Текст книги "Сестры"

Автор книги: Дейзи Джонсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

За весь год она не написала ни строчки, с трудом вылезала из постели. Она обратилась к врачу, и тот прописал ей лекарства, от которых она чувствовала себя так, будто была по пояс в болоте. Лекарства спасали ее от желания что-нибудь сделать с собой, заодно отнимая желание делать что-либо вообще. Она перестала принимать таблетки, отменила сеансы терапии, на которые успела записаться, позвонила Урсе спросить насчет дома и сложила вещи в машину. Первую половину пути Сентябрь пихала ногами спинку ее сиденья, требуя переключать радиостанции. Шила полагала, что жизнь в этом доме принесет ей облегчение: проблемы останутся позади, белые стены подарят покой, спальня обнимет и простит. Она не могла доверять собственной плоти, но дом будет их коконом, даст им всем такую защиту, какую она уже дать не могла.

Первые дни было хорошо, и она была рада, что приехала. Погода стояла чудесная, и они почти все время проводили на воздухе, на пляже или в море, лежали на полотенцах, жевали сэндвичи. Море было холодным, а солнце жарким, и она чувствовала, как кожа обгорает и как Сентябрь больно тянет ее за волосы; она чувствовала, что печаль была запечатана намертво, и смеялась, когда Июль споткнулась и чуть не упала лицом в заводь. Июль засыпала, свернувшись у нее на коленях. Сентябрь рассказывала ей о птицах, которых она видела на море.

И вдруг на тебе – ненастный день, ее разбудил дождь, в доме как в ловушке. Ее лицо в зеркале ванной, словно двойник, надевший ее кожу. Голоса девочек резали ей слух, они будто бы все говорили назло. Стены казались тесными, они давили на нее.

Ужасная пятница – она специально заглянула в календарь, – когда все шло наперекосяк. Она разбила кружку в кухне, и все пустоты и полости внутри нее затопило отчаяние. Она помнила, что значит испытывать облегчение и раздражение, что значит быть задолбанной, и взвинченной, и уставшей после долгого хорошего дня, но в данный момент все, что она чувствовала, это страх. С-Т-Р-А-Х. Она закрывала глаза и видела это слово по буквам. Где-то в доме раздался хрустящий звук и короткий, резкий вскрик, тут же умолкший. Она сразу подумала о разбитой кружке и побежала в кухню. Кровь на лице и руках Июль, словно сигнал тревоги, кричащий на убийственно сером. На ее вопросы Сентябрь кривила рот и закатывала глаза, Июль была напугана, висела тяжелая тишина. Что случилось? Как же так? О чем они думали? Порез был не глубоким, но кровь смотрелась жутко. Она перевязала Июль и отвела дочерей в их комнату, принесла им воду и сидела, глядя на них, пока ее не достал волчий взгляд Сентябрь, и тогда она вернулась к себе в постель и лежала с открытой дверью, слушая, как они двигаются и смеются, словно ничего не случилось. Ну и денек. Живи и радуйся. Это было выше ее сил. Они могли долго играть, не вспоминая о ней и не задумываясь о том, есть ли кто дома. Она надела туфли и пальто у двери, сняла ключи от машины с крючка, вбитого в стену.

Машина несколько раз буксовала, поднимаясь на холм, но она выбиралась, включала дворники и ехала дальше. Она вспомнила паб, в котором была когда-то с Питером, много лет назад. Она ехала, доверившись инстинкту. Добравшись до паба, она увидела, что стоянка почти целиком занята, и оставила машину на обочине.

Там было полно народу, но это ее не смутило. Музыканты, мужчины за пятьдесят, перепевали разные хиты, в зале сидели семьи с детьми, кое-где подростки пили алкоголь. Она заказала пиво и нашла тихий угол. Выпила три подряд. Вокруг были другие люди, пившие как она: с умыслом. Посреди зала грызлись, повизгивая, собаки, подбегали к своим хозяевам и снова сцеплялись. К ним лезли дети с криками, собаки их кусали, они смеялись и носились как угорелые. Она заказала картофельную соломку и стала есть ее с кетчупом. Музыканты входили в раж, горланили песни скороговоркой – слов не разобрать. Кто-то врезался в ее стул, и она пролила полпинты. Она рассматривала его, пока он покупал ей пиво, извиняясь с ухмылкой. Страх шевельнулся у нее под животом и в груди; она почувствовала, что готова. У него были старческие руки, редеющие волосы, плотный пивной животик, но толстые губы отличались чувственностью. Он стал расспрашивать ее о том о сем, и она отвечала на все его вопросы. Его слова утомляли ее так же, как и вкус пива, и одежда на ней, и дочери, оставшиеся дома. Мужчина положил руку ей на предплечье.

