сладости.

Выбрал самое ненакладное из списка подарков. Потом его осенила другая, очень эффективная, простая идея. Если не получится уговорить, то просто умыкнуть, увезти её силой, обвенчаться, а то и поиметь для начала, и тогда уж она точно не решится…

– Нет, будь она шалавой, это могло бы сойти за стратегию, но, если она будет моей женой, и не простит, чего доброго, крысиного яду в щи подсыплет, с этих баб станется и отравить.

Не вычеркнул, но про запас оставил этот крайний вариант возвращения Веры.

– Или я её под венец, или она меня по миру пустит…

Подведя итог непростым размышлениям, Борис приехал в унылый провинциальный городок, кучер довольно быстро отыскал гостиницу, и она сразу не понравилась столичному гостю.

Пришлось разузнать, где есть приличные квартиры или хотя бы комнаты переночевать.

Все в один голос называют усадьбу Гоголева Ивана Захаровича, мол, есть у них и комнатки для командировочных из столицы, и даже отличный флигель, какой они летом по обыкновению сдают дачникам.

Неспешно проехали от центра по разбитой улочке и вывернули на милую мощёную площадь, и за ней раскинулось прекрасное строение – дом местного управленца, представителя власти, предводителя дворянства.

Меркулова встретили как дорогого гостя, старого друга и своего парня. Иван Захарович расспросил, кто таков Борис Львович, оценив достойный, привлекательный вид нового постояльца, долго расхваливал местный воздух, благостно влияющий на здоровье, особенно столичных жителей. Потом переключился на пищу, потом ещё на что-то, но, в конце концов, провёл дорогого гостя во флигель и показал, насколько в нём душевно.

– А уж спать будете, голубчик, как у Христа за пазухой! Уж такой у нас сон. Ну да что я вас уговариваю, прикажите своему кучеру внести вещи, и карету вашу поставим, и коней овсом накормим, и кучеру место найдётся. Вы располагайтесь, располагайтесь… Сейчас пришлю горничную, и она вам застелет свежее, и протопят печь, а пока пойдёмте, что ли, хоть бы чаю вам с дороги, пойдёмте. Пока здесь прохладно-то!

– Извоз не мой, я на поезде, не извольте беспокоиться, как только устроюсь, отпущу карету.

– Так и вовсе чудесно! Раз такое дело, на поезде куда приятнее, я и думал, что как такой барин и на конях, да в такую распутицу, только почтовые и снуют…

Хозяин снова засуетился, попеременно то левой, то правой рукой придерживая гостя, опасаясь, что тот от усталости может и завалиться.

Борис сдался, позволил себя взять в трепетный оборот, и ему вдруг понравилось заботливое обхождение, от самого предводителя дворянства. Оно и понятно, ведь в гости пожаловал не кто-нибудь, а сын штабного генерала. Пусть покойного, но статуса сие не отменяет. И вдруг в сознании Гоголева сверкнула мысль, которую он тут же и решил озвучить.

– А постойте-ка, не родственник ли вы нашей Веры Степановны? Моя дочь недавно её навещала. Уж такая женщина, миловидная, молодая, а виду такого, что у моей доченьки сердечко от жалости сжалось. Нищенского вида-то, даже в город стыдно выехать, мы уж думаем, как ей помочь.

Щёки Меркулова порозовели, не думал, что так быстро его родство с Верой обнаружится, забыл про особенности провинции, где все знают обо всех всё. Это тебе не столица.

– Дальний, настолько дальний, что и некровный. Вот приехал за ней, обеспечить её существование в надлежащем виде. Не так у неё всё ужасно, возможно, багаж с нарядами в дороге потерялся, типичное дело для провинции. В столице у неё есть и будет приличный гардероб, и содержание обеспечим, не волнуйтесь.

Он припомнил страшненькое платье Веры, она всегда в таких ходила, и этим позорила их семью.

– Вот это правильно, это по-мужски, надо заботиться о женщинах. Тем более о бедных родственницах. Ну пойдёмте, пойдёмте, я вас познакомлю с дочерью. Она у меня сказочная красавица и умница. Уж такая душа, такая душа.

