Текст книги "Сестры"

Автор книги: Дейзи Джонсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Это было не то, чего я ждала. Я сидела очень тихо и слушала, как Сентябрь гремит посудой на кухне. Я ждала, чтобы она вернулась. Она должна знать, что сказать.

Я знаю, что случится, сказала мама, если оставить это как есть, и Сентябрь разозлится.

Она прижала пальцы к моему виску и стала гладить натянутую кожу. Я прислонилась головой к ее брюкам, от которых пахло графитом и черным кофе. Она завела нас с мужчиной, которого боялась, хотя не говорила нам почему. Бывали месяцы, когда она почти не разговаривала, только часто прижималась к нам, заказывала еду с доставкой, принимала ванны по полдня. Бывали месяцы, когда она говорила нам, что живет в печали цвета ржавчины и кожи.

Я потерла между пальцев ткань ее брюк, открыла и закрыла рот. Мне было нечего сказать. Я не собиралась признаваться, что Сентябрь будет драться с ними, если придется, и что я буду рада этому. Я задумалась в тот момент, каково это – быть матерью детям, которые в тебе не нуждаются.

Вошла Сентябрь, громко топоча, лыбясь с полным ртом сыра.

Тем вечером Сентябрь договаривала за меня предложения, очищала нам апельсины. Иногда я протягивала руку, чтобы сделать что-нибудь самой, но она свистела и шлепала меня по руке, а затем поворачивала кран или наливала в чашки горячий шоколад. Мы приютились в нашей диванной крепости, и она заснула, умотавшись, в девять часов, положив голову мне на колени, и свет от телика окрашивал ее лицо зеленым. И вот тогда пришло сообщение.

«Видел, как ты уходила сегодня. Волновался. Ты ок?»

Номер был мне незнаком, потому что я не знала никаких номеров, кроме маминого и нашего общего с Сентябрь. Я держала телефон, глядя на сообщение, и ждала, чтобы Сентябрь проснулась и сказала мне, что делать. Я не знала, кто это мог быть. Мы ни с кем не дружили в школе, избегали любых контактов. Мама единственный раз добилась для нас приглашения на одну вечеринку, когда нам было по семь, и это кончилось катастрофой, потому что Сентябрь отрезала косу одной девочке. Я не могла представить, кому могло быть дело до того, что я ушла домой раньше.

«Кто это?» – написала я в ответ.

Ответ пришел немедленно. Я стукнула зубами.

«Райан, – а затем смайлик. – Это Июль?»

«Да», – ответила я, после чего бросила телефон на диван экраном вниз, чтобы не видеть. Уже тогда, сама не своя от мрачного возбуждения, обуреваемая чувством вины за любое действие – не говоря о таком – без Сентябрь, я задумалась, а что, если это не он. Но той ночью в постели – Сентябрь спала в другой части комнаты – я отвечала на стабильный поток сообщений. Я уверилась, что это его слова, что в них есть что-то неподдельно Райановское, и это не мог быть никто другой.

Он писал: «Ты хорошо плаваешь. Я тоже люблю плавать, может, как-нибудь пойдем вместе».

Он писал: «Твоя сестра внушает страх! В хорошем смысле».

Он писал: «Нам надо больше общаться в школе».

Часов в пять утра он написал: «Надо поспать. Увидимся через 4 часа!»

Это было первое сокращение, что он использовал, и я так обрадовалась.

На другой день в школе я смотрела на него, ища знаки приязни, но, если он и подавал их мне, я не замечала. На матеше он передал мне лист бумаги и как будто улыбнулся. За обедом он позволил мне взять последний кусок яблочного пирога. Сентябрь потянула меня за волосы, но ничего не сказала.

4

Мама в золотом платье и красных туфлях, взятых у подруги. Сентябрь укладывает мне волосы, чтобы они лежали ровно по всей голове. Я надела платье с карманом и положила туда телефон. Мама так нервничала, что накрасила губы неровно, и Сентябрь пришлось стереть помаду салфеткой и накрасить заново самой. Мы шагаем по городку, с большим зонтом над нами троими, Сентябрь тычет локтем мне под ребра. Запах маминых духов. Сияние книжного магазина впереди, дверь открывается, и квадрат света ложится на тротуар. Мы залпом опрокидываем бокалы просекко, словно наперегонки.

