![](/files/books/160/oblozhka-knigi-excommunicado-si-372687.jpg)
Текст книги "Excommunicado (СИ)"
Автор книги: Ди Темида
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Excommunicado
Ди Темида
~I~
15 января 2015 года, Нью-Йорк
– Святой отец, я…
Голос ломается, трескаясь, словно лёд на озере. Я сглатываю, ощущая, как саднит в глубине глотки.
Много ли людей после очередного сеанса психотерапии вдруг решают обратиться к вере? Навряд ли. Особенно, если никогда не были благочестивыми христианами – и католиками, – да и в церковь-то забрели просто лишь потому, что ноги сами свернули с заснеженной улицы в непривычно тихий, по сравнению с шумным Уолл-Стритом, двор. Ну и конечно, если эта самая терапия, кажется, больше не работает.
Тринити-Черч[1] встретил темнотой и прохладой, исходящей от стен. Здесь оглушающе тихо. Настолько, что я слышу шорох мерзких мыслей в своей голове.
– …Я согрешила, – собравшись с силами и решив идти до конца, всё-таки договариваю фразу, до этого ни разу не используемую и услышанную лишь в кино.
Однажды.
Словно в прошлой жизни.
Опустив глаза, я замечаю, как под подошвами замшевых ботинок расходится лужа растаявшего снега – в ней золотится свет, отбрасываемый бесчисленным множеством свечей в главном зале храма. Он проникает сквозь плохо прикрытую алую шторку кабинки для исповеди.
Я вздрагиваю и тянусь закрыть её как следует, хотя в церкви нет никого, кроме меня и молчаливо ожидающего продолжения священника за резной деревянной створкой по правую руку. Тайну исповеди никто не отменял, но она охраняется лишь священнослужителями; случайные же слушатели запросто могут донести в полицию. В общем, осторожность не помешает – то, что я собираюсь сказать дальше, действительно должно остаться лишь в сознании служителя дома божьего, в его тёмных стенах и на дне моей развороченной души, которую, я уверена, всё равно уже ничем не отмыть и никак не отстроить заново.
Да и существует ли она у меня после содеянного?..
Ведь я даже не собираюсь на самом деле получать отпущение грехов – то, что совершила я, навряд ли сможет простить хоть какой-либо известный человечеству бог. Но что сделано, то сделано – я уже здесь, сижу, сжимая сумочку на коленях, и не чувствую сил, чтобы отступить. И чтобы продолжить…
Что-то же меня сюда привело по дороге от мистера Моргана, моего лечащего психотерапевта. Хотя, конечно, туман в голове и сковывающее конечности безволие – не самые хорошие путеводители, но лучше уж так, сюда в церковь, чем продолжать бесцельно брести по улице, упереться в какой-нибудь тупик и окончательно склониться к мысли о самоубийстве. Это единственное, на что у меня, кажется, воли бы хватило.
– Поведай о своих грехах, дитя моё, не утаивая ничего. И да поможет тебе Господь, – вдруг раздается вкрадчивый и мягкий голос священника, который, кажется, устал мириться с затянувшейся паузой.
– Я хочу покаяться в убийстве двух… близких мне людей. И во лжи.
***
Таксист то и дело бросает на меня, сидящую на заднем сиденье, пытливый взгляд. Еле слышно с горечью хмыкаю, представив, как выгляжу в эту минуту – с неидеальной укладкой, мертвецки бледными щеками, несмотря на мороз, и прислонившись лбом к стеклу, будто меня сейчас стошнит.
Наверное, не может сопоставить эту картинку с налетом пафоса на адресе, который я ему назвала, – машина поворачивает в Гринвич-Виллидж, шурша шинами по снегу и льду, и зрачки хаотично двигаются вслед проносящимся аккуратным домам.
Я слышу звук тормозов и АБС. Когда такси останавливается у огороженного особняка, вместо того, чтобы выйти, я прикрываю отяжелевшие веки, желая навсегда остаться в этой уютной позе у окна в тёплом салоне, где лишь стекло контрастом холодит кожу.
– Мисс… – осторожно произносит водитель, судя по акценту – пуэрториканец, и я чуть было машинально не поправляю его обращение. – Приехали, мисс.
Но одергиваю себя, как и ткань чёрного пальто, чтобы заодно серебристые застёжки попали друг на друга. Дрожащими пальцами берусь за них, а другой ладонью протягиваю ему двадцатку, выуженную из сумки.
