Текст книги "Сестры"

Автор книги: Дейзи Джонсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Я замечаю одно место, рядом с окном, особенно влажное на вид, чуть провисшее. Я подхожу ближе, протягиваю руку, трогаю стену указательным пальцем, и она подается, точно глина, палец проходит насквозь, и я чувствую холод. Я вытаскиваю палец. Из-за стены доносится звук, шорох и журчание, шелест тысяч крыльев. Я прикладываю ухо к дырке и слушаю. Это птицы бросаются на землю, продираясь через камыши.

У меня чешется щека. Я хлопаю по ней ладонью. Муравей. Я смотрю на него, а потом на стену. Оттуда выползают муравьи. Они попали в ловушку, залипнув в краске, и теперь корчатся и извиваются, пытаясь выбраться. Одни вязнут в краске, другие бегут по ним, выбираясь наружу; их много, не сосчитать. Они валят валом, и размягчившаяся стена подается, дырка расширяется под напором их крепких телец. Оттуда доносится клекот. Там какое-то копошение, и вдруг возникает клюв, расковыривая замазку, возникает черная птичка со сложенными крыльями. Я касаюсь ее, чувствую неровное, дрожащее тепло перьев, взбудораженное, мучительное биение.

Муравьи окутывают птицу, зарываются в нее, покрывают всю, заползают снизу, я открываю рот и ору, ору.

Время очень позднее, уже темно, и я в спальне, хотя не знаю, как я тут очутилась. Я лежу на спине, а на мне сидит Сентябрь, обхватив бока коленями, опустив голову почти вплотную к моей. Глаза ее закрыты. Я чуть шевелюсь, и ее колени сжимаются сильнее, а руки опускаются мне на грудь, прижимаются всей плоскостью, пальцы впиваются. Я открываю рот, чтобы закричать на нее, но она делает глубокий вдох и всасывает все мои несказанные слова.

Ну и сон, думаю я, ну и сон, и вот уже утро, и я стою у стены, где сунула палец в краску. Возможно, думаю я, я простояла так всю ночь. Дырки нет. Я провожу рукой по стене, чтобы убедиться. Краска высохла и местами некрасиво вспучилась или просела, но стена твердая.

4

В «Гнезде» бормочут прерывистые ночи, сон словно куча одеял, наваленная мне на голову, уставшую от долгих, долгих дней, всегда окантованных тьмой. Просыпаюсь с кашлем; останавливаюсь перевести дыхание прежде, чем спускаться по лестнице, чувствую себя больной, если не ем, а когда ем, на меня находит отчаяние, и я запихиваю его вглубь себя, как только могу. Две недели в доме-насесте. Две недели в «Гнезде», где родилась Сентябрь и где она, кажется, ощущает себя дома, замирает, словно прислушиваясь к чему-то, чего я не слышу, уходит куда-то, не говоря ни слова, и возвращается через несколько часов с горящими глазами и уклончивой улыбкой. Иногда из усталости и голода возникает мысль, едва ощутимая, и почти сразу пропадает: что-то случилось в тот день на теннисных кортах. Что-то такое, чего мы не можем вспомнить.

Дом «Гнездо» обременен. Вот его бремена: бесконечная мамина тоска, прерывистая ярость Сентябрь, моя всегдашняя тихая неспособность сделать то, чего от меня хотят, времена года, смерть зверушек в кустах вокруг дома, каждое слово, что мы говорим друг другу в любви или гневе.

Я не помню теннисные корты, но я помню кое-что другое. Нам одиннадцать и десять, и мы играем в «Сентябрь говорит» в темном «Гнезде». Сейчас день, но мы задвинули занавески и набросили кофты на лампы, чтобы расцветить свет, синим и зеленым, а у окна оранжевый круг света. Мама спускалась и сделала на ужин пиццу, отчего пахнет подгорелым тестом. Сентябрь поругалась с ней, и мама опять ушла к себе. Сентябрь прищурилась. Я задабриваю ее всем, чем могу.

Сентябрь говорит, сделай робота.

Я механически кручу телом и скованно верчу руками, будто на шарнирах, и Сентябрь хлопает.

Сентябрь говорит, поцелуй свою руку.

Я присасываюсь губами к руке, облизываю пальцы, прижимаю губы к ладони, Сентябрь смеется, и я чувствую волну удовлетворения при этом.