Еще по одной?

Не здесь, сказала она.

Они поехали к ней домой, каждый – в своей машине, и его фары слепили ее на ухабистой дороге. Она закашлялась и открыла окошко, чтобы холодный воздух вернул ей ясность восприятия. Они припарковались перед домом. Она приложила палец к губам, и они прокрались по лестнице наверх, как подростки – обтекая стены, чуть что закрывая друг другу рот руками. У комнаты девочек она остановилась, прислушалась. Было тихо, они спали.

В спальне у них никак не получалось приладиться друг к другу, настолько они были пьяны. Может, у него тоже давно ничего ни с кем не было. Она почувствовала, как сильно возбудилась, несмотря на буфер своей тоски. У нее в уме крутилась какая-то песня и всплывали однотипные слова с взрывными звуками, это было невыносимо. Ей на ум лезли посторонние вещи: приемы у врачей и то, как она рожала в этой самой комнате, отсветы мигалки «Скорой помощи» на стенах, как она режет кабачки, и запах, когда забываешь развесить стирку.

Он стал сосать ее груди, но они были так чувствительны, что ей стало больно, и она отпихнула его вниз. Он с готовностью переместился ниже, и она смотрела, как эта незнакомая голова вылизывает ее вульву, выискивая клитор, и как только он нашел его, она почувствовала, что сейчас кончит. Оргазм был одновременно несказанно хорош и ужасен, так что ее всю скрутило. После этого она уже не хотела секса и просто лежала на спине и дрочила ему, пока он теребил свои соски, и наконец он тоже кончил. Ей показалось, что она услышала какой-то звук, и она сказала ему уходить, и смотрела, как он одевается и уходит.

Утром ей показалось, что ничего не было. Девочки были в саду, висели на бельевой веревке. Шила раскрыла объятия, Июль бросилась к ней – волосы взметнулись – и впечаталась в нее. Они стояли обнявшись. Через плечо Июль она увидела, как на них пристально смотрит Сентябрь, зарыв одну туфлю в грязь. Шила закрыла глаза, чтобы не видеть ее.

Июль

1

День после прошлой ночи, говорит Сентябрь и крошит мне парацетамол, насыпает порошок в молоко, открывает банку персиков и набирает мне ванну.

Не помню, как мы вернулись домой, говорю я и встряхиваю мое платье, глядя, как из шва на диван сыпется песок.

Я тебя тащила, ты весишь тонну, говорит Сентябрь.

В ванной она натягивает мое платье мне на голову. Пахнет как будто водорослями и кровью. Пока она перемешивает воду, я смотрю на шов и вижу ржаво-красный след. И да, я вспоминаю его руки на мне и как бы не на мне, его губы, будто бы касавшиеся меня. Пол ванной бьет меня по коленкам, рвота в толчке цвета сидра и мяса. Сентябрь отводит мои волосы с лица, стирает ладонью пот у меня со лба.

У тебя синяки, говорит она, подавшись вперед, к самому моему лицу.

Что?

Она надавливает на верх моей груди, и боль вызывает новую тошноту, моя голова в десять раз больше, чем надо. Я опускаю взгляд и вижу их, новые и красноватые, внушительные. Она тычет в один из них, и я говорю «оу» и смахиваю ее руку.

Отпечатки пальцев, говорю я, глядя на перевёрнутые очертания, и она поднимает меня, ухватив под мышки, и говорит: ты, наверное, навернулась, пьянь. Залазь.

Ванна горячая, как мне нравится, и я погружаюсь под воду, оставляя сверху только уши, рот и нос. Сентябрь присаживается на крышку толчка и делает мне знаки пальцами, которых я не понимаю. Вода окрасилась красным – как тогда в бассейне, – и я почувствовала боль, глубоко внизу и под животом.

Я почувствовала это, говорю я.

О чем ты? Сентябрь грызет ноготь.

Почувствовала, как это случилось.