– Сдачи не нужно, – произношу с натужной улыбкой и захлопываю за собой дверь, покинув автомобиль.
Несколько минут стою у порога дома, до колкой боли вдыхая ледяной воздух в лёгкие. Желая их разорвать, но это, к сожалению, никак невозможно.
***
– Выпьешь, милая? – отец заботливо протягивает стакан с виски, но я отрицательно мотаю головой, параллельно стягивая с плеч верхнюю одежду и передавая её подоспевшей Аманде – домоправительнице. Я не сразу отогрелась, когда вошла внутрь, и решила оставить пальто на себе.
Иногда мне кажется, что чем больше на мне слоев одежды, тем толще невидимая броня на моей сущности.
Едва Аманда скрывается за дверью кабинета, я хрипло проговариваю, разлепив потрескавшиеся от мороза губы:
– Мне и нельзя. Не сочетается с «Селексой».[2]
Папа внимательным взглядом озирает меня, скорее, угадывая за озвученным названием мрачное «антидепрессанты», нежели зная наверняка, о каких таблетках идёт речь, а затем, оставив свой стакан на крепком дубовом столе, подходит ко мне.
Терракотового цвета кожа кресла напротив мелодично скрипит под его весом, и взгляд прозрачно-голубых глаз отца устремляется в моё лицо, которое я больше всего на свете сейчас хочу спрятать в ладонях.
Как и всю себя в какой-нибудь скорлупе.
– Ты до сих пор их принимаешь, Джейн?..
– Мистер Морган говорит, что…
– Послушай, – нетерпеливо, но мягко перебивает отец, сдвинув брови. Он наклоняется, и дорогой шелковый галстук тёмно-синего цвета медленно спадает вперёд. – Солнышко, это ведь не шутки. Прошёл уже год…
– Вот именно, – голос впервые за последнее время обретает твердость, и я устало откидываюсь назад. Избегая его взора, смотрю в потолок, бессмысленно разглядывая витиеватые лепнины. Так проще удержать слёзы внутри глазниц. – Сегодня – год, пап. Двенадцать чёртовых месяцев. А ощущение, будто это произошло вчера…
Повисшее мазутом в воздухе молчание не затягивается – я почти сразу добавляю невпопад, не позволяя отцу что-то сказать:
– Мне страшно.
В какой-то миг всё-таки набираюсь смелости и медленно перевожу на него, молчаливо ожидающего, взгляд, отмечая про себя тёмные круги под родными глазами, свидетельствующие о множестве бессонных ночей и постоянной подготовке к предвыборной кампании, седину на висках, появившуюся совсем недавно, и жесткие, но привлекательные линии лица. Напрягшиеся от моих последних слов.
– Очень страшно, – слабым эхом повторяю ещё раз. Я кусаю щеку изнутри, еле сдерживая абсолютно неконтролируемые рыдания, просящиеся наружу: они стали моим постоянным спутником, изводя последние крупицы адекватности всё больше и больше. – Я боюсь, что правда когда-нибудь вскроется, и тогда…
– Джейн! – восклицает отец, протянув руку и коснувшись моего плеча. Сжав его, – слишком крепко, хоть и ободряюще – он настойчивым тоном продолжает: – Всё осталось в прошлом. Ты достаточно занималась самобичеванием – перестань себя корить. Мы исправили ситуацию настолько, насколько могли.
Вот он – сухой сенаторский тон, который отец обычно не использовал ни в общении со мной, ни с матерью, которой давно уже нет. Семь лет назад её унёс рак.
Но надо отдать должное – властная интонация слегка отрезвляет, и я в болезненном ожидании продолжаю смотреть на папу.
Хочу, чтобы он снова повторил то, что говорил мне так часто после их смерти.
И он видит это, чувствует. Вновь идёт на поводу, словно я – неуверенная в себе семилетняя девочка, завалившая роль в школьном спектакле, которую он должен утешить, а не почти тридцатилетняя женщина, обретшая лишь в нём свой единственный оплот поддержки.
И… соучастника.
– Ты ни в чём не виновата, моя дорогая, – почти шёпотом добавляет отец, одаряя меня убедительным взглядом. – По крайней мере, сейчас… Ты больше ни в чём не виновата.