Шевелись, говорит она, и я застываю. Подожги себя. Я стою как вкопанная. Сломай себе руку. Я не шевелюсь. Ори, пока не ослепнешь. Я даже не моргаю.

Сентябрь говорит, сказала она, покажи фламенко, и я вышагиваю по комнате, вскидывая стопы, вращая руками, крутя головой, чтобы кружилась коса.

Сентябрь говорит, сказала она, съешь весь майонез, и я издаю стон, но беру банку из холодильника и сажусь на диван с чайной ложкой. Сентябрь смотрит на меня, периодически помогая мне ложкой-другой и подбадривая, когда я показываю, что изнемогаю. Болит живот, но я доедаю всю банку и поднимаю ее над головой, а Сентябрь радостно голосит. Мы слышим, как мама спускается по лестнице и проскальзывает в ванную. Я прикладываю ухо к стене и слушаю, пытаясь понять, не вернется ли она наверх. Я слышу, как она ходит по кухне.

Сентябрь говорит, сказала она, стоя у меня за спиной, держи руку под горячим краном минуту. Я оборачиваюсь, чтобы убедиться, не шутит ли она, но она рассматривает в зеркале свое лицо, оттягивает кожу на щеках, тычет в них пальцем. Я открываю горячую воду и держу под ней руку, считая вслух. Я вижу, как Сентябрь косится в мою сторону, чтобы убедиться, что я не жульничаю. Вода разогревается медленно, но под конец минуты она уже очень горячая. Рука у меня красная. Сентябрь обсасывает мои пальцы и хлопает меня по голове, и садится, подтянувшись, на раковину. Я пытаюсь придумать причину, чтобы закончить игру, найти выход, но Сентябрь меня опережает.

Сентябрь говорит, сказала она, задержи дыхание на минуту, и начинает считать за меня, пока я надуваю щеки и зажмуриваюсь.

Сентябрь говорит, сказала она, дай мне пощечину, и я отвожу руку и легко касаюсь ее щеки, почти неслышно. Она смотрит на меня с отвращением. Минус одна жизнь. Сентябрь говорит, дай мне ПОЩЕЧИНУ, и я снова отвожу руку и шлепаю ее по щеке, которая сразу краснеет, а Сентябрь завывает, а затем хихикает, и я тоже начинаю смеяться, так что почти не слышу, что она сказала.

Что?

Она повторяет, глядя на меня.

Сентябрь говорит, порежь себя здесь. Она указывает на основание своей шеи. Сентябрь говорит, сделай это немедленно, или проиграешь всю игру. Сентябрь говорит, поспеши.

Секунду я думаю, что, может, не буду, а потом понимаю, что буду. Воздух затвердел. Мама гремит чем-то наверху, но она не успеет спуститься вовремя. Игра еще никогда не доходила до такого, хотя похожие случаи были: Сентябрь говорит, проглоти эту мелкую батарейку, иди ляг на дорогу на красный свет.

Я едва дотягиваюсь до аптечки и беру оттуда пачку с бритвами, которыми мама бреет ноги. В лезвиях застряли ее темные волоски. Я подношу бритву к верху груди и быстро провожу поперек. Ничего. Я провожу повдоль, и меня пронзает боль, я чувствую горячую влагу и исторгаю звук, долетающий до кухни, и вот мама уже здесь, охватывает сцену глазами, подбегает ко мне, и я думаю, что, наверное, все же скажу ей, и между мной и Сентябрь будет разрыв, и уже не будет как раньше. Но мама суетится, задает десять вопросов в минуту и вытряхивает из шкафа бинты, и я не говорю ей, что случилось. Сентябрь держит меня, и я не говорю ей.

Дни прошиты кровью, шиты красной нитью: кровь в ванной в тот день, кровь на пляже, кровь в бассейне. Я вздрагиваю при виде отметины у меня на руке, хочу заглянуть под нее, но она не поддается. Я замечаю новое пятно на животе, блестящее, словно глазированное. Хочу показать Сентябрь, но она опять не в духе, топает повсюду, передвигает мебель, переставляет время на часах как попало. Ее вчерашняя малярная горячка угасла. Я хожу за ней по пятам, чуть не спотыкаясь об нее.

Уймись, шипит она, оставь меня.