На обложке новой маминой книги нарисованы мы с Сентябрь: она держит компас, а я за ней со старинным фонарем. Мама вставляет нас в свои книжки, сколько я себя помню. Сентябрь всегда нравилось, как она могла указать на книги в витрине и сказать, что мы там есть. Меня это всегда смущало. Мне не нравилось, что с обложки таращится моя физиономия, не нравилось чужое внимание, направленное на меня, словно дротик, как люди шептались, завидев нас в книжных или на маминых мероприятиях. Когда мне было пять, я ревела и ревела, пока мама не сказала, что не будет рисовать меня год, и тогда она стала рисовать одну Сентябрь – как она взбирается на дерево или ныряет в школьный бассейн, чтобы найти ключ, упавший на дно, и открыть закрытую шкатулку. Однако через год мама снова стала рисовать меня, и я почувствовала – только на этот раз молча – то же самое.

Мама пишет книжки для детей, с иллюстрациями на каждой странице. В последней книжке мы сбежали из монастыря и пытались найти путь в тайную пещеру, где предположительно было сокровище. У нас были одинаковые желтые шарфы (на презентацию мы пришли в таких же), и Сентябрь карабкалась, прыгала и бегала, а я занималась исследованиями, зарывшись в книгу или вооружившись огромной лупой. Я пыталась читать ее, но не могла сосредоточиться при виде своей физиономии, так что мне ее прочитала Сентябрь, развалившись на маминой кровати, пока она работала наверху. Мои слова Сентябрь читала со смешным акцентом, кривя лицо, и это меня коробило.

На вечеринке были мамин издатель и ее друзья, и большинство работников книжного. Все разговаривали, смеялись. Кто-то включил Кейт Буш так громко, что всем приходилось орать, чтобы слышать друг друга. Сентябрь лавировала через толпу, прикладывалась к бокалам вина и очаровательно улыбалась, когда кто-нибудь смотрел в ее сторону. Это она умела. Она всегда знала, что сказать. Телефон у меня в кармане то и дело вибрировал. Скоро мама должна была говорить речь. Мы помогали писать ее за неделю до того – мы сидели допоздна, пили «Эрл-грей» и смеялись ее жутким каламбурам.

Я ускользнула от Сентябрь в туалет. Пол был скользкий от размокшей таулетной бумаги. Я села на крышку унитаза.

Райан писал: «Какие планы на вечер?»

Райан писал: «Я гуляю с друзьями. Жаль тебя тут нет».

Райан писал: «У меня такое чувство, что никто по-настоящему не знает меня. Но я думаю, что ты, возможно, знаешь».

После каждого сообщения он ставил смайлик и три поцелуя. Сообщения приходили быстрее, чем я успевала ответить, исходя желанием. Мои пальцы зудели. Когда кто-нибудь громко стучал в дверцу, я сползала на пол и молчала. Я рассказала ему про Сентябрь и презентацию, и про книжку, в которую нас засунули. Я рассказала ему о том, что меня тревожило, хотя я понимала, что это ерунда, но не могла избавиться от этого. Он сказал: «Я тоже иногда чувствую такое». Сказал: «Прикольно! Я тоже так думаю». Взглянув на часы, я поняла, что прошло уже много времени и я наверняка пропустила речи.

Когда я спустилась вниз, все уже разошлись, кроме нескольких книжных продавцов, убиравших винные бокалы.

Они в пабе, сказал один из них, указав подбородком на дверь и здание через дорогу.

Паб был полон, так что никто не сидел, стулья были расставлены вдоль стен, за длинной деревянной стойкой потели бармены, пол был скользким от пролитого пива, а под ногами хрустели просыпанные чипсы. Музыка лупила по моим барабанным перепонкам, сливаясь в рев. Я захотела выйти с телефоном на улицу и посидеть на холоде, ожидая очередного сообщения. Я хотела рассказать Сентябрь, что происходит, но так же хотела хранить эту тайну вечно. Я увидела маму перед баром, она держала туфли в руке и смеялась. Мимо пронесся ребенок. Меня схватила за руку Сентябрь и потащила к выходу. Кто-то вошел, оставив дверь открытой, и дождь хлестал нас по ногам.