Я судорожно вздыхаю и резко сжимаю губы, чтобы не дать вырваться трусливому всхлипу. Проморгавшись, я сипло и жалко проговариваю, не замечая, как вонзаю ногти в ладонь:
– Я обязательно верну тебе всё до цента, когда…
Отец тут же отмахивается, жестом заставив меня умолкнуть, и стремительно поднимается с места, возвращаясь к столу. Хоть тема и не переведена, – она несомненно так же болезненна и для него – он уже тверже и спокойнее произносит:
– Ничего не хочу об этом слышать, – взяв стакан с виски, отец опрокидывает в себя часть, не поморщившись, и продолжает: – Сейчас ты должна направить все усилия на то, чтобы не обрушить свою карьеру окончательно, а не на желание собрать какие-то жалкие двести тысяч. Карьера, Джейн. Твоя цель – карьера, а не деньги. Ты просто обязана её сохранить. И полноценно вернуться к работе.
Не думаю, что он действительно считает подобную сумму «жалкой», но я не спорю, не поправляю его. На это нет ни желания, ни морального ресурса. Я всегда любила отца и всегда была благодарна за всё, что он делал для меня и для нашей семьи, и это – единственное нормальное человеческое чувство, которое осталось во мне незыблемым. Остальное – отмерло, продолжая гнить у меня внутри. Поэтому я не хочу портить эти любовь и признательность…
Только лишь послушно киваю, совсем как когда-то в детстве на любое родительское наставление, и потом быстрыми движениями протираю глаза.
– Я… Я могу заночевать у тебя сегодня? Машина осталась у кабинета мистера Моргана, и мне не хочется снова брать такси…
Если этот факт как-то и озадачивает отца, он не забрасывает меня вопросами. Про поход в католическую церковь я не собираюсь рассказывать, скорее, не потому, что он не поймёт логики поступка и начнёт нотацию, а потому, что мой папа – довольно убежденный протестант.
– Боже, Джейн, ну конечно, – он забавно вскидывает руки, будто я сморозила несусветную глупость. – Это и твой дом тоже, о чём речь… Я попрошу Аманду подготовить твою старую комнату, а Гарри заберёт машину – утром она будет здесь. Только скажи адрес.
Я немного сбивчиво диктую ему улицу и дом, где прохожу терапию, чтобы отец передал информацию своему водителю. И медленно поднимаюсь с места.
– Выспись и отдохни как следует, милая, – отец мягко касается моей руки, чуть сжав её. И затем едва слышно добавляет: – Жизнь продолжается, Джейн. Чем скорее ты это примешь, тем скорее выберешься из тьмы.
***
Я прокручиваю в голове последние слова отца, пока шаркающим шагом поднимаюсь в свою прежнюю спальню. Здесь всё, как и раньше, разве что нет подростковых плакатов любимых групп, косметики, яркой одежды, а позже – огромных стопок учебников по юриспруденции. Чистая, без излишеств, уже обставленная в строгих тонах и всегда готовая встретить хозяйку, хоть та и не была здесь лет десять, комната.
Снимая с себя одежду, я продолжаю ввинчивать ржавыми гвоздями острое «тьма» в мысли и почти физически ощущаю, как она, словно рассеивающееся чёрное вещество из разбитой склянки, обволакивает сознание.
Прохожу в ванную в нижнем белье, старательно избегая смотреть на своё отражение в зеркале. Мой новый фетиш…
Чем скорее ты это примешь, тем скорее выберешься из тьмы.
Пожалуй, это то, в чём мой всегда всезнающий отец сейчас неправ.
Приглушённый свет над раковиной почему-то раздражает.
Открыв кран, я немигающим, пустым взглядом всматриваюсь в льющуюся воду. И боюсь поднять глаза к зеркалу. Медленно отсчитываю про себя до десяти…
Раз. Два.
Я соткана из этой тьмы. И лишь внешняя оболочка продолжает это скрывать. Её мой муж считал привлекательной; я же всегда относилась к ней, как к набору определенных черт, изгибов, линий, которые можно выгодно или не очень преподнести с помощью одежды и макияжа.
Ничего особенного…
Всего лишь оболочка.
На которую сейчас мне больно и тошно смотреть.
Три, четыре…
Ведомая невидимой силой, словно марионетка, которую дёрнули за нить в шее, я всё же вскидываю подбородок.