Я отстаю, но не совсем. Ее злоба затягивает меня, словно прилив. Голова у нее грязная, комья грязи в светлых волосах покрывают ее плечи словно былинки от сгоревшей бумаги. День довольно жаркий, дом томится. Я нахожу мороженое в холодильнике, наверное, купленное мамой. Разворачиваю два и протягиваю одно ей, и она смотрит на меня как на сумасшедшую. Я облизываю свое по кругу, и это остужает мою чесотку.

Правда хорошее, говорю я, протягивая ей мороженое, и она выбивает его у меня из руки, так что оно падает на кафельный пол и начинает таять. Я держусь за палочку мороженого, и она врезается мне в руку, и я думаю о том, что с моей кожей, почему она грубеет и как я вся окаменею, если это будет продолжаться.

Ты о’кей? Спрашиваю я. Ее глаза так горят, что в них почти больно смотреть. Сентябрь?

Я знала о той фотке, говорит она, и я вижу по ее лицу, что она хочет сделать мне больно и скажет для этого что угодно. Мне не нужно было видеть телефон; я знала, чем ты занимаешься. Я видела сообщения от него и знала, что это не он. Конечно, это был не он. Июль-пчелка, глупышка.

Мороженое тает мне на руку, поразительно холодное. Она, похоже, смотрит не на меня, а куда-то поверх меня, на дверь.

Это должна была быть ты, говорит она, и не успеваю я ответить, как кто-то гремит почтовым ящиком, а затем стучит в дверь двумя кулаками. Кто-то топчется на гравийной дорожке, спотыкается, пинает разбитые горшки. На окно падает тень, ложится на грязный ковер. Я съеживаюсь на полу, укрываюсь за Сентябрь.

Кто-то прислонился лицом к чумазому окну, обхватив его ладонями, чтобы лучше видеть. Я слышу свое имя и смотрю на Сентябрь, но ее уже нет, испарилась. Я различаю за окном рыжие волосы, сутулые плечи и догадываюсь, кто это.

Я иду открывать дверь и слышу, как Сентябрь свистит мне предостерегающе, но сама не показывается.

Джон чуть робеет, он в безрукавке. Привет, я подумал заглянуть, говорит он.

Он не очень похож на того, каким я его помню. Я пытаюсь вспомнить, как это было – почти заниматься с ним сексом, но это кажется чем-то нереальным. Он улыбается мне до самых ушей.

Я просто хотел повидать тебя, говорит он. Я тут принес. Он поднимает бутылку. Хочешь глотнуть?

Его тело спутывает мои мысли, словно мигающий дорожный знак, и я не могу вспомнить, что обычно люди говорят друг другу. Мне хочется, чтобы пришла Сентябрь и взяла все в свои руки. Она была бы высокомерной или обрадовалась бы, что он пришел, и была бы доброй и точно знала, что сказать. Мне хочется этого и в то же время я надеюсь, что она не появится.

Твоя мама дома? Говорит он. Он был на солнце, и его бледная кожа обгорела и шелушится на шее. Под мышками у него потные круги.

Моя сестра наверху. Сентябрь наверху.

Я смотрю, как он отреагирует на это, но его это, похоже, не волнует, он поднимает бутылку и отпивает. Я слышу, как Сентябрь ходит наверху, из одной комнаты в другую, как ходила мама в Оксфорде после той драки в школе.

Сентябрь дома, говорю я снова.

О’кей, говорит он, округляя на меня глаза.

Мне позвать ее?

Он не отвечает.

Он проходит в дом и осматривает его, отмечая разные вещи, потолочные балки, размер и форму окон. Мы сидим на диване и пьем из бутылки. Он говорит легко и бегло, так что я только изредка что-то вставляю. Он говорит о своих братьях, они все старше его и разбивают свои тачки, и о девушках, с которыми он встречается в школе, ничего серьезного, чисто по приколу. Когда он говорит о девушках, я вижу, как он косится на меня, как бы спрашивая, как к этому отнесется Сентябрь, к тому, что он встречается с другими девушками. Я снова теряюсь и хочу, чтобы она спустилась, и злюсь на нее и на него. Я беру бутылку и отпиваю, немного жжет в горле, и я кашляю. Прокашлявшись, я замечаю его руку на моей коленке.

Моя сестра не здесь, говорю я. Она наверху.

Это хорошо.