Продолжая приговаривать, какая замечательная у него дочь, папаша привёл гостя в большой дом и представил своей жене Нине Петровне, женщине моложавой, ещё симпатичной, но слишком суетной, чрезмерно гостеприимной, впрочем, таким гостеприимством славятся провинциалы перед столичными гостями.

А тут ещё один червовый интерес, именно так Нина Петровна и продолжила беседу:

– Сейчас чай подадут, Наташенька завершит свои занятия французским языком с гувернанткой, и мы вас представим, уж она у нас красавица и умница. Только вот сегодня я карты раскинула, уж простите мне такую слабость. Но выпал червовый король, да с сердечным интересом. А себе думаю, ну кто бы это мог быть. Не уж-то сам барон Керн пожалует. А, это вы! Как приятно, так радостно на душе, когда хорошие-то карты не врут. Ну что же вы стоите, проходите в столовую, хотите, я вам картишки раскину…

– Матушка, побойтесь Бога, пост! – прошипел смущённый муж.

– Да, да! Грешна, знаю, но что ж ещё бедной женщине делать с утра до вечера. Доченька вот вдруг решила языки изучать, как наш сосед барон, а я пасьянсами балуюсь…

От домашней суеты, изобилия разговоров у Меркулова слегка закружилась голова. Появилось желание сказаться уставшим и уйти к себе. Но в столовую, где его усадили за стол и таки начали раскладывать карты на ближайшее будущее, и узнать, чем сердце успокоится, вошла юная девица. Разряженная, как куколка, с накрученными локонами, и сияющими глазами. Но забавнее всего на её кукольном же личике выглядит маленький и вздёрнутый носик с веснушками, коих она жутко стесняется и уже запудрила, да неплотно.

– Ах, матушка, уберите, стыдно перед гостем, такие дела, подумают, что мы еретики, – укоризненно и как бы стесняясь, проворчала Наташа и тут же протянул руку вскочившему со своего места Борису.

– Добрый вечер, сударыня, Борис Львович Меркулов…

– Доченька, представляешь, он дальний родственник Веры Степановны, приехал забрать её из нужды в столицу.

– Правда? Насовсем? – странный вопрос Наташи насторожил Бориса.

– Да, мой долг о ней позаботится. Но она заупрямилась, я завтра намереваюсь её ещё раз попробовать уговорить.

Наташа понимающе кивнула и теперь пристально смотрит на то, как маменька перекладывает с места на место карты, и пальчиком постукивает по некоторым, словно порицая, что те вообще посмели явиться под её взор.

Действо заворожило всех сидящих за столом, словно удачный сеанс спиритизма.

– Ну что там, маменька? Уж говорите, не томите, а то сейчас чай подадут.

– Ох, не знаю, как сказать. Денежные издержки, затруднения в делах, но есть амурное, лёгкое пряное, может, и свадьбой закончится. Карты всегда что-то нехорошее скажут, да тут же и поддержат, мол, на хорошее надо надеяться, на хорошее.

Она ещё раз усердно постучала пальчиком по карте, которая символизирует свадьбу, и улыбнулась.

Подали чай, не чай, а настоящий обед три блюда со всевозможной выпечкой, к ним мёд в хрустальных вазочках, три вида варенья и пастилу.

– Не взыщите, пост, мы всё же люди набожные, если не брать мою страсть к гаданию. Посему вот, всё скромное, постное, но свеженькое.

Наташа улыбнулась и, проголодавшись на нелёгких занятиях, решила не ждать, когда гость выберет плюшку, взяла себе небольшую ватрушку с вишневым варением.

И тут же вернулась к волнующей её теме.

Причём просто и почти напролом, без лишних заискиваний перед гостем, задавая слишком личные вопросы, словно они давно на дружеской ноге или родня, у которой накопилось много непростых тем для обсуждения, и отложить беседу невозможно:

– А почему вы считаете, что Вера Степановна не решится уехать с вами, думаете, у них с бароном амурное? Мне показалось, он на неё слишком странно смотрит, однако без романтического интереса…

– Доченька, нельзя такие вещи обсуждать за столом, да ещё при госте, что о нас подумают.