Она подтягивает ноги под себя. Клево.

Это случилось и со мной, говорю я. Через вторые руки. Было такое чувство, словно мои руки и рот заполнились, и мне было немного больно. Ты почувствовала это?

В этом было что-то судьбоносное, но она казалась невозмутимой.

Может, сказала она.

Как магия, говорю я. Мы лишились девственности вместе. Как магия.

Я сползаю под воду, погружая лицо, и пытаюсь вспомнить это ощущение, его язык у меня во рту, холодный воздух на моих голых ногах. Я помню также, как он двигался рядом со мной у костра, касался моего плеча своим, его губы на моей щеке. Он хотел меня. Могло такое быть? Да, он хотел меня, а потом Сентябрь задрала платье над головой и увела его.

Ты занялась с ним сексом, хотя знала, что он мне нравится.

Я не думала, что сказала это вслух, но она вызывающе уставилась на меня – лицо бесстрастное, как у ящерицы, – и подняла руки. Она пожала плечами.

Ты бы все равно ничего не сделала по этой части. Я тебе помогла.

Я жалею, что сказала это, что нельзя забрать слова назад. Она на меня разозлилась, и я не уверена, что она сделает с этой злостью.

Можешь выслать ему фотку, говорит она, и эти слова такие гадкие, что ударяют меня, словно камни.

Похмелье все сильнее плющит меня, давит на макушку. Сентябрь говорит, у меня влажная кожа, затем стаскивает по лестнице одеяло, заворачивает меня в него на диване и приносит горячую воду, пить мелкими глоточками. Я все думаю о том, что случилось на пляже, и вижу это то глазами Сентябрь, то своими, насквозь мокрое платье и зернистый песок. Я волнами проваливаюсь в сон, во рту у меня сухо, как на пляже, глаза склеиваются. Открыв глаза, я вижу Сентябрь, она стоит и смотрит на меня, во рту у нее полно зубов, а в глазах – мое отражение на диване.

Потом я пью из крана, черпая воду ладонями, булькая водой, одеяло тащится за мной. Сентябрь нет ни на диване, ни в ванной, ни в кладовке, ни на кухне. Я иду наверх искать ее. В нашей спальне ее нет, и в сушилке тоже.

Я прикладываю голову к маминой двери. Тишина. Я бы не посмела, но Сентябрь могла бы, значит, и я должна. Я берусь за дверную ручку и медленно поворачиваю, открываю дверь от себя и проскальзываю внутрь. Затхлый запах, на полу горы грязных тарелок и кружек, повсюду расставлены стаканы с водой. Мама в постели, спиной ко мне, натянула одеяло до ушей. Я смотрю, как ее ребра поднимаются и опадают. Представляю, как она спускается ночью, чтобы не пересекаться с нами, ходит в темноте, ее усталое лицо в резком свете холодильника.

В углу комнаты письменный стол. Я подхожу к нему, наклоняюсь, держась за спинку стула, и смотрю на разложенные рисунки. Во всех ее книжках рисунки цветные, красочные, и действие там происходит на природе, на скалах или в лесах, мы вдвоем бежим по крепостной стене или пробираемся по мрачным пещерам. Эти рисунки другие. На них только «Гнездо». На нескольких гостиная с разных углов: Сентябрь спит на диване, свернувшись калачиком, или стоит перед телевизором, или заплетает косу; на одном рисунке она меняет лампочку в кладовке. Комнаты на рисунках выглядят маленькими и темными. Я откладываю несколько. Сентябрь отрезает ломтики от куска сыра на стойке; несет коробки вверх по лестнице, или читает, или передвигает магнитные буквы на холодильнике. Сентябрь выглядывает из-за двери кладовки, спускается с верхней кровати по лесенке. Я опять перебираю рисунки. Меня там нет. Один выскальзывает из стопки и падает на пол, я наклоняюсь за ним. Это рисунок ванной, Сентябрь в ванне, с мокрыми волосами, колени подтянуты к подбородку. Что-то отличает его от других. Я подношу его близко к лицу в тусклом свете. В зеркале серебряная полоска, похожая на часть руки, выступающей из плоскости отражения.

Мама садится на постели. Я застываю. Она трет глаза кулаками, волосы спутались. Я крадусь к двери.

Сентябрь? Говорит она.