Он приближает лицо к моему, как тогда на пляже, и касается губами моей щеки. Его рука на моей коленке, и мне не по себе, потому что Сентябрь наверху, а не здесь, и потому что он понравился мне раньше, чем ей, этот странный рыжий парень. Мне он понравился первой, и еще она знала о том фото и не остановила меня. Я решаю, что сделаю это. И знаю, что делаю это, чтобы досадить ей, как она иногда что-то делает, чтобы досадить мне, и я думаю о том, как мое лицо в зеркале сделалось похожим на ее.

Я тоже кладу руку ему на колено, и он, похоже, видит в этом сигнал к действию, его рот накрывает мой, и я чую его дыхание – сигарету, которую он, наверное, выкурил по дороге сюда, бекон, который он ел на завтрак, – и думаю, было ли так же у Сентябрь. Мы все целуемся и целуемся, словно он не может или не хочет зайти дальше, или просто перенервничал. Я вспоминаю то ощущение, когда лишилась девственности через вторые руки, и тянусь к нему. Это как продвигаться по карте. Он направляет меня, издавая разные звуки, неприятные и дурацкие, но полезные. Он движется все быстрее, словно гонится за чем-то, и мне становится не по себе. Я думаю, лучше бы помедленней, и вспоминаю, что на пляже было так же – скачка к финишу. В тот раз я ощутила что-то грандиозное, хотя это вообще случилось не со мной. На этот раз мне было как-то никак.

Хорошо, прямо как в тот раз, говорит он, кончив. Он обхватил меня за плечо, и мне неудобно. Я чувствую, как он сдувается. Прямо как в прошлый раз. Он как будто удивлен и доволен, и мне странно, что он сравнивает нас. Сравнивать сестер – хотя у меня нет достаточных знаний об этом, чтобы судить, – кажется мне неправильным. В прошлый раз ты была так же хороша, говорит он, и я понимаю, что он путает нас. Мы не так уж похожи, но он спутал нас.

Я лежу не шевелясь, беспокоясь, что он обнаружит свою ошибку и разозлится, словно я каким-то образом ввела его в заблуждение. Он допивает остатки пива и снова начинает говорить о своей семье и об их ферме, к которой он не хочет иметь никакого отношения, когда вырастет.

Я чувствую какое-то присутствие в доме. Какое-то напряжение; словно перекрыли кислород. Джон, похоже, ничего не замечает, продолжает болтать, то и дело трогая меня, как бы поглаживая. Окна в доме чуть содрогаются, и я чувствую, как стены втягиваются. Пахнет жженой резиной и долгим дождем, застоявшимся в лужах. Волосы Джона потрескивают от статики, и мои тоже.

Что-то меняется в его взгляде, когда мы встречаемся глазами, пытаясь найти общий язык, и я понимаю, что он боится. Он кряхтит и отодвигается на другой конец дивана, механически положив одну ногу на колено другой. Не зная, чем заняться, я сажусь на пол у камина. Он начинает говорить как раньше, рассеянно тараторя о своей семье – какие у них машины и собаки. Над нами громыхает Сентябрь. Я даже отсюда чувствую ее злобу, она жаром разливается у меня по спине. Голос Джона продолжает бубнить, его руки расходятся и сходятся над коленями. Его слова ничего для меня не значат. Я думаю о том дне в школе. Кажется, все шло к тому, чтобы я стала думать о нем. Наверху тихо, я смотрю на лестницу и вижу Сентябрь, сидящую на корточках на верхней ступеньке и глядящую на нас через перила.

Моя сестра пришла, говорю я Джону.

Он колеблется, смотрит на меня, а затем обводит взглядом комнату. О’кей, говорит он. Я могу с ней познакомиться. Если хочешь. Он кажется покорным, каким-то поникшим. Вся бравада, с которой он пришел, испарилась. Я бы хотел познакомиться с ней, говорит он.

Ты уже знаком с ней. Я чувствую раздражение, злюсь на его скрытую тупость, на эту нелепую шараду. Ты уже знаком с ней, говорю я, и его плечи подтягиваются к подбородку. На пляже познакомился. С нами обеими. Не помнишь?

Он качает головой, встает. Не знаю, о чем ты.