Наташа раздражённо закатила глаза и откусила кусочек сдобы.

Борис смутился и постарался ответить очень уклончиво.

– Я не знаю, но нет, скорее нет. Он, можно сказать, завладел её имуществом. Поместье продано за долги, она этого не знала, отец хотел сберечь её нервы и не решился сказать бедняжке. Но большой долг за обучение в пансионе оплатить надо…

– Подумать только, целое поместье ушло на оплату пансиона, они там на золоте едят? – Иван Захарович тоже жуёт постную сдобу, запивает чаем и до глубины души поразился новости. – Правильно, что мы Наташу оставили дома, а то бы разорились. И дома можно получить образование.

– Да можно, – сконфуженно согласился Борис, молясь, чтобы эту тему больше не затрагивали, иначе некрасивые ситуации с деньгами станут явью и позора не оберёшься с этими прямолинейными людьми.

Но Наташу не остановить:

– Может быть, мне проехать завтра в поместье и поговорить с ней. По-женски поговорить, пояснить, как трудна местная жизнь, что нам приходится много работать, и летом здесь скучно, а зимой и вовсе лютая тоска. Она подумает, вспомнит о театрах, магазинах, о богатой жизни и передумает оставаться. Тем более, раз поместье продано.

Борис покраснел, припоминая, что нигде из перечисленных собраний и мест развлечений за четыре года замужества Вера ни раз не была, а Авдотья постоянно дразнила мачеху, показывая программки из театра, или новые наряды.

Новая Вера непременно скажет правду о своей непростой жизни и об отношении Бориса к ней…

– Умоляю, не вмешивайтесь, она упрямая, очень аскетичная натура, ещё и скромная до невозможности, если узнает, что мы говорили о ней, оскорбиться и не станет меня слушать. Я сам.

– Ох! Какой вы чуткий и проницательный человек, так тонко чувствовать непростой характер женщины и потакать ему. Ах, как бы я хотела такого мужа, как вы…

Родители смутились, но тут же виновато улыбнулись, такая мысль и у них не один раз в сознании промелькнула, какая бы удача выдать дочь замуж за сына штабного генерала, да из столицы, и ещё и служащего в каком-то департаменте.

Больше темы возвращения Веры в столицу за столом не касались. Разговоры пошли о делах приятных, житейских. Наташа по своему обыкновению начала кокетничать. Матушка ещё раз раскинула карты, но те нагородили околесицу, какую и с рюмкой не разобрать, а на трезвую голову и подавно.

Вечер прошёл мило, по-семейному уютно. Но, в конце концов, Борис взмолился, что невероятно устал с дороги и его отпустили.

А утром несчастный постоялец почувствовал себя не в форме. Снова садиться в карету, и ехать по промозглой погоде невесть куда, и остался у гостеприимного семейства ещё на сутки. За какие принял-таки непростое решение и переговорив с одним бывалым кучером в небольшом трактире, решился ждать удачного стечения обстоятельств.

Глава 14

Салаты*

Ранним утром к нашему дому подъехала весьма добротная повозка, напоминающая четырёхколёсную бричку, но с багажным отделением.

– Вот вам обещанная капуста, морковь, чеснок, кое-какие приправы, негусто, но с ними у нас в провинции очень уже скудно.

Лаврентий Павлович и Мефодий разгрузили штук восемь больших кочанов капусты, малюсенький флакон с пряными приправами: паприка, красный и чёрный перец, всё намешано вместе. Ведро моркови и свёклы, бутыль с каким-то растительным маслом, выбирать не приходиться, я всему рада.

– Ох, спасибо большое, начну делать, скоро привезу на пробу. Вы меня очень выручили.

– Вот ещё бочоночков, это для засолки, – последними он извлёк из повозки три порожних бочонка, выскобленных до идеальной чистоты.

– Мне этого хватит, чтобы адаптировать рецептуру. И делать буду сразу на продажу, нужно понять, как людям понравится или нет.

– Да, делайте, сейчас пост и люди истосковались по невиданным разносолам, за апрель всё влёт полетит как журавли с аистами, даже не сумлеваюсь.