Я почти вышла. Если бы она повернула голову, то увидела бы меня. Я почти готова подойти к ней. Если бы она назвала мое имя, я бы подошла к ней. Она еще в полусне, наверное, ей что-то снилось. Я берусь за дверную ручку и поворачиваю.

Когда я снова спускаюсь на первый этаж, Сентябрь встает с дивана, руки-ноги длинные, как ветви, лицо широкое, ее кости никогда еще не занимали столько места, насколько мне помнится. Она нарезает мне ломти хлеба, но морщит нос, когда я протягиваю ей несколько. Она включает телевизор и смотрит его вверх тормашками, свесив голову с края дивана. Я хочу рассказать ей о рисунках, но не рассказываю. В маминых книжках Сентябрь всегда была воительницей. Когда нам было по десять, меня похитил минотавр, и Сентябрь спасла меня из лабиринта. Когда мне было двенадцать, я упала в цистерну, и Сентябрь пришлось придумать, как меня вытащить, пока вода не поднялась до верха. Когда мне было четырнадцать, я прочитала неверную инструкцию в древней книге, и Сентябрь пришлось предотвращать конец света. Но я всегда присутствовала на картинках, хотя бы на заднем плане.

Она отрыла бинокль и носит его на шее, периодически поднося к глазам.

Пойдем, говорит она. Мне скучно. Скучно, блядь.

Куда? Я различаю нытье в своем голосе.

Я не знаю. На пляж.

Она смотрит на меня особым взглядом, и я не смею сказать, что не хочу. Мы надеваем ботинки. После прохлады дома жара жжет наши лица. Солнце выжгло облака, и земля трескается, трава жухнет.

Сентябрь тянет меня за собой все быстрее. Мы направляемся на пляж по той же дорожке, что и в прошлый раз. Я знаю, что увижу ее, и верно. Впереди будка для наблюдения за птицами, под ней темный провал, на деревянной стенке пучками растет трава, карабкаясь вверх до самого смотрового окошка, опоясывающего стены точно поджатые губы.

Я начинаю канючить, но Сентябрь крепко держит меня за руку. Я не вижу ничего, кроме будки; она закрывает горизонт. Я представляю, каково там внутри, стены давят на меня, запах сырости, шелест дождя по крыше, хотя сейчас нет дождя.

Я думала, мы идем на пляж, говорю я.

Не будь занудой.

Тень будки падает на нас. Я кожей чувствую, словно огромные пальцы схватили меня сзади за шею. Сентябрь обхватывает меня за талию и толкает вперед, мои ноги скользят по земле. Ступеньки заросли травой; мы ковыляем по ним.

Давай, давай.

На дверце табличка, которой я раньше не видела: будка не используется, вход запрещен. У меня сводит желудок. Сентябрь вламывается внутрь. На полу старые банки «Стеллы», россыпь окурков, пачка презиков. Гнилостный запах отсыревшей древесины, корней и травы. Я упираюсь руками в колени, и дурнота во мне вскипает, оседает, отступает. Сентябрь дурачится, пиная банки. Она подводит меня к скамейке и усаживает, снимает бинокль с моей шеи, хотя я не помню, чтобы вешала его на себя, подносит к моему лицу и направляет на смотровой проем в стене хижины.

Что ты видишь?

Я не отвечаю, она издает стон и забирает у меня бинокль.

Сейчас отлив, говорит она, на пляже какие-то птицы ищут червей или крабиков. Кто-то черный ныряет в воду и вроде бы ловит рыбу.

Я очень мерзну. Сентябрь говорит, у меня синие губы, и сует мои пальцы себе в рот, посасывая их, чтобы согреть, но почему-то они после этого еще холоднее. Что-то происходит. Пляж становится мучнистым. Я думаю о том, как наш папа приходил сюда, закутавшись, с термосом или парой сэндвичей, и сидел тут долго-долго.

В сумерках небо становится плотным и кремовым, кофейного цвета, и так приходит новое начало. Сентябрь делает резкий вдох и подается вперед. У меня саднит вокруг глаз, и мой взгляд затуманивается дрожащими массами, затемняющими воздух.

Там что-то есть, говорит она. Она подносит бинокль к моим глазам, заставляя меня смотреть.