Меня мутит от него. От этой его игры. Я смотрю на верх лестницы и хочу позвать Сентябрь, чтобы она показалась и положила этому конец. Джон подошел к двери и спешно натягивает ботинки. Я поворачиваюсь к Сентябрь, но она уже подходит ко мне. Ее губы шевелятся, но слова, что она говорит, идут не от нее, а от стен. Они гремят по комнате, наполняют мои уши, так что я не слышу своих мыслей, не слышу ничего, кроме голоса Сентябрь. Она держит бинокль. Джон ковыряется с ботинками, прыгая на одной ноге, его лицо покраснело от натуги. Сентябрь покачивает бинокль на ремешке, и ее лицо – это лицо, которое я знаю. Она держит бинокль и качает его, а затем я держу его, и он соединяется с лицом Джона, который на миг застывает, хотя, кажется, в порядке, а потом падает спиной на пол. И лежит не шевелясь.

5

На лбу Джона возникает синяк, кожа меняет цвет. Я держу бинокль в одной руке, а Сентябрь пропала. Гостиная вокруг меня пуста. Я дрожу. Я наклоняюсь и касаюсь лица Джона. Он дышит, но не просыпается.

Я иду наверх, зовя Сентябрь. В доме опять жарко, батареи шпарят, трубы гремят и гремят. Я ищу ее в нашей комнате и тихонько заглядываю в комнату, где спит мама. Ее нигде нет. Я ищу ее под кроватями и в шкафах. Она выйдет. Она шутит. Я знаю, какая она, когда смеется, растягивая губы в оскале, обнажая маслянистую фактуру десен.

Я снова спускаюсь. Джон не двигается, и я думаю, вдруг я его убила. Я смотрю в кладовке, а затем в ванной. Раздается треск откуда-то сверху – это ветка сломалась от урагана, я касаюсь волос и чувствую влагу, с меня течет, словно я была под дождем, и мои руки пахнут дымом и гарью. Раковина забита листьями и грязью. Я открываю рот, чтобы выкрикнуть имя Сентябрь, но ничего не выходит.

6

Ураган Реджина пришел ночью, омытый ливнем. Кто-то сказал, что затопило всю Эбингдон-роуд и люди плавают в лодках, гребя по округе и делая фотки с дорожным знаком, чтобы показать, что они там были. Чей-то ребенок утонул, упал с баржи, и его унесло. Дорога до школы занимала вдвое больше времени; половина автобусов не ходила, а когда мы приехали, несколько классных комнат протекало, так что сидеть в них было нельзя.

Мы носились по классам, натянув пальто на головы, а как только вышли из здания, насквозь промокли. Еще раньше на той неделе рядом со школой валялись промокшие фотки со мной, вся краска стекла в лужи, но теперь их уже не было.

Сентябрь и Кирсти отстранили от занятий на три дня, и когда Сентябрь вернулась, у нее на лице была написана месть. Когда она говорила, ее слова были как бритва. Она продолжала резать меня, говоря столовским работникам, что я буду на обед, отвечая за меня в классе. Она носила мою сумку на втором плече, иногда наклонялась ко мне за партой и переписывала ответы на задачи, так что ее почерк закрывал мой.

Она сказала Лили и другим встретиться с нами на теннисных кортах после школы. Я не знаю, как они договаривались или какие мысли у них были о ее намерениях. В то утро она сунула нож себе в карман. Сидя с ней за партой, и в туалете на перемене, и в обед, когда я ела пюре с сыром, я думала сказать ей, что не хочу этого, что нужно дать отбой. В обед в холле я представляла, каким решительным голосом я это скажу, как я стукну кулаком по столу для эффекта, как она злобно взглянет на меня и согласится, и как потом наши отношения неуловимо изменятся, как она станет прислушиваться ко мне и слушать, когда я говорю, что не хочу чего-то делать, как мы наконец-то станем равными. Я поднимаю взгляд и вижу, как на нас смотрит Райан через столовую, сложив руки на столе, нахмурившись.

В чем дело? Сказала Сентябрь, обводя зал яростным взглядом.

Ничего, сказала и подумала – против воли, – как все было бы, будь я одна, если бы я родилась первой, а Сентябрь вообще не родилась бы. У меня, наверное, были бы друзья, и Райан мог бы спросить меня в классе и рассмеяться на мой ответ, или мы бы вместе гуляли по полю, или бы он коснулся моего плеча, или…

Шевелись, пора уже, сказала Сентябрь и поставила мою еду на свой поднос, чтобы унести в мусор. Меня охватило чувство вины, я обняла ее за талию обеими руками, и она поцеловала меня в лоб.