Где ты была? Чем ты занималась? Она трясла меня, оскалив зубы, впившись пальцами мне в плечи.

Нигде.

Я тебя искала. Я сто лет тебя искала.

Извини.

Сентябрь выпустила меня, высунув язык. Ты была нужна мне. Бляха-муха.

Бляха-муха, сказала я.

Ебать-копать.

У меня в кармане завибрировал телефон. Мне нужно в туалет, сказала я.

Нет, не нужно.

Нужно. Мне нужно идти.

Она уставилась на меня. Тебе нужно рассказать мне, что происходит.

Я всеми силами пыталась очистить свой мозг. Ничего не происходит.

Я тебе не верю.

Я ничего не сказала. Если бы я что-нибудь сказала, тогда Сентябрь взгрызлась бы между словами и нашла бы там правду.

Выпей и можешь идти. Она сомкнула пальцы на моем плече и потащила меня в свободный угол, где сумела убедить кого-то, что мы совершеннолетние, и мы достали бутылку чего-то сладкого и липкого. Она поднесла ее к моему рту, и я закашлялась сквозь пузырьки. Я чувствовала телефон в кармане и пыталась игнорировать его. Сентябрь показывала на людей, которых мы знали, и наклонялась ко мне, шепча что-то на ухо.

Мне надо отлить, сказала я. Я слышала, что у меня чуть заплетается язык, слова склеивались.

Она нахмурилась, но я встала, и она дала мне уйти.

Этот туалет был хуже, чем в книжном. В одной из кабинок кого-то тошнило, а другая была закрыта. Стоя перед зеркалом, я достала из кармана телефон.

Я прочитала: «Ты нравишься мне, Июль».

Я взялась за раковину. Написала сообщение («Ты мне тоже нравишься»), удалила и стала писать заново. Пришло новое сообщение.

«Я хочу тебя увидеть. Можешь прислать фотку?»

«Какую фотку?» – написала я и тут же зашла в свободную кабинку, закрыла дверцу и стала расстегивать платье, держа телефон подальше, – мои руки делали все сами, словно чужие. Алкоголь вселял новую, более сильную уверенность в меня, я чувствовала, как он плещется в груди, делая пальцы неуклюжими. Сверху грохотала музыка, пробиваясь сквозь пол. Я уже чувствовала, что Сентябрь мне задаст. Не было такого, чего бы мы не делали вместе, и вот – пожалуйста.

«Секси-фотку», – пришло сообщение.

Мне понадобилось много времени, чтобы сделать удачный кадр. Я так нервничала, что все время роняла телефон или забывала улыбаться. На большинстве снимков я выглядела испуганной, словно меня похитили и заставили сниматься против воли. И везде у меня был пришибленный, полуобморочный, призрачный вид, как на рисунках в маминых книжках. Я все время думала о том, как Сентябрь читала книжку вслух моим голосом так убедительно, что я безошибочно узнавала его. Я подумала, что надо подняться наверх, позвать Сентябрь и попросить ее снять меня. Но я этого не сделала. Эти сообщения были только моими и больше ничьими.

Кто-то вошел в туалет и выкрикнул мое имя.

Июль, ты где?

Минутку, сказала я, ковыряясь с телефоном, едва не уронив его, пытаясь сделать снимок. Дверца затряслась, чуть не слетая с петель. Сентябрь лупила по ней кулаками. Задвижка прыгала вверх-вниз. Я стиснула зубы, раскрыла глаза пошире, стянула набок платье, сделала еще одну фотку и отослала.

Пусти меня, ты, ведьма.

Я отодвинула задвижку, и она ввалилась, отбросив меня к стене. Зрачки у нее расширились, рот был влажным. Она закрыла дверцу.

Что происходит?

Ничего, сказала я, но мои глаза метнулись к телефону, и Сентябрь ухмыльнулась и попыталась отобрать его, хватая меня за руки, царапая лицо ногтями. Ей это почти удалось, но я вывернулась, закрыв телефон телом, откинула крышку унитаза и бросила его туда. Сентябрь присвистнула, провожая его взглядом. Неприкольно, Июль-пчелка.