Птицы совсем крошечные, но они сбились вместе в огромном количестве и поднимаются, и опускаются, и мечутся по небу, то падая, то опять взмывая волнами и ныряя в плотные камыши. Даже изнутри хижины я слышу хлопанье крыльев. Налетает другая группа, больше первой, и тоже падает в камыши, а за ней и третья – с другой стороны – занимает их место, перекатываясь по увядающему небу, перекликаясь между собой, мельтеша повсюду, падая в траву, а затем опять бросаясь в воздух. Что-то черное и жуткое движется через стебли, бросаясь из стороны в сторону, вызывая несусветный гвалт. И тогда я понимаю, что это птицы, сбившиеся так тесно, что кажутся единым существом, носящимся в листве, ища, где бы отдохнуть.

Я чувствую горячие слезы на лице. И встаю. Я не оглядываюсь, хотя знаю, что Сентябрь стоит у двери хижины, глядя мне вслед. Я скольжу на песке и чуть не падаю. Слышу звук дождя, хотя вечер ясный, по небу разбросана звездная накипь, море клубится невдалеке, из-за склона возникает крыша дома, словно сложенные руки. Я чувствую, как Сентябрь тянет меня назад, зовет к себе. Во мне бурлит непролитая кровь, дверь дома возникает обещанием покоя, внезапная тишина, едва захожу.

Я почти засыпаю, ожидая услышать, как придет домой Сентябрь. Я представляю ее одну в ночи лезущей через камыши, словно многотелое создание, в самые волны, зарываясь в песок тысячью голов и крыльев. Ее вес на кровати, ощущение ее руки, гладящей меня по волосам.

Потом, в ванной, сонливость не проходит, у меня месячные. Я ковыряюсь с тампоном, распаковываю неправильно, беру другой. Кровь на туалетной бумаге не похожа на нормальную, бурая и вязкая, а мои ребра напоминают аккордеон, вроде того что был у нас в школьном ансамбле. Спуская воду, я замечаю что-то на левой руке, размером с фунтовую монету^[3]. Я тру это, облизываю палец, тру. Не проходит. Кожа сморщилась, побелела. Я подставляю руку под воду, но это не смывается.

2

Мама всегда говорит, мы слишком большие, чтобы играть в прятки, но мне все равно. Сентябрь в этом мастер. Я остаюсь на кухне и считаю, прислушиваясь, как она топочет, удаляясь, перескакивая в разные стороны в своей манере, так что я не могу понять, куда она же она направляется. Больше всего она любит играть в прятки на снегу, оставляя для меня следы, но иногда она наступает в них по второму разу, чтобы запутать меня, или делает ложные следы руками, или заметает их, так что я никогда точно не знаю, куда она ушла. Я считаю до сотни. Кто не спрятался, я не виновата.

Первым делом я проверяю очевидные места. За диваном, в нише за камином, в ванной, под лестницей, где стоят книжные шкафы. Ее нет ни в одном из этих мест; для нее они слишком простые. В кладовке ее тоже нет. Свет там по-прежнему не горит, но я смотрю с открытой дверью и долго прислушиваюсь, всматриваясь в полки.

Я несколько раз поднимаюсь и спускаюсь по главной лестнице, чтобы сбить ее с толку. В наших прятках можно перемещаться сколько хочешь, перепрятываясь из одного места в другое, прячась там, где водила уже смотрела. Она часто прячется в каких-нибудь щелях – удивительно, как она вообще туда помещается, – под кроватями или в шкафах. В спальне я иду на цыпочках, оставив дверь открытой, почти бесшумно. Если поймаешь, когда тебя не ждут, награда выше. Я слышу звук, словно бутылка покатилась по деревянному полу, в коридоре, и я несусь туда, раскинув руки: попалась. Только ее там нет. И ничего нет.

Я выдала себя, так что теперь я двигаюсь быстро, шумно, нарочно топоча по полу. В нашей спальне кто-то прибрался. Не я и не Сентябрь, значит, мама. Одежда, которую мы разбросали по комнате и по кровати перед пляжной тусой, теперь разложена двумя кучками на полу, колготки и белье скомканы поверх каждой кучки, полная экипировка. Словно мы только что скинули с себя все это. Одеяло на нижней кровати кажется округлым, толще обычного. Я нарочно открываю шкаф и гремлю вешалками, как будто смотрю за ними, а затем подхожу к кровати тремя большими шагами, размахивая руками для равновесия.