Буря разыгралась не на шутку, и некоторые ушли домой в обед, но не мы. Сентябрь светилась изнутри, ее белая улыбка и светлые волосы, слова, налезавшие одно на другое, чтобы выбраться из нее. Я помню каждую мелочь. Как она нагнулась над фонтанчиком попить и пошла, утирая рот рукавом. Как она снова и снова заставляла меня играть в виселицу, где рисуешь по словам виселицу человечку. Какие слова она выбирала? Г-Л-О-Т-А-Й, О-Б-В-А-Л, З-А-К-О-П-А-Н-Ы. Она то и дело посматривала на часы, а я – на ее лицо при этом, отмечая его выражение, возбуждение и нервозность.

После обеда у нее была математика, а у меня – физкультура. В раздевалках протекала крыша и было холодно. Я смотрела на свою гусиную кожу. Училка скучала, уткнувшись в телефон, и мы носились туда-сюда сломя голову, припадая рукой к белой линии и устремляясь в обратную сторону. Там же был Райан. Сперва я его не заметила, а потом он пробежал мимо меня, выставив дугой перед грудью свои костлявые руки, мельтеша костлявыми коленками под шортами. Училка подула в свисток, и мы все построились, отдуваясь, уперев руки в бедра. Он стоял рядом со мной. Я опустила взгляд на его потертые кроссовки, его дыхание выравнивалось, на шее выступил пот.

Эй, сказал он. Я поняла, что он говорит тихо, чтобы никто не заметил, что он говорит со мной. Я не ответила.

Я хотел сказать, что сожалею, сказал он. Что это случилось. Хотел сказать, что сожалею.

Крыша где-то прохудилась, и текла вода, брызгая и собираясь в лужу. Воздух был затхлым, как потные ноги. Я думаю, это был его запах, под налетом дезодоранта. Я могла бы сказать ему что-нибудь, построить некое предложение, которое сблизило бы нас, но училка заорала нам подниматься, и буря гудела громче прежнего, и он только чуть улыбнулся мне, попинал воздух и поплелся назад, к белой линии.

Сентябрь ждала меня в коридоре у раздевалки. Дождь барабанил, непрестанно, бурлящие потоки низвергались из канав. Я поняла, что Сентябрь уже просчитывала то, что ждало нас, она едва замечала меня.

Привет, сказала я. Я хотела сказать ей, что Райан сказал мне, что он сожалеет, и что, может, все о’кей и нам ничего не нужно делать. Нам остался только год, и все, это не так уж долго, и после этого мы даже не вспомним о том, что случилось.

Ты готова? Сказала она. Я хочу попасть туда раньше них.

Ее слова забили мне горло, словно бревна, перекрывающие реку. Это были слова, но еще это были колебания, и повторы, и паузы, и заикания, и пробелы, и ошибки.

Она развернулась и стала удаляться. Я пошла за ней.

7

Мы удаляемся от зданий и бредем через поле. Трава свалялась в грязь, беговая дорожка едва различима. Крикетные сетки изодраны, в них запутались сорванные ветки, в дальних углах валяются мячи, чья-то забытая рубашка. Оглядываюсь, но сквозь ливень ничего не видно, только иногда мигнет окно. Надвигается ураган, размывая мое зрение. Гул ветра еле слышен за бурлением воды, но иногда прорывается. Ветер гнет меня почти в дугу, так что я рискую не добраться до места. Сентябрь время от времени идет рядом со мной, держа меня за руку, постукивая в возбуждении пальцами мне по запястью; то и дело она вырывается вперед, не оглядываясь, засунув руки в карманы. Я стараюсь не отставать, чую запах гниющей травы, моих мокрых волос. В конце поля деревья и плотный кустарник, островки крапивы, высокой травы.

* * *

В «Гнезде» я что-то говорю, слова выкручивают мне челюсть. А за деревьями… за деревьями…

Я вижу мелькающую за деревьями Сентябрь, пинающую слякотную землю, поднимающую лицо к небу. Давно я не была в этой части школы. Земля там бугристая, вздыбленная корнями деревьев. Капли дождя падают за ворот моей непромокаемой куртки и пропитывают воротник платья, стекают с кончика носа. Сентябрь уже углубилась в лес, упорства ей не занимать; я то и дело теряю ее из виду. Она словно вообще забыла про меня. Она здесь не ради меня, думаю я и останавливаюсь, собираясь вернуться в школу и спрятаться в туалете, пока все не кончится, или позвонить маме и сказать погромче: я не хочу этого делать. Я напугана. Я не знаю, как быть.