Остаток ночи помнится размыто, нечетко. Мама забралась на один из старых столов паба и произнесла очередную речь, сказав, что не напишет ни одной книги без Сентябрь и меня. Кто-то завопил: так держать, Шила.

Часа в два-три ночи мама купила нам хрустящую картошку в забегаловке по пути домой. Улицу освещала луна. Я думала о затмении / пешеходной зебре / бассейне, в который упала, ударившись головой. Сентябрь болтала о том, как прошел вечер, мама смеялась, закидывая голову, а картошка сочилась уксусом, и телефон пропал. Потом я лежала без сна и в какой-то момент включила свет. Сентябрь забралась ко мне в постель и спала, закинув обе руки над головой, а ее ноги занимали большую часть кровати.

В школу мы приехали с опозданием. Мама медленно вела машину, в солнечных очках, с похмелья, и пила кофе из термоса. Я взяла Сентябрь за руку и попыталась без слов рассказать ей о том, что случилось, но она меня игнорила. Она все еще злилась за телефон, ведь это она предложила, чтобы он был у нас на двоих. Я смотрела из окна.

Я только хочу, чтобы кончился этот чертов дождь, сказала мама. Дом уплывет вместе с моими любимыми девочками.

Дорога перед школой была запружена машинами, так что мы вышли и пошли пешком. Я чувствовала ток в пальцах. Мне было не по себе, как при несварении. Я снова взяла Сентябрь за руку, и тогда она, должно быть, что-то почувствовала, потому что повернулась и посмотрела на меня.

В чем дело? Июль-пчелка?

Я покачала головой. Перед школой ждали другие девочки, они смотрели на нас, шушукаясь о чем-то, и рты их были широкими темными органами, вылезавшими из кожи.

Что, Июль? Сентябрь спросила на входе, но не успела я сообразить или ответить, как мы уже были внутри. Все стояли, уставившись в свои телефоны. Кто-то увидел нас, и я услышала свое имя, повторяемое разными голосами. Сентябрь переменилась в лице. К нам проталкивалась учительница с потными кругами под мышками, она махала на нас руками, выпроваживая из школы, но я успела увидеть – через плечо, – как кто-то показал мне экран своего телефона. Я не узнала круглое лицо на нем и голую грудь с сосками, торчавшими, как перевернутые восклицательные знаки. На заднем плане виднелась верхушка смывного бачка, а девушка была одета в мое платье. Каждое лицо смотрело на меня хмурой маской в резком свете коридора. Я почувствовала себя так, словно мне в уши, и нос, и рот напихали что-то вроде поролона, который разбухал, напитываясь влагой, у меня под кожей; зубы заболели, словно я укусила что-то очень холодное. Сентябрь взглянула на фото и посмотрела прямо на меня.

5

Мы не ходили в школу неделю, и день за днем я видела, как Сентябрь все сильнее злится, как она поглощает еду, почти не дыша. Она придумывала многосложные эпитеты для Лили, Кирсти и Дженнифер: ведьмыдраные, вонючкислюнявые. Я двигалась в оцепенении, от кровати к дивану и назад, а Сентябрь вертелась вокруг меня как собака, кипя от бешенства. Мама заходила в комнату и предлагала посмотерть какой-нибудь фильм, а Сентябрь так зыркала на нее, словно ей тоже следовало держаться от нее подальше, остерегаться. По ночам я просыпалась и видела маму в нашей комнате, сидящей на стуле у окна, глядя на улицу или на нас, спящих. И я поняла, что она могла приближаться к нам только тогда, когда спала Сентябрь, зубами к стенке. Она все время спрашивала, как я себя чувствую, как мои дела. Я не хотела говорить об этом, не хотела вносить какую-то определенность. На меня накатывали волны осознания, принося глубинное беспокойство, непривычно огромное.

* * *

За день до возвращения в школу Сентябрь сказала, что мы прогуляемся, и мы пошли в центр и слонялись по магазинам. Я волновалась, что нам встретятся люди из школы, так что она нацепила на меня кепку и солнечные очки, и мы шли, взявшись за руки и размахивая ими. Мы заходили в магазины одежды и трогали все, что могли, ощупывая блестки, мягкие бархатные складки. В «Бутс» мы украдкой красились помадой, прячась за прилавками. Распыляли духи в воздухе и входили в пахучее облако. Я так и видела, как в залитых светом проходах сгущается завтрашний день, рядом с дезодорантами и шампунями. Все, кто видел фото, будут там, и, что еще хуже, там будет Райан. Могло такое быть, что он не видел фото? Может, он заболел и не ходил в школу. Сентябрь капнула духами мне на шею и запястья, сказав, эти мне нравятся, а потом положила флакон в карман моего пальто и вывела меня из магазина, подталкивая сзади.