Мне кажется, я вижу пятки из-под одеяла. Срываю его, готовая сказать «Ага», почти сказала, проглотила. Кровать пуста. Я забираюсь на верхнюю кровать, но там тоже пусто.

Я бросаю одеяло на пол, выхожу назад, в коридор. Меня охватывает страх, и на миг – меньше, чем миг, – я представляю, что у меня тело Сентябрь, расставляю ноги по всей ширине коридора, кладу руки на бедра и прислушиваюсь. Шумный дом. Скрипит и шипит, это бойлер, где-то капает вода, звук вентилятора в ванной. Я открываю дверь в сушильный шкаф, тихо захожу внутрь и закрываю дверь, сажусь на корточки.

Случайно задеваю рукой горячий бойлер и выбрасываю ногу в стену перед собой. Она поддается под моими пятками, продавливается: стена, которая не стена. Я всматриваюсь в щель. Там пустота, узкий зазор между внутренней и внешней стенами дома, в который едва можно протиснуться. Идеальное место, чтобы спрятаться. Умная Сентябрь. Теперь я не буду бояться; я ее найду, и она будет мной довольна.

Я забираюсь туда, ставлю на место выпадающую доску, распрямляюсь и начинаю двигаться вперед, подобрав локти, закрыв рот ладонью, чтобы не кашлять. Я вижу – свет из сушильного шкафа сзади и сквозь щели в стенах – следы на заросшем полу, чистые отметины, я отчетливо различаю каждый палец ноги: я напала на след. Я ставлю ногу в каждый след, и они идеально подходят. Я прислушиваюсь и как будто различаю впереди какое-то движение, удаляющееся от меня вдоль изогнутой стены, я втягиваю воздух, сдерживая смех. Я думаю о том, как же я люблю ее, и закрываю рот рукой, чтобы не смеяться, иду быстрее, смазывая следы своими ногами.

Прямо за тем местом, где я стояла, что-то разбросано, и я нагибаюсь, чтобы подобрать. Это дохлые муравьи, древние, высохшие. Я кладу их себе в карман.

Дробь шагов в мою сторону, перестук – я выпрямляюсь – приближается ко мне из-за угла, все ближе. Я выставляю руки, чтобы схватить ее, закрываю глаза, свищу ей по восходящей, как она свистела бы мне торжественную песню. Я и не думаю бояться, только не теперь, не в такой момент. Тишина. Я открываю глаза. Там никого. Я огибаю угол, чтобы взглянуть на следующий участок застенка, но там пусто. Нет даже – я смотрю вниз – следов в пыли. И вот тогда меня охватывает страх, и я шарахаюсь назад, врезаюсь в перегородку, нагибаюсь, чтобы протиснуться, сплошь локти и колени, сплошь Июль и ни чуточки Сентябрь, с ее хамоватой, скалозубой удалью.

Сентябрь стоит в коридоре, уперев руки в бедра, глядя мне в глаза. Я гляжу на ее ноги, пытаясь различить пыль, но черные носки на ней чистые.

Фигово ты в прятки играешь, говорит она. Посмотрим что-нибудь?

Мы валимся на диван, я чувствую щекой горячее дыхание Сентябрь, с долей металла. Я касаюсь ее пальцев и плеча, глажу по лицу. Она уворачивается, недовольно мычит на телепрограмму. Передачи о природе мы смотрели столько раз, что я могу пересказать их с закрытыми глазами. Я сажусь ровнее.

Как ты это сделала за стенами? Говорю я.

М?

Ты не слушаешь?

Она утыкается мне в плечо.

Как ты так быстро вылезла из-за стены?

Она поднимает голову и смотрит на меня, прищурившись, так что зрачки превратились в узкие щелки. Вылезла из-за стены? Не тупи, Июль.

Ты знаешь, о чем я. Через сушильный шкаф с отставшей доской. Там ты пряталась.

Нет, не там.

Да, там. Я тебя слышала, а потом ты пропала. Мне было страшно.

Она моргает. Ее кожа в свете телевизора похожа на болото. Она облизывает губы. Я пряталась не там, Июль-пчелка. Ты меня нашла; не помнишь? Я была в постели. Не самое удачное место. В этом доме трудно играть в прятки. Может, в другой раз поиграем на дюнах.