Измученный взгляд, в который раз за день застланный непролившимися пока слезами, скользит по ключицам и плечам…
Пять.
Я разглядываю свою фигуру мучительно долго, не в состоянии теперь отвернуться. И в тот момент, когда взор останавливается на груди под плотной тканью бежевого бюстгальтера, меня будто пронзает раскаленной иглой в виски. Веки распахиваются, и дыхание неритмично учащается.
Шесть, семь…
Я пытаюсь отогнать от себя возникшую назойливую и почти сумасшедшую мысль, но не получается – глаза шарят по отражению, всматриваясь теперь ещё и в белые растяжки на животе возле пупка. Их много, очень много… Как растресканная поверхность остывшей лавы на земле после извержения вулкана.
Потом взор снова возвращается к груди. Кожа растянута, не так свежа и упруга, как раньше… И непрошенная мысль усиливает своё влияние, терзая мой мозг до исступления.
Восемь.
Я не хочу об этом думать, не хочу!..
Мы только с мистером Морганом научились блокировать всё, что связано с ним. С ними, с тем днём…
Какого черта я чувствую всё это так, словно заново переживаю свой самый страшный кошмар?
Всхлипнув, я всё-таки даю волю слезам, на автомате и слишком медленно снимаю с себя белье, продлевая агонию. Освобожденная из чашек грудь немного провисает, всем своим видом говоря о том, что бюстгальтер лучше никогда не снимать.
И растяжки… Чёртовы растяжки…
Девять.
Я закусываю запястье, чтобы заглушить рвущийся наружу вой, и захлебываюсь слезами. Как и захлебываюсь теперь до одури пульсирующей мыслью в голове: я избавилась от его одежды, фотографий, игрушек и части воспоминаний – благодаря терапии водрузила их в дальний угол разума. Но от собственного тела, когда-то выносившего новую жизнь и всем своим видом сейчас напоминавшего мне об этом, я не избавлюсь.
Чем скорее ты это примешь, тем скорее выберешься из тьмы.
Десять.
Я не выберусь.
[1] Тринити-Черч конфессионально относится к англиканству, но в угоду сюжету скорректирован к католицизму.
[2] Является одним из самых популярных антидепрессантов в Америке наряду с «Прозаком».
~II~
6 апреля 2015 года, Нью-Йорк
Медленно провожу ладонью по гладкому материалу чёрного пиджака, внимательно вслушиваясь в речь Томаса Майерса, прокурора в сегодняшнем деле. Весеннее солнце слегка пробивается сквозь жалюзи в зале заседаний, и в лучах танцует едва заметная пыль. Волнение отступило ещё в начале слушания, хотя изредка продолжает накатывать комом к горлу.
В зале виснет тугая тишина, и я, собравшись, нарушаю её.
– Ваша честь, я протестую. Материалы, предоставленные прокурором, являются личной перепиской сотрудника компании моего клиента и могут трактоваться как угодно, – твёрдо проговариваю я, когда он заканчивает. – Нам не нужен субъективизм.
Сторона обвинения окидывает меня злобным взглядом, что, правда, ускользает от внимания судьи – тот слегка ударяет молотком и басисто молвит:
– Протест принят. Мистер Майерс, личная переписка не доказывает факт наличия двух книг бухгалтерского учёта в «Юджин Интертеймент». Вы хотите добавить что-нибудь ещё?
Я опускаю взгляд, еле сдерживая рвущуюся наружу наглую улыбку, но она всё же касается уголков губ.
У прокурора нет на моего клиента ничего. Абсолютно. И он это прекрасно знает.
Дело «Юджин Интертеймент» – одно из первых доверенных мне партнёрством после возвращения из затяжного «отпуска».
Министерство финансов заподозрило их в махинациях по бухгалтерским отчётам, после того, как те не отобразили крупную сумму поступления. Потом всплыла переписка сотрудника финансового отдела, где крайне двусмысленно упоминается слово «книга» в контексте сверки счётов – да и по факту, никаких других прямых доказательств предоставлено не было. Максимум, что грозит моему клиенту – некрупный в масштабах их бюджета штраф и предупреждение.
Надо отдать должное отцу: благодаря его знакомству с главой «Беккер и партнёры», после того дня мне снисходительно предоставили возможность прийти в себя. Заняло это, правда, год с небольшим, но место адвоката за мной сохранили, хоть и отдавали пока не самые громкие дела, как это.