Был понедельник, и я понимала, что Сентябрь не собиралась спускать это на тормозах. Она была такой злющей, что у меня гудела голова от ее коварных мыслей. Мама, должно быть, тоже это чуяла, потому что остановила машину и повернулась к нам.

Это было ужасно, сказала она, но это прошло. Давайте оставим это. Она смотрела на нас обеих, но я понимала, что она обращается не ко мне. Сентябрь резко открыла дверцу, взмахнула ногой и была такова.

* * *

Все стало еще хуже, чем раньше. Я так привыкла сливаться со стенами, что люди меня словно не замечали. Но теперь все изменилось – эта фотка то и дело всплывала; кто-то распечатал ее и налепил на шкафчики в учительской, кто-то еще разослал по всем школьным компьютерам, так что она выскакивала всякий раз, как мы открывали почту. Я все время плакала в классе и выходила в туалет, а Сентябрь меня успокаивала. На фото я себя не узнавала и иногда была почти готова поверить, что там вовсе не я; только потом кто-нибудь показывал на меня, и все возвращалось. Мой очумелый взгляд под вспышкой, мои груди. Вот почему я плакала. Потому, что никто, кроме Сентябрь, не видел меня такой с тех пор, как я была ребенком.

Райана вызывали в кабинет директора. Он повсюду нам встречался, вспыхивая ожогом в бледно-желтых школьных холлах, в конце коридоров или на выходе из классов, в которые мы заходили, и в спортзале, со своими тощими ногами, торчавшими из шортов. Конечно же, он видел фотку и, конечно, знал, что я сняла ее, думая, что переписываюсь с ним. Раньше он, вероятно, даже не замечал меня, зато теперь заметил.

Каждый, кто хоть что-то знал, понимал, что он тут ни при чем. Это было ясно по тому, как расхаживала Лили и две другие девчонки. По тому, как они смеялись всякий раз, как я входила в класс. Как-то утром Кирсти пришла в школу, наклеив эту фотку себе на грудь. Занятия еще не начались, и за окнами был туман. Мы сидели в общей комнате, ожидая линейки. Райан стоял, прислонившись к шкафчику, сложив руки, и посмеивался чему-то, что кто-то сказал ему. Кирсти шла, перекинув блейзер через руку, а ее волосы были уложены колечками, в духе принцессы Леи. Фотка была приклеена клейкой лентой к ее белой футболке и все время отклеивалась, так что она придерживала ее пальцами с зелеными ногтями. За ней я увидела Дженнифер и еще нескольких девочек, хихикавших, сгибаясь пополам, и другие люди оборачивались на них. Я крепко закусила пухлую мякоть нижней губы и повторяла: не надо не надо не надо. Злоба прорезала Сентябрь лицо, словно осколки. Она стала вставать со скамейки. Я безотчетно потянулась за ней в смятении. Она отмахнулась. Взгляд Кирсти переместился на нас и опасливо остановился на Сентябрь, словно она начала сожалеть о своем решении. Сентябрь схватила Кирсти за волосы и потянула ее голову к полу, а Кирсти визжала и царапалась. Это была борьба за власть, Кирсти кричала («Отпусти, шлюха ебанутая»), и все полезли в драку. Райан с несколькими друзьями залез на бильярдный стол и стал смотреть. Полкласса устроили махач, мутузя друг друга, хватая Сентябрь за волосы и руки, бросаясь на меня. Я чувствовала, как мои ребра распирает крик, грозя прорваться наружу. Вмешался учитель, но ему разбили нос. Сентябрь оттащили от Кирсти, и та бросилась на нее, размахивая кулаками. Я закрыла лицо руками и сжалась в комок.