Я смотрю ей в лицо, и она смотрит на меня не мигая. Назревает спор, я вижу ее морщинку упрямства, говорящую, что она не отступится, значит, придется мне. Я никогда не была хорошей врушкой, чего нельзя сказать о Сентябрь. Когда мы были маленькими, она брала с меня обещание никому не рассказывать, но я всегда раскалывалась. Это ты взяла монеты? Спрашивала мама. Это ты подожгла туалетную бумагу? Это ты закопала конец бельевой веревки? Я отвечала «Нет», но моя шея начинала гореть, и я заикалась. Один раз учительница отвела меня в сторонку и спросила: «Это Сентябрь заставляет тебя делать, чего ты не хочешь?» И я сказала: «нет нет нет нет», но под этими «нет» было, может быть, о чем я думаю только в случаях вроде этого.

Ты права, я просто забыла. Мне приснился сон, и я все перепутала.

Она улыбается мне и поворачивает мою голову, чтобы заплести мне волосы пучками, торчащими, как рожки.

Сентябрь идет спать, но мне не спится. Ночью дом другой. Я не включаю нигде свет и брожу, натыкаясь на стены, отскакивая от мебели. Ничто, я уверена, не на своих местах, не как днем. Мои глаза постепенно привыкают, я начинаю различать очертания вещей. Вон диван, вон книжные полки, вон дверь в кладовку или кухню.

Я выпиваю залпом четыре стакана воды. Я проверяю все карманы пальто, висящих у входной двери, и нахожу три пуговицы, немного мелочи, кусочки ткани, галеты. Я раскладываю это на полу концентрическими кругами, а потом убираю все в холодильник в порядке убывания, от самого крупного к самому мелкому. Свет из холодильника выхватывает часть комнаты, все размыто в темноте, и иногда я как будто различаю движение там, где совсем темно. У меня зудят глаза, и я закрываю холодильник и ползу по полу, лицом вверх, выгнув локти, точно краб. Я прислоняюсь к стене и задираю ноги, и стою вверх тормашками сколько могу, пока вся кровь не приливает к голове.

Я иду в ванную. Мама там прибирается, когда мы не видим, пахнет отбеливателем, хотя углы чумазые и кран у основания зарос налетом, а слив в ванной опутан чем-то темным и вьющимся. Я смываю воду в унитазе и стою перед зеркалом. Уставилась на себя и жду, чтобы что-то случилось, и вот, медленно, оно случается. Я становлюсь похожей на Сентябрь, как никогда раньше. Черты моего лица превращаются в ее черты, мои глаза светлеют и сужаются, их взгляд так похож на ее взгляд. Она уставилась на меня из моей шкуры, словно вор, пойманный на месте преступления. В зеркале я вижу, что пятно на моей руке увеличилось, растянувшись почти от локтя до запястья. Сентябрь носит меня, как пальто.

Я иду на кухню и роюсь в шкафу. По углам окна вставлены лезвия, и я вынимаю одно.

Назад в ванную. Пятно на руке морщинистое, кожа шершавая, как старый пластырь. Я провожу по нему большим пальцем. Провожу лезвием и всаживаю его в предплечье. Кусочек кожи отходит. В ушах у меня звенит. Я веду лезвие дальше, усиливая нажим, внизу кожа нежная, точно творог, слазит большим, клейким лоскутом, с трудом отставая от плоти под ним – желтоватой, нездоровой, вонючей, морщинистой и рябой, местами белесой, вместе с кожей отходят волоски. Я не чувствую боли, а затем чувствую. Я слышу, как кто-то что-то кричит, они кричат: «Что ты делаешь? Сентябрь, что ты…»

3

Утром Сентябрь вручает мне краску и кисти и говорит, мы будем перекрашивать гостиную. Ее, похоже, заводит эта идея, она кипит энергией. Она ставит какую-то музыку и танцует, вскидывая руки, двигая бедрами взад-вперед. Я тоже танцую, но она смеется надо мной и говорит, я выгляжу как старый папочка, танцующий «Макарену», и я прекращаю.

Отлично, говорю я, буду одна передвигать мебель. И я совсем не против.

Я оттаскиваю диван на середину комнаты и отодвигаю телевизор от стены, убираю пустые полки. За мебелью краска на стенах потрескалась, побелка отстает и крошится. Мы счищаем большую часть ложками и скребком. Сентябрь заматывает мне лицо платком, чтобы защитить от пыли, но все равно я часто устаю и отдыхаю, хожу в ванную сплевывать пыльную слюну. Банки с краской поражают богатством палитры, но все цвета какие-то не те.