На границе леса я останавливаюсь в нерешительности. Съежившись под напором ветра, не в силах вдохнуть. Всматриваюсь вдаль, стараясь различить клетку старых теннисных кортов, но вижу только ломаный луч прожектора и просевший навес. Поднимаю руки, чтобы сложить рупором и позвать Сентябрь; руки падают по бокам, голос глохнет.

Как только я решила идти дальше, я бросаюсь догонять Сентябрь, спотыкаясь и чуть не падая, крапива в отдельных местах почти с меня. Вокруг нас шумит лес, и я поднимаю взгляд в небо за ветвями, оно белое, и что-то гудит вдалеке, то ли гром, то ли машины, едущие по новой магистрали. Теперь я ясно вижу теннисный корт и навес, к которому движется Сентябрь. Навес просел и порос мхом, одна стена под нелепым, скошенным углом, другая прогнила, так что видно насквозь. Я держусь под деревьями и заставляю себя двигаться вперед, останавливаясь только затем, чтобы посмотреть, не пришла ли Лили или кто еще, но школьное поле большое и пустое, а деревья стоят тесно. В ушах у меня низкий свистящий звук, на частоте, которую, наверно, слышу только я.

В «Гнезде» мое тело отделяется от себя, теряет форму и очертания, противится памяти.

Я подхожу к навесу; пахнет чесноком, который растет вдоль речного берега. Сентябрь уже внутри, пинает ветхие стены, выпучив глаза, вышагивает на месте, и я пытаюсь коснуться ее, взяться за нее. Что я скажу ей, если сумею на миг успокоить? Под навесом полно гниющих деревянных ракеток, стены размякли под напором сорняков. Я протягиваю к ней руку. Я скажу что-нибудь, чтобы отвлечь ее, задам вопрос, спрошу, помнит ли она, или схвачу ее за плечи и буду трясти, пока не вытряхну из нее этот план.

Я схвачу ее за плечи и буду трясти, пока не вытряхну случившееся из нее и из меня. Но она уворачивается, выходит из-под навеса под дождь, одарив меня вялой улыбкой. Она направляется к залитым водой теннисным кортам. Я держусь за дверь и смотрю на нее. Я хочу выйти, пойти за ней. Один из больших, ржавых прожекторов включился и светит призрачным светом сквозь промозглый воздух. Я хочу остаться под навесом, скорчившись, пока это не кончится. Кажется, до меня доносятся крики, наверное, это приближаются Лили и остальные. Сентябрь пробирается через подлесок, одной рукой ведя по сетчатому забору, двигаясь ко входу на корт. Я чувствую, как у меня в груди поднимается крик, вот-вот вырвется, он наполняет мой рот, словно вино. Она заходит на теннисный корт и топает ногами по воде, вздымая брызги, кажется, будто вода на миг застывает в блестящем свете прожектора, а затем падает обратно. Раздается треск дерева, и я поднимаю взгляд.

Ливень хлещет, и деревья качаются, измочаленные со всех сторон и сверху – сверху что-то движется со страшной силой. Одно дерево на дальней стороне корта, у самого забора, сдвинулось, обнажив корни, словно собираясь уйти. Сентябрь смеется и смеется, закинув светлую голову, открыв рот. Я кричу ее имя, Сентябрь, берегись. Она поворачивается ко мне. Дерево падает – бесшумно, вбок – на самый большой из прожекторов, и он неуклюже отделяется от земли, пронзительно скуля металлом, увлекая за собою дерево, которое обрушивает его на старый забор, и все это падает на залитый водой корт, вспыхивающий на секунду. Пахнет гарью, сырым дымом. Кто-то кричит. Сентябрь всем телом изогнулась назад, словно во власти некой силы, и только позже я пойму, что это было электричество. Я пытаюсь бежать вперед, но навес оседает, стены обваливаются, и я оказываюсь в ловушке, и слышу, как кто-то кричит и кричит, и это – кто-то кричит – это я.