– Дорого яичко к Пасхе. Но у меня ещё один вопрос, только, пожалуйста, не обижайтесь, если вам покажется, что я к вам с каким-то недоверием или претензией. Просто у меня трудные времена и родственники мужа утверждают, что от имения на протяжении всех пятнадцати лет не поступало средств, потому они и были вынуждены продать усадьбу Фёдору Григорьевичу. Я обо всём узнала, только приехав сюда.

Глаза старосты слегка округлились, а я успела испугаться, что он психанёт. И уже пожалела об этом вопросе. Но он не психанул!

– Как положено отвозил деньги в контору, тама счёт в банке на ваше имя-то открыт. Могу заехать прям сегодня и данные-то взять, хотя бы номер счёта-то и в каком банке хранятся. Их же три, банка-то в столице, я же только деньгу, да расписку от клерка получал, а расписки все есть, могу вам позже-то предоставить. Я порядок люблю.

– Боже мой! Вы меня очень выручите этими данными. Прям очень.

– Да не переживайте, найдутся ваши денежки.

– Да уж, если только покойный муж их не спустил или не отдал своим деткам. Но с этими бумагами, и расписками я хотя бы смогу пойти в суд, и потребовать своё от них!

– Это да! Суд – дело хлопотное, но порой и на него надобно решиться. Не отчаивайтесь, люди в судах, чай не куклы, увидят и всё разберут. Я вам все данные-то привезу сегодня или завтра.

– И этим очень меня выручите, – я с воодушевлением пожала его руку и отпустила с миром в город. Из всех новых знакомых староста, в моих глазах заслуживает абсолютного доверия. Уж и не знаю почему, может быть потому, что он простоват и прямолинеен, и такие люди мне более понятны.

Зато теперь с этими данными я уже точно смогу попросить Фёдора Григорьевича похлопотать по моему непростому делу.

Настроение замечательное. Попросила Мефодия заточить тесак поострее, а сама пока начала подготавливать кухню к большой работе. На обед сегодня тоже будет тушёная капуста. Так что противоречий и конфликта интересов не ожидается.

Деревенская кухня заставляет быть крайне логичной и просчитывать все нюансы. Первое – это печь. Пока она горячая я должна нагреть воды, вскипятить чайник, и поставить тушиться капустку на обед. Но потом мне нужно будет разогреть растительное масло, чтобы заправить морковную закуску.

Капуста не требует горячей обработки, а морковь долго шинковать…

На секунду задумалась и решила, для начала накрошить целый кочан капусты, и на самодельной, очень грубой тёрке натереть некое подобие морковных слайсов. Если их потом можно будет хоть как-то превратить в соломку, то это значительно упростит мою работу. Если нет, то придётся извращаться тесаком и осваивать «художественную рубку» овощей, как принято у японцев.

Мефодий не без интереса осмотрел магические приготовления, и протянул тесак с сияющим, наточенным лезвием.

– Позже придётся поправить и не один раз лезвие, это теперь наша постоянная необходимость – острые ножи.

– Как скажете, дровишек и воды принесть?

– Будь добр!

Помощник поспешил исполнять, принимая мою решительность за некоторую форму агрессии, он тоже слышал вчерашний инцидент, да и вообще в курсе наших проблем с Фёдором за имение. И теперь, как кот Васька боится принять чью-то сторону, но и соблюдать нейтралитет получается с трудом.

Надо бы ему сказать, что мы с дядей Фёдором уже вроде как заключили пакт о перемирии…

Тесак оказался образцово острым. Кочан капусты разделила на четыре части и начала строгать от угла, тонюсенько и ровненько. Местная солёная капуста, из которой я варила щи, порублена и довольно крупно. Я люблю идеальные формы, потому постараюсь сделать красиво.

Вера девушка крепкая, а тяжёлая жизнь с лежачим мужем сделал её ещё и сильной, и выносливой. Я даже не заметила, как накрошила целый таз.

С морковью получилось чуть сложнее. Тёрка туповатая, и реально делает крупные, довольно длинные слайсы. И всё же это быстрее, чем крошить соломкой вручную.