Маме не нравится красный, говорит Сентябрь.

Нравится. Как же платье?

Только раз надела.

Что ж. Синий точно нравится.

Ты не знаешь.

Знаю.

В итоге мы берем с кухни кастрюлю и смешиваем несколько разных цветов, надеясь получить лиловый, и нам это почти удается. Мы отдыхаем, и я съедаю немного хлеба и сыра, оставленных, наверное, мамой. Я пытаюсь заставить Сентябрь тоже поесть, под видом игры, жужжа хлебом к ее рту, но она только морщит нос и злобно смотрит на меня, пока я не оставляю эту затею.

Ночью я забинтовала руку и подвернула уголки. Я жду, чтобы Сентябрь заметила и спросила, что случилось, но, если она и видит, ничего не говорит. Я иду в ванную и притворяюсь, что писаю, открывая воду, а сама осматриваю себя на предмет других отметин, странных высыпаний, которых не было раньше. Я оттягиваю край бинта, ожидая увидеть мягкую корку, незажившую плоть, но отметина за ночь наросла заново, даже хуже, стала плотной, чуть шелушащейся. И возникла новая отметина, сверху на бедре, больше первой. Я стягиваю брюки и зажимаю ее между пальцев. Кожа сухая, как пергамент, и грубая, пузырчатая, как жутковатые обои в старом оксфордском доме. Я сжимаю пальцы все сильнее, пытаясь выдавить цвет, точно прыщ, но ничего не меняется. Я обхватываю свои бедра так широко, как только могу, уверенная, что опять усохла ночью. Сентябрь начинает выкрикивать мое имя, вставляя «бля» после каждого слова, и я рывком натягиваю брюки и выхожу в гостиную.

Ну же, говорит она, давай сделаем это.

Мы окунаем кисти в краску и мажем стену, ритмично двигая руками вверх-вниз, стараясь охватить как можно больше. Получается не очень. Отставшая побелка липнет к кистям – склеивает их, – и краска заполняет впадины, но выглядит неровной, грубой и шершавой. Мы продолжаем пахать; отступать уже поздно. Я щедро мажу кистью лицо и чувствую себя дурой, краска попала мне в рот и нос. Сентябрь тоже мажет себя, чтобы подбодрить меня, сует кисть себе в волосы, проводит по векам.

Я смотрю на стены. Ей понравится, говорю я.

Понравится.

Мы ходим по комнате. Красить труднее, чем я ожидала, руки у меня болят, легкие горят. Я решаю отдохнуть и растягиваюсь на диване, измазав краской подушки. Сентябрь продолжает трудиться, плеская краску на стены и размазывая пальцами.

Время ведет себя странно, движется в обе стороны, у меня голова идет кругом. Я поднимаю взгляд, и мы едва начали стену, покрасили только узкую полоску; я выныриваю, и вся стена готова, и Сентябрь исчезает за дверью ванной, и все так замедляется, еле ползет, что проходят часы, если не дни, пока сужается ее лицо в дверном проеме, все уже и уже, почти исчезло, исчезло. Я снова здесь, и Сентябрь быстро работает, водя кистью наискось, кисть дрожит, краска на мне засохла, и кожа зудит.

Хочу есть, говорю я, она откладывает кисть и находит мне тост, поджаривает его, мажет маслом; я быстро съедаю его, ужасно хочу еще.

Мы заканчиваем первый слой и сразу, без перерыва, начинаем красить второй.

Может, надо подождать, пока высохнет, говорю я, когда мы уже красим минут десять, но Сентябрь только ворчит и продолжает махать кистью.

Краска липкая, и кисти склеились. Мы вкалываем без отдыха и добиваем стену, когда уже темнеет. Мышцы руки ломит от боли.

Я оглядываюсь и вижу, что свет горит, а Сентябрь нигде нет. Моя тень переместилась через комнату и теперь стоит напротив, словно держа мои ноги своими руками. Стены темно-лиловые. Я открываю рот, чтобы выкрикнуть имя Сентябрь, и снова закрываю. Не ори, скажет она, подойду, когда захочу. Комната выглядит меньше, чем раньше, словно мы накрасили себе пещеру.