* * *

Их отстранили от занятий на три дня, а я не хотела в школу без Сентябрь. Мама меня не заставляла. Сентябрь сидела за кухонным столом с задумчивым видом, пила кофе и делала домашку, которую присылали из школы. Я не могла спать, и она не спала со мной. Мы играли в «Сентябрь говорит» и в прятки, как дети в темноте, рыская по комнате на четвереньках, обтирая лицами пыль за диваном. Она все время говорила: я этого так не оставлю. Я не знала, что она имела в виду, и боялась спрашивать. Она уже вела себя так раньше, в отместку или от злости, и это не приводило ни к чему хорошему. Как-то раз, когда мы были совсем детьми, одна девочка украла мою сумку, и Сентябрь приклеила ей руки к столу. В те моменты, когда мама с ней не соглашалась, у нее появлялся такой же взгляд.

Я думала о других вариантах, других выходах. Мы могли уехать и никогда не возвращаться. Могли поменять имена, чтобы никто нас не узнал. Мы втроем могли уехать в Исландию или Мексику. Я была почти готова сказать ей это, но всегда что-то меня останавливало. Я то и дело забывала о случившемся, а потом опять вспоминала, и меня обдавало холодом.

Я знаю, что мы можем сделать, сказала она как-то после полудня. По радио передавали, что ураган, которому дали имя Реджина, двигался по стране в нашу сторону. Сентябрь постучала пальцами по окну, на улице было ветрено. Ты помнишь то место у старых теннисных кортов? Тот стремный навес.

Мы бывали там пару раз, когда только пошли в школу и искали место, чтобы прятаться. Тогда там еще изредка играли, но навес уже прогнил и порос мхом, а за много лет вокруг разрослись деревья и закрывали корты от поля. Теперь там уже никто не играл. Сентябрь включила лампу у кровати. Свет, казалось, рикошетил от ее глаз.

Я подумала, может, мы пойдем туда и скажем Лили и другим прийти.

Я ничего не сказала.

Что думаешь?

Я молчала.

Ну же. Не страдай, сказала она. Мы вытащим их на встречу с нами, и я с ними поговорю подальше от остальных. Сделаю им внушение.

Я не страдаю.

Страдаешь.

У меня было тухло во рту. Это хорошая идея.

Я знаю, сказала она. Так, я спрошу их завтра?

О’кей, сказала я.

Что ты сказала?

О’кей, сказала я громко.

Все вело нас к тому: старые теннисные корты, залитые водой после ливня, наши грязные ноги и руки, древние прожекторы, стонущие под порывами ветра. Сентябрь просвистела мотив крысолова, подзывая меня, и я услышала его, несмотря на рев ветра и дождь. Стоя в кухне, я смотрела, как она сунула в карман мамин острый нож для шинковки лука, а затем выставила подбородок в мою сторону – подумай дважды, прежде чем что-то сказать. На теннисном корте упало дерево – упало же? – подмытое ливнем, образовав укромное место. Я слышала сирену «Скорой», смягченную шумом дождя. Мамины руки на руле с побелевшими костяшками. Сентябрь сказала мне на ухо, что я ничего не могла изменить и все должно было случиться так, как случилось. В воспоминаниях все в тумане. Девочки, собравшиеся на разворотном круге, выглядели испуганными. Но по большому счету я не поняла, из-за чего вышел такой сыр-бор. Мы нагоним на них страху. Вот и все, что на самом деле случилось, сказала Сентябрь. Мы нагнали на них страху.

После этого я с чем-то слегла. Не с обычной простудой, как это бывало со мной каждую зиму и вплоть до промозглой весны, а с чем-то посерьезней. Меня часто тошнило зябкими утрами, и я выблевывала все, что съела на ужин, а кожа на руках и задней стороне ног покраснела и стала зудеть; иногда она так сильно шелушилась и чесалась, что я просыпалась ночью и расчесывала себя до крови. У меня была слабость, а таблетки, которые прописал врач, только усиливали ее, делая меня раздражительной, часто заторможенной.

Мы заключили соглашение. Еще в Оксфорде. Рука в руке, стоя перед зеркалом, чтобы наши отражения засвидетельствовали, что мы сдержим обещание. Мы все выдержим, что бы ни случилось. Сентябрь стояла рядом со мной, но все равно мне казалось, что моя рука сжимает пустоту. Я сжимала и сжимала руку. Июль, сказала она, ты обещаешь? Я была готова пообещать ей все, что угодно. Июль, сказала она, послушай меня. Мы никогда не нарушали того, что обещали друг другу.