Я уже не так привередлива, как раньше: мне достаточно и этого для начала. Я отлично отдаю себе отчёт в том, что если реабилитация как личности уже почти закончена, то как юриста ещё только предстоит. Отец был прав пару месяцев назад – я действительно не должна рушить карьеру, взлет которой мог бы быть стремительнее, если бы не раннее замужество, последующий декрет и случившееся…
Ледяная волна воспоминаний ударяет по позвонкам, но я резко одергиваю себя – не здесь, не сейчас, не после такой серьёзной годовой терапии.
– Миссис Ричардс, слово предоставляется стороне защиты, – грузно оперевшись о дубовый пьедестал, проговаривает судья Никсон, возвращая меня в реальность.
Мой час настал.
***
Уже в прохладном холле меня нагоняет Майерс. Я замечаю его не сразу, углубившись в ленту новостей на экране смартфона и маневрируя среди коллег и их клиентов, но он – намеренно или нет – задевает кожаный портфель в другой моей руке, сравнявшись.
– Ричардс, – цедит он сквозь зубы, на что я лишь поворачиваю к нему голову и одариваю скучающим взглядом. Но телефон из вежливости убираю.
– Майерс, – в тон ему откликаюсь я, одним движением откидывая пряди волос за спину и останавливаясь.
Он пристально вглядывается мне в глаза, явно борясь с желанием излить на меня ярость от проигрыша, но стойко держится. Профессионализм и этика – наше всё…
– Рад, что ты вернулась, – неискренность царапает атмосферу, но одним из преимуществ принятия антидепрессантов становится полное абстрагирование от подобного. Я высушена изнутри настолько, что меня не трогают такие выпады.
Хотя, не могу сказать, что раньше была более эмоциональной – за мной всегда наблюдались серьёзность, спокойный тон, вдумчивость и уравновешенность. Почти полный идеальный набор для любого адвоката. Правда… С последним качеством в какой-то момент чуть больше года назад случился сбой, приведший к непоправимому.
– И я рада вернуться к работе, Том, – обманчиво мягко отвечаю я, выдерживая цепкий взгляд прокурора, изучающе проходящий по всему телу.
Он явно ожидал увидеть меня на заседании иной: сломленной, неряшливой и неуверенной, но я снова та, какой была раньше, даже внешне.
Внешний лоск скрывает всё… Особенно, если это костюм от Армани.
– Наверняка трудно возвращаться к былому? – его язвительность неуместна, ибо мы оба отлично знаем, что в том самом «былом» он чаще проигрывал мне, нежели брал верх.
Я улавливаю скрытый контекст – раньше в беседах это удавалось быстрее; сейчас же разум периодически туманится побочным эффектом таблеток, но всё же: Майерс намекает на последствия трагедии в моей жизни.
– Не трудно. Было приятно видеть тебя сегодня в оппонентах, – отсекаю я и иронично добавляю, не заботясь о концентрации холода в тоне: – Жаль, что ты в очередной раз не подготовился должным образом. Хочется более насыщенных полемик, когда я защищаю своих клиентов – возьми на заметку.
Кажется, я забыла упомянуть ещё одну черту – прямолинейность, граничащую с безрассудством. Присуща как стороне защиты, так и государственным обвинителям, и почему-то в этот раз перед последним мне это сходит с рук.
Не дожидаясь ответа, я разворачиваюсь на высоких шпильках и направляюсь к лестнице, мысленно открывая в голове чистый список под названием «Враги» и вписывая Майерса туда первым.
Все прочие подобные списки устарели, едва я ушла в зените буйно расцветающей карьеры несколько лет назад.
На всякий случай подглядываю под ноги, чтобы феерично не оступиться, пока мою спину прожигают ненавидящим взглядом, и на последней ступеньке поднимаю глаза, перекладывая портфель из одной ладони в другую. Моё внимание в этот момент привлекает высокая мужская фигура у входа в тёмном элегантном костюме, окружённая двумя телохранителями, судя по грозному виду. В здании Верховного суда Нью-Йорка можно встретить совершенно разный контингент, так что эта картина не удивляет.
Незнакомец общается с одним из судей по семейным делам – по долгу службы я с ним не пересекалась потому, что специализируюсь на экономических преступлениях.