6

Что-то нависло надо мной, пока я спала. Я не могу открыть глаза. Чувствую дыхание на своем лице, горячее, и что-то вроде кулаков трет мне грудь. Я пытаюсь заговорить, позвать Сентябрь, но не могу пошевелиться, мои руки и ноги скованы. У меня получается приоткрыть один глаз, все размыто. Надо мной нависла фигура, низко склонясь, я почти узнаю лицо, но затем все темнеет, и больше никого нет.

Мама спускалась ночью и оставила нам кастрюлю чили на гарнир, выложив сверху сердечко листьями кориандра. Сентябрь нюхает это и отказывается есть. Я накладываю миску почти до краев, смотрю, как она вращается в микроволновке, а потом запихиваю в рот, обжигая небо. Ем вторую миску, едва прикончив первую. У меня болит грудь, проступают синяки. Их очертания меня пугают, растопыренные, словно пальцы. Я хочу спросить Сентябрь, но она, похоже, ушла в себя. Она открывает наши профили на нескольких форумах, на которых мы уже бывали, и мы смотрим, что у нас нового, и видим несколько сообщений. Иногда мы рассказываем друг другу истории об этих воображаемых женщинах, придуманных нами. Мы думаем о том, что они делали в школе, с кем дружили, чем занимаются на выходных. Мы представляем отдельные сцены из их жизней: как они спасли кошку, отдыхая в Греции, какую самую вкусную еду они ели. Я нервничаю, заходя на сайт, притворяясь не собой, думая о возможности того, что нас вычислят. Иногда мы притворяемся мужчинами, и это проще, учитывая, кто мы есть. Притворяться кем-то другим – это как носить одежду, которая тебе не впору, рукава натирают руки, пояс сползает.

Что-то не так с Интернетом. Наш экран заполняют всплывающие окна, и ноутбук издает низкое, унылое гудение. На сайтах, куда мы хотим зайти, пропадают целые куски, фотографии грузятся криво, предложения обрываются на середине. Мы упорствуем до последнего, и в результате все наши вкладки разом закрываются, и нас выбрасывает на черный экран.

Вирусы – это призраки Интернета, говорит Сентябрь, а затем, втянув голову в плечи, бормочет: бля, бля, бля. Пойдем на пляж.

Мы стоим какое-то время под дверью маминой спальни. Я прикладываю ухо к дереву и, кажется, слышу, как она там движется, почти как грызун, скребущийся за стеной. Я слышу, как карандаш чертит по бумаге. Если она работает, тогда все будет отлично. Незадолго до того как мы уехали из Оксфорда, она как раз начала новую книжку. В ней мы с Сентябрь плывем в лодке на остров, покрытый снегом, хотя стоит середина лета, и пытаемся вернуть туда тепло. Если она работает, возможно, она сможет простить нас. Но после первых движений я больше ничего толком не слышу.

Ну же, говорит Сентябрь, мы оставим ей записку.

Хотя в итоге мы даже этого не делаем. У задней двери стоят большущие резиновые сапоги, в которые мы всовываем ноги. Сентябрь выходит к фасаду дома, руки в боки, задрав подбородок к небу, налитому стальной синевой. Что-то у нее висит на шее, раскачиваясь вместе с ней. Бинокль. Я не видела, как она брала его из дома.

Зачем ты взяла это?

А ты как думаешь зачем? Говорит она, кружась, и ее голос искажается, взмывая.

Я помню, как-то раз мама пришла с вечеринки в доме подруги, она была навеселе, сделала нам горячий шоколад на кухне. Она стала рассказывать нам об отце и об этом бинокле, который был у него с детства, как он был помешан на нем, как психовал, если видел, что она его трогает. Как на него иногда находило, он вешал бинокль на шею и шел охотиться на птиц. Так он это называл – не смотреть, а охотиться. Он возвращался взвинченным, что-то тараторил. Я представляю, как он стоит за одним из окон над нашими головами и смотрит на нас в свой бинокль. Он совсем юный, даже моложе нас, и на влажной коже вокруг его Сентябрьски-голубых глаз видны красные отметины от бинокля.

Сентябрь шагает по тропинке, ее икры выскакивают из широких голенищ сапог. Я спешно догоняю ее, и несколько шагов мы идем нога в ногу, плечо к плечу.

Смотри, показывает Сентябрь. На горизонте прыгают холмы, но там, вдалеке, полоска моря. Сейчас конец мая, и солнце печет нам головы, пахнет прогретой землей. На меня то и дело накатывает нерешительность, словно я ступаю – вслепую – на край ямы. Иногда я пытаюсь упираться, наливая руки тяжестью, но Сентябрь все равно тащит меня за собой. Я думаю, как мама выходит из спальни и видит, что нас нет. Она вполне может решить, что мы сбежали, покинули ее навсегда. Мы набираем скорость, выкатываясь с дороги в поле, в густую, острую траву, режущую чуть не до крови. Сентябрь замедляется, приставляет бинокль к глазам и закидывает голову, глядя прямо в небо.

На что ты смотришь?

Она не отвечает.

Я двигаюсь дальше, в сторону дюн. Сентябрь позади меня издает разные звуки, щелкает, выкрикивает позывные, бормочет заклинания, выдуманные слова. Море, словно масло в белой пленке. К пляжу сбегает дорожка. Я снимаю сапоги – земля влажная и холодная, а потом горячая и сухая.

Я оглядываюсь; в песчаной низине за мной никого. Я бреду на вершину дюны и высматриваю Сентябрь. Впереди что-то виднеется, очертания какого-то строения на дюне, домика на сваях, торчащих из песка. Я различаю низкое окошко без стекла, едва ли толще моей ладони, идущее по всей ширине домика. Там кто-то внутри, смотрит на меня. Я не знаю, кто это, но это не Сентябрь. Я сажусь на корточки, сжимаюсь в комок. Луч узкого окна держит меня на месте. Дверь сбоку медленно открывается наружу. Я понимаю, что, кто бы оттуда ни вышел, он все объяснит мне о том, что случилось на теннисном корте.

Что ты делаешь? Кричит Сентябрь. Она высовывается из будки, держась за деревянную дверную раму. Бинокль висит у нее на шее, покачиваясь над землей. Что ты там делаешь? Иди сюда.

Нет, говорю я и вижу, как мое несогласие уязвляет ее; это мне еще аукнется.

Это будка, чтобы наблюдать за птицами. Я, кажется, видела журавля. Или цаплю. Иди сюда.

Я думала, мы идем к морю, говорю я. Так ты сказала. Мы идем к морю.

Я с трудом распрямляюсь и иду вниз по склону, поскальзываясь, прочь от будки, к морю. Сентябрь позади меня кричит и смеется. Склон крутой, и я соскальзываю на спине к длинному пляжу, на который набегают ледяные волны. Сейчас отлив, и на песке всякий мусор и коряги. Я поднимаюсь на ноги и пробегаю остаток склона, а Сентябрь за мной, вереща. Мне лучше, когда я не вижу будку. Сентябрь обхватывает меня со спины, и я думаю, что, может, она простила меня.

Мы бороздим пляж вдоль и поперек. Солнце периодически выглядывает и бросает длинные тени на россыпи гальки, ложится нам на плечи. Но в основном дует сильный ветер, забрасывая песком наши голые ноги, закидывая нам в рот соленые волосы. Сентябрь ложится, и я ее закапываю, присыпая каждую конечность по очереди, а потом принимаюсь за торс. Она выглядит как морское создание с волосами из песка.

Кто-то идет, говорит она. Я поворачиваюсь против ветра и всматриваюсь. На другом краю пляжа фигура бредет по откосу скалы. Некто в оранжевом анораке.

Уйдем? Говорю я, но Сентябрь не слышит, а если слышит, не отвечает. Фигура приближается, и я уже вижу мужское лицо, различаю цвет волос, ярких, как его куртка. Пляж лижут волны.

Эгей, кричит он нам, пока не подходит достаточно близко, и тогда останавливается. Привет. Я различаю в его голосе, как мне кажется, местный акцент, а сам он наш ровесник или чуть моложе, обе руки по запястья засунул в карманы, рот широкий.