Смеётся над какой-то удачной шуткой блюстителя правосудия, и в этот момент один из его охранников делает шаг в сторону – я успеваю разглядеть лицо, кажущееся знакомым.
Чёрные волосы, короткая стрижка. Припорошенная снегом седины бородка, а на идеально выбритых линиях скул и щек множество морщин, как и на лбу. Под жгуче-карими глазами заметные мешки, но они добавляют харизмы, словно без них портрет будет незавершён.
Память, вся в пробоинах от пережитого стресса, лихорадочно пытается понять, кто же он и где я его уже встречала. И пока раздумываю над этим и иду к массивной двери, расстояние между нами неумолимо сокращается.
Судья – Коллинз, кажется, – приветствует меня вежливым кивком головы и буднично произносит:
– Миссис Ричардс.
Я планирую ответить тем же, не сбавляя шага, но у самого входа, где по ногам, обтянутым тонкими колготками, ударяет сквозняк, его собеседник обращает на меня внимание.
Мы сталкиваемся взглядами на несколько секунд – его, хоть и тяжёлый, не выражает ничего, кроме проникающего в кости холода; мой же наверняка передает усталость и отрешённость – и я продолжаю идти, удостаивая и его, и Коллинза ответным молчаливым кивком.
И лишь выйдя за дверь, меня осеняет.
Этот темноволосый мужчина – владелец крупного консалтингового агентства «Эрерра Лимитед». Это легенда для наивного большинства, полагающая, что аудит и консалтинг – единственная его сфера деятельности. В теневой же реальности он имеет несколько незаконных казино, подпольные клубы и явно прослеживающуюся, но пока никем не доказанную связь с мафией. Если, конечно, не является ею сам… Я вспомнила, что видела лицо незнакомца в СМИ когда-то – тогда «Эрерра» была замешана в громком деле с оффшорными счетами, но успешно восстановила свою репутацию, выиграв его.
Пока иду к припаркованной машине, проклинаю себя за то, что опрометчиво оставила в ней пальто, обманувшись солнечной погодой, и попутно перебираю в датах, именах и людях адвоката, представлявшего тогда «Эрерру». Пусто, не могу вспомнить. Как и не могу вспомнить имя владельца, встретившегося мне минуту назад.
Но когда завожу двигатель, бросив портфель на заднее сиденье, откидываю эти мысли, посчитав их ненужными.
Повышенный интерес к таким людям ни к чему хорошему не приводит, а любопытство, хоть и не порок, может выйти боком – это я знаю не понаслышке, поэтому, включив погромче радио, устремляюсь в плотный поток на Сентер-стрит, позволив себе напоследок подумать, что в отличие от Майерса, владелец «Эрерры Лимитед», если ему перейти дорогу, может по-настоящему стать очень серьёзным врагом.
***
Мой персональный ад начинается ровно тогда, когда дверь квартиры медленно закрывается и щелкает замок.
Проходя по небольшому коридору и сбрасывая обувь вместе с пальто, я каждый чёртов раз словно сдираю с себя мнимый панцирь нормальности, который надеваю перед тем, как выйти к людям.
Срывая с себя костюмы и дорогие рубашки, я срываю себя ненастоящую. Стирая макияж, стираю налет адекватности. И остаюсь всё той же, какой была и год назад – растерзанной и ненавидящей себя.
Это среди коллег, знакомых и в кишащем людьми мегаполисе удобно лгать себе, что терапия помогла и помогает, удобно делать вид, что ты в порядке; на деле же – стоит вернуться в новую квартиру, которую и домом-то не назовешь, как все страхи и кошмары восстают из пепла.
Не включая основной свет, прохожу в полумрак столовой, соединённой с кухней. Торшер в углу и подсветка гарнитура – единственные источники, не считая проникающих сквозь неплотно задернутые шторы бликов огней ночного города. Мне нравится эта сизая темнота, в которой видны лишь очертания предметов в комнате: она обволакивает меня, движущуюся тенью, в убаюкивающий кокон.
Сегодняшний вечер будет несколько отличаться от привычных: вместо очередного сеанса самоистязания, тихих удушающих всхлипов, желания лечь и не проснуться, сначала я всё-таки собираюсь насладиться послевкусием заслуженной победы в деле «Юджин Интертеймент».
Сбросив пиджак на белое кожаное кресло, я расстёгиваю одной ладонью пуговицы на шелковой блузке, а другой, держа выуженную из запасов бутылку, медленно наливаю в единственный имеющийся бокал вино.
В том, старом доме, всё было иначе – разные наборы посуды, уютные безделушки, ажурно-тематические салфетки под стать Дню Благодарения или Рождеству… Всё было по-домашнему. По-семейному.
Здесь же – холодный аскетизм. Необходимый минимум для одного жильца, который чувствует себя живым, лишь когда бежит прочь от порога этой квартиры.
И никаких больших зеркал. В отражение я теперь смотрюсь только в зеркальце пудры, машине и в общественных местах.
Курс «Селексы» закончился неделю назад, так что алкоголь медленно, но верно теперь занимает её место. Хоть я и убеждаю себя в том, что от одного-двух бокалов не скачусь в постоянное пьянство, всё же бутылку за прошедшие дни я откупоривала чаще, чем следовало бы.
Пройдя к дивану, неторопливо опускаюсь на обивку, невидящим взглядом всматриваясь в прорезь между штор. Дотянувшись, я отдергиваю ткань и наблюдаю за лениво ползающими по дороге машинами, бредущими людьми и мерцающими вывесками, периодически касаясь губами терпкого вина.
Так мне кажется, что я там, снаружи, со всеми, растворенная в городе и не имеющая никаких проблем и душевных кровоточащих надрезов. Которые будто засыпаны солью и никогда не заживут.
Время всё так же неумолимо течет, забирая каждый день из моей жизни, отодвигая назад в прошлое то, что неподъемным грузом давит на плечи, а я всё пытаюсь понять, как быть дальше.
Смогу ли я простить себя? Забыть то, что уже не обратить вспять? Жить по-настоящему снова?
Нутро сжимается от дурного предчувствия каждый раз, когда я думаю об этом, и мне не всегда хватает силы воли остановить эту сумасшедшую карусель мыслей. В такие моменты я кричу, уткнувшись в подушку, почти не сплю всю ночь и под утро даю себе ментальных оплеух, потому что столько ресурса, денег и сил вложено в чёртову терапию, что поистине грех так обходиться с собственной психикой.
Когда же получается действительно не думать, то я пытаюсь сразу же уснуть, чтобы хоть немного выспаться и побыть в ином мире чуть дольше, лишь бы не возвращаться в отторгающий этот.
Прислушивавшись к себе, понимаю, что сегодня, кажется, второй вариант. Карусель не раскручивается. Раздирать свою душу в мясо и клочья когтями вины не придётся. Внутри – оглушительная пустота, и я даже позволяю себе несмелую короткую улыбку, когда отпиваю багрового оттенка алкоголь.
Выпрямляю ноги на диване и откидываю голову, прикрыв глаза. Позволяю в кои-то веки телу расслабиться, раз мысли сегодня не перешли в наступление.
Минуты застывают, и весь мир будто встаёт на паузу…
И в тот момент, когда я уже чувствую подступающую дрёму, слух пронзает противный звук мобильного.
Тут же распахнув веки, я сначала недоуменно смотрю в стену напротив. Трель повторяется, и я неохотно ставлю бокал на журнальный столик. Тянусь к пиджаку на кресле и не с первого раза нащупываю смартфон, всё так же продолжающий трезвонить.
«Надо поменять мелодию…» – невпопад думаю я, обронив его на ковер, но почти сразу перехватив внизу.
На экране светится неизвестный номер – кажется, городской, – и я подозрительно осмотрев телефон, будто он должен выдать что-то ещё, всё-таки нажимаю «Принять вызов».
– Джейн Ричардс?
Голос на том конце вежлив, но спрашивает с дежурной интонацией, пытаясь придать себе сочувствия. Я понимаю это сразу же, и горло будто сковывает льдом.
– Да.
– Это «Маймонидис Медикал Сентер». Меня зовут Джейкоб Фин, я хирург. Боюсь, мэм, у меня для вас печальные вести.
Я сжимаю смартфон так, что трещит чехол, и почти не дышу, давясь кислородом. Не дав мне что-либо спросить, врач продолжает:
– Ваш отец, Эдвард Ричардс, доставлен в нашу клинику с обширным инфарктом миокарда. Мы сделали всё, что в наших силах, но, к сожалению, его не удалось